Маленький закуток Спасса давно утонул во мраке. Свет из соседних помещений лениво пробивался сквозь щели перегородки, словно нехотя, лишь намекая на своё присутствие. Полночь была уже близка, но ни майор, ни атаман со своей свитой и женщинами даже не думали о сне. В главном зале вокзала гулянье набирало обороты, переходя в фазу безудержного веселья. Однако причиной бессонницы Константина был не шум.

Он вновь и вновь прокручивал в голове место смерти двух человек, пытаясь уловить нечто важное. С утра отправили мужиков искать ёлку, но двое так и не вернулись. Позже их нашли мёртвыми. На первый взгляд — банальная бытовая ссора: один застрелил второго, а затем сам сорвался с пятого этажа. Однако всё выглядело… неправдоподобно.

Чутьё подсказывало Спасскому, что в этой истории не обошлось без посторонних рук. Теперь он лежал на жёсткой койке, вглядываясь в высокий, сводчатый потолок, и пытался вспомнить каждую деталь. Уже днём, осматривая место происшествия, он ощутил тревожное предчувствие.

— Гвоздь, — нахмурившись, он снял солнцезащитные очки и пробормотал, не отводя взгляда от потолка, — ты хоть что-нибудь в этом понимаешь?

— А что тут понимать, Константин Семёнович? — спокойно отозвался Денис, разглядывая застывшее внизу тело. Мужик лежал, раскинув руки, в позе, которая больше подходила для манекена, чем для мертвеца. — Они что-то не поделили, Воеводин застрелил Кузьмина, а потом… либо случайно, либо…

— Либо не случайно? — мягко подхватил Спасс, внимательно глядя на бородатого помощника.

— Совершенно точно, — кивнул Гвоздев, но высказал явно не то, что вертелось у него в голове. — Иван мог сам спрыгнуть вниз.

— Э-э-э… Почему?

— Испугался содеянного, — неуверенно пожал плечами Денис. — Решил свести счёты с жизнью.

— Э-э-э… — протянул майор, медленно поворачивая голову в его сторону. — Ты хочешь сказать, что среди наших мужиков есть такие, кто при каждом убийстве бросается вниз головой?

— Нет, конечно, — замялся Денис. — Просто… это выглядит правдоподобно.

— Вот именно, — с нажимом произнёс Спасс. — Выглядит. Но только для того, кто хочет, чтобы мы в это поверили.

Майор сел на кровати, сцепив руки в замок.

— Иван убивал и раньше. Неужели он, старый матерый волк, вдруг решит прыгнуть вниз только потому, что пустил пулю в коллегу? Смешно. У нас, конечно, после Третьей мировой депрессия зашкаливала, каждый второй лез в петлю или шагал в пропасть. Но прошло двадцать лет. Те, кто мог убиться, уже убились. Остались только те, кто слишком упрям, чтобы просто взять и сдохнуть.

Константин мрачно усмехнулся.

— А значит, кто-то пытается нам запудрить мозги. Вопрос — зачем?

— Тогда это просто случайность? — медленно повторил Денис, словно пытаясь сам себя убедить.

— Ты так думаешь? — Спасский прищурился, внимательно наблюдая за ним. — Вот скажи, Гвоздь, ты часто падаешь с пятых этажей? Случайно…

— Я?.. — Денис нахмурился, задумавшись, и слегка замялся. — Не часто. Но… на то она и случайность, что может случиться с каждым. Сейчас середина зимы, снега всё нет и нет, зато весь город — один сплошной каток. В зданиях окон давно нет, ветер пронизывает насквозь, внутри тот же лёд… Так что упасть — запросто.

— Да… — неожиданно кивнул Спасс, соглашаясь. — Любой может.

Он резко поднялся.

— Пойдём, посмотрим их ещё раз.

Денис пожал плечами, безразлично пропуская его вперёд. Для него всё было очевидным: трагическая случайность, ничего больше. Спасский же задержался у двери, проводя пальцами по входным пулевым отверстиям.

Зачем Иван расстреливал Михалыча через дверь? И зачем истратил целый рожок? Достаточно одной пули… Непонятно.

Даже не просто непонятно — неправдоподобно. Люди, живущие в условиях дефицита оружия и боеприпасов, не станут тратить патроны попусту. Если для убийства достаточно одного выстрела, Иван, с вероятностью в сто процентов, использовал бы одну пулю. Или вообще просто вытолкнул бы Михалыча через балкон. Здесь и оружие не нужно — человек рухнет вниз, переломается, и доживать ему останется недолго. Странно.

По площадке разбросаны ёлочные иголки. Откуда? Мужики нашли ёлку и тащили её в орден? Но не могли же они найти её на пятом этаже! И уж точно не могли из-за неё разругаться до смертоубийства…

«Всё страньше и страньше…»

Если ёлку нашли внизу, зачем тогда они поднялись сюда? Может, заметили кого-то? И этот кто-то… Стоп. Допустим, их подстерегли свои же. Убили. Ради ёлки?! Чушь.

Гришин и Сечин тоже вернулись с ёлкой. Они были в том же районе, что и Кузьмин с Воеводиным. Совпадение? Возможно. Но если они столкнулись, то либо пришли бы вместе, либо разошлись. Не стали бы убивать друг друга ради какой-то чёртовой ёлки. Тогда что?

Тело Ивана лежало лицом вниз. Денис с усилием перевернул тяжёлое тело на спину, а Спасский в это время думал о странных, почти мистических совпадениях.

Для неверующего человека случайности не существовали. Если Бог — лишь выдумка, то не могло быть и судьбы, и рока, и проклятий. Всё должно иметь причину, простую и рациональную. А значит, если объяснения нет — его просто нужно найти.

Если исходить из того, что мужики — идиоты, то можно просто закрыть глаза на то, как по-идиотски они погибли. Но ведь так не бывает! У всего есть причина, даже у самых нелепых случайностей. Падение с лестницы, случайное скольжение, неверное движение — всё это не просто хаотичный набор событий, а закономерный итог цепи решений и обстоятельств, ведущих к трагедии.

И эту цепь Спасский намеревался восстановить.

Даже если принять версию Дениса — что двое идиотов в порыве ярости уничтожили друг друга, словно дикие звери, — всё равно оставался вопрос: почему именно так? Почему здесь и сейчас? И почему вся эта сцена до боли напоминает плохую инсценировку?

Когда Денис перевернул окоченевшее тело, широко открытые, застывшие глаза Ивана мутным, пустым взглядом уставились прямо в лицо Спасскому. Казалось, мертвец беззвучно задавал вопрос: «За что?»

Несколько секунд Константин молча вглядывался в это окаменелое выражение ужаса и недоумения. Затем перевёл взгляд на Гвоздя.

— Ты удивляешься, когда убиваешь?

— Что? — не сразу понял Денис.

— Когда ты кого-то убивал, ты удивлялся? — перефразировал майор.

— В смысле? — Боец нахмурился, пытаясь уловить ход мысли Спасского.

— Ну вот, допустим, ты собрался кого-нибудь прикончить. Как ты на него смотришь? Злобно? С ненавистью? Хладнокровно? Или… удивлённо?

Денис хмыкнул, качая головой:

— Как угодно, только не удивлённо.

— Вот и я о том же, — тихо пробормотал Спасский.

Он ещё несколько долгих секунд вглядывался в застывшие, словно вырезанные ножом, треугольники бровей, в мутные, остекленевшие глаза. Что-то в этом лице было не так. Как будто Иван даже перед самой смертью не понял, что с ним происходит.

— Ладно, посмотрели на убийцу, теперь глянем на убитого.

Они обошли здание. Ветер, режущий, как бритва, пронизывал до костей. Зима уже который месяц не знала пощады.

Михалыч лежал на спине, уставившись в небо таким же пустым, непонимающим взглядом. В уголке губ замёрзла тонкая нить крови, на ноздре застыл багровый пузырёк. В свете уходящего солнца его кожа искрилась инеем, словно он превратился в ледяную статую. На его серой, потёртой фуфайке чернели рваные пулевые отверстия.

— Ну вот, — подытожил Гвоздь, потирая руки в тёплых кожаных перчатках. Температура стремительно падала. Скоро даже самые тёплые вещи не спасут от холода. — Его явно убили. И кто, если не Иван?

Он повернулся к майору:

— Пойдёмте уже, Константин Семёнович. Дело тухлое. Посрались и порешили друг друга…

Но Спасский не двигался с места. Его не покидало ощущение, что он смотрит на хорошо разыгранную сцену. Только актёры в ней — настоящие мертвецы.

— Э-э-э… Не! Не торопись, Гвоздь, — остановил бородача Спасский. — У всего сущего есть порядок. У всего! Даже если маньяк убивает своих жертв беспорядочно, сначала он сходит с ума. У всего есть причина.

— Ну и что? — недовольно буркнул Денис, поднимая воротник. Ночь стремительно превращала улицу в ледяной ад, и ему меньше всего хотелось торчать здесь.

— А то, что и у этой глупой расправы должна быть причина.

— Нам-то что? Убили себя, ну и пусть…

— Э-э-э… Не скажи! — Спасский покачал головой. — Поняв причину, мы восстановим порядок. А порядок открывает суть вещей.

Он кивнул в сторону Ивана:

— Нам надо посмотреть на тело.

— Ну-у-у… вы же смотрите, — непонимающе отозвался Гвоздь.

— Надо снять одежду…

— Что? — Денис резко выпрямился, глядя на майора так, словно тот предложил ему сожрать мертвеца.

— Давай-давай, — подбодрил его Спасский. — Срезай фуфайку. К вечеру зальёшь все ужасы батюшкиным самогоном.

Гвоздь скрипнул зубами, но подчинился.

Теперь, лёжа в темноте своей тесной комнатушки, Спасский вспоминал именно этот момент. Голое, покрытое инеем тело Михалыча, обезображенное круглыми, чернеющими ранами. Но выглядели они странно… слишком аккуратно, словно нарисованные.

Именно это ощущение не давало покоя. Почему кровь не залила одежду? Почему из дыр вытекло так мало крови? Ответ пришёл, как пощёчина: выстрелы прозвучали уже после смерти!

Кровь не потекла, потому что сердце уже не гнало её по венам. Поэтому раны казались нарисованными, неестественными, словно налепленными на тело, как чужие татуировки. Как он не понял этого раньше?!

Этот факт рушил всю официальную версию. Если Михалыч был мёртв ещё до выстрелов, значит, Иван сначала вытолкнул его в окно, потом зачем-то стрелял в падающее тело, затем расстрелял дверь… а после упал сам? Или прыгнул?

Нет. Это бред. Полный, безоговорочный. Беспорядок. Спасский ненавидел беспорядок. А значит, ему придётся докопаться до истины. Порядок должен быть везде.

Без него не бывает чётко выверенной цепи логичных событий, в которой причина приводит к следствию. Без порядка мир рушится, превращаясь в хаос, где нет смысла, нет логики, нет даже Бога.

Да, Бог. При чём тут Он? А при том, что нелепая, абсурдная смерть Михалыча и Ивана напомнила Спасскому кое-что из прошлого.

Если человек решается на что-то, он не станет изобретать велосипед. Он просто сделает это. Как сделал когда-то сам Константин. Он оценил ситуацию, принял решение, выполнил задуманное — и точка.

Но люди любят пересказывать чужие истории, дополнять их своим пониманием. Любят осуждать, уверенные, что знают, как было на самом деле. Гордо выплёвывают в лицо: «Я бы сделал иначе! Я бы поступил правильно!»

Но случившееся с одним нельзя полностью перенести на другого.

Мысли отступили назад, в прошлое. Злополучный день. Они с семьёй поднимаются на холм, к белой гавани надежды, к храму их будущего — Успенскому собору во Владимире. Черные фигуры монахов уже ждут у входа. Ветер терзает их рясы, рвёт ткань, но они неподвижны, как каменные изваяния. Чёрное и белое. Слишком резкий контраст. Слишком яркое предзнаменование.

У Спасского засасывает под ложечкой. Страх. Он скользит липкими пальцами по позвоночнику, сжимает сердце ледяным обручем. Бежать? Поздно. Обойти Владимир стороной? Невозможно. Белый маяк веры манит путников — и в итоге затягивает их в бездну. Навсегда.

— Зачем я это сделал?..

Вопрос. Извечный.

Но на Константина он не действовал, как на обычных людей. Совесть не хотела просыпаться. Терзания всегда отходили на задний план, уступая место холодному, расчётливому разуму. Только образы прошлого — как сейчас — могли вырваться из глубин памяти, окутать его на миг, затянуть в забытый мир.

Такой далёкий. Такой беспорядочный.

Соборная площадь. С высокой треугольной стелы невозмутимо взирают каменные лица мужчин — то ли колхозников, то ли рабочих. В руках одного — маленький, игрушечный трактор. За памятником, выстоявшим в последней войне, прячутся его жена и дочери. А сам он поднимает старое охотничье ружьё. Ружьё, что не раз спасало их в путешествии по разрушенной России.

Он знает, что шансов нет. Против десятка монахов в чёрных рясах, с оружием в руках — от АКСУ до вил — его дробовик ничего не решит. Но всё равно поднимает его. И гаркает, зычно, с угрозой:

— Стоять! Иначе кто-нибудь вознесётся к Богу!

Монахи окружали их, безмолвно, неумолимо, как волки на загнанную добычу. Чёрные хламиды сливались с вечерними тенями, а на лицах читалось не то спокойствие, не то безразличие. Когда круг замкнулся, Спасский поднял ружьё и выстрелил в воздух. Эхо рванулось между стенами древнего города, отразилось от каменных фасадов, затерялось в свинцовом небе. Один из монахов, остановившись в нескольких шагах, хитро прищурился:

— О каком Боге ты говоришь, мужик?

Константин держал их в прицеле, но краем глаза посматривал на семью. Жена крепче сжала нож, готовая в любую секунду ударить. Но кого? Их? Себя? Он не был уверен.

— А что, их много? — буркнул Спасский. Монах усмехнулся.

— Ну, до войны их было море. А сейчас, кажется, ещё больше. У нас — настоящий. У тех, кто по деревням прячется, — бог урожая и плодородия. У нефтяников в Ярославле — нефть. У варваров с западных равнин — ветер свободы. В Москве — целая куча. Кто-то верит в Великого Червя, кто-то — в Великую Мать.

Спасский невольно скривился.

— А разве Москву не вырвали с корнями, словно спрута, что присосался к земле? Мне говорили, что зла в этом городе больше, чем во всей России вместе взятой.

— Да кто ж её разбомбит, — монах развёл руками, по-прежнему улыбаясь.

— Москва? — Константин не понял шутки, но в словах мелькнуло что-то знакомое.

— Кто ж её тронет? Она же памятник.

— Памятник?

Монах кивнул, теперь уже серьёзно.

— Там столько богов, что хоть один да окажется настоящим.

— Должен, — пожал плечами Спасский. — Но есть хоть один, кому не наплевать на Землю? Иначе зачем всё это?

Он резко махнул рукой, обводя вокруг себя разруху, кости цивилизации, остатки мира, погребённого под пеплом Третьей мировой. Монах задумчиво покачал головой.

— Наказать людей за гордыню и неверие? Дать уцелевшим повод верить?

— После такого уже никто не поверит, — прошептал Спасский. А затем, громче, для всех:

— Не приближайтесь, а то они убьют себя!

Монах медленно поднял руки, жестом останавливая остальных. Но никто не опустил оружие.

— Зачем торопиться и делать это своими руками? — его голос звучал почти ласково. — Зачем брать на себя такой грех?

Он сделал едва заметный шаг вперёд.

— Мы можем помочь вам уйти. Ни боли. Ни страха. Ни следа на душе. И руки будут чисты. И совесть.

Майор не ожидал такого. Он думал, их возьмут в плен, заставят работать, использовать по своему усмотрению. Но ошибся. Этим людям жизнь пленников не была важна. Не была нужна.

— Э-э-э… — Спасский медленно качнул головой. — А варианты, где никто не умирает, есть?

Монах кивнул, склонив голову, будто задумался.

— Есть. Один. Но он угоден только нашему Богу. Если ты веришь в него… или готов поверить, то другой путь возможен.

Константин взглянул на жену и детей. Лиза крепче сжала нож. Дочки жались друг к другу, как маленькие зверьки, напуганные до оцепенения. Если есть способ сохранить им жизнь — его нужно использовать.

— Какой? — тихо спросил он.

Монах хищно улыбнулся, и в этой улыбке было что-то похабное, липкое. Спасского передёрнуло. Мозг не успел за телом. Палец сам надавил на спусковой крючок. Ружьё щёлкнуло. И не выстрелило. Запахло гарью, едва заметный дымок пополз от ствола. Осечка? Сейчас?! Лицо монаха расплылось в широкой ухмылке.

— Взять их.

Чёрные рясы метнулись вперёд. Спасский рванулся, но его повалили, вдавили в грязный снег. Лиза взмахнула ножом, но её руки выкрутили, загнули за спину. Девочки закричали — тонко, отчаянно. Монах присел рядом, заглянул Спасскому в лицо.

— Надо же! — с едкой усмешкой протянул он. — Всё-таки есть Бог на свете! И, похоже, он не на вашей стороне.

Кто-то дёрнул воротник майора, и ткань врезалась в горло. Константин задыхался, силясь вдохнуть.

— Сейчас мы пойдём в наш храм, — ласково продолжил монах, — и у тебя ещё будет шанс изменить ситуацию.

— Как? — прохрипел Спасский. Он знал ответ прежде, чем его услышал.

— Вспомни Библию, — почти пропел монах. — Вспомни Авраама и его сына, Исаака. Вспомни их историю и прими верное решение.

Спасский онемел. А потом выдохнул:

— Что?!

Он никогда не был верующим. В Бога не верил. В людей — тоже. Но в академии изучал религии. Знал эту историю.

— Смотри-ка, понимаешь! — Монах хлопнул его по плечу, как старого приятеля. — Со знающим человеком проще. Хватит тебе дня, чтобы подумать?

— Но это же… дикость! — взревел Спасский, дёрнувшись в попытке вырваться. Бесполезно. Его держали слишком крепко. Рядом кричала Лиза, дочки всхлипывали, забившись друг в друга. Они уже не пытались бороться, не верили, что можно спастись. Страх пропитал их до костей. Заполнил лёгкие. Господи… Помоги им. Лизе. Шестилетней Ларисе. Трёхлетней Маше. Трём последним и самым тёплым лучикам его жизни.

— Неправда! — почти весело пропел над ухом монах. — Это вам с детства втирали в школах! Вам — поколению нулевых. А нам… Мне вот чуть за двадцать, и знаешь… Вот не вижу никакой дикости в выживании меня и моих братьев, а также их семей. Время сейчас такое — жестокое и ужасное, а значит, средства выживания такие же! Жестокие и ужасные!

— Но вы же священники! — вскричал Константин, стараясь оглянуться на жену и детей, которых тащили где-то позади. Их уже вялые крики и всхлипы пронзали спину Спасского калёными стрелами вины. — У вас Библия! У вас Священное Писание! У вас, блин, заповеди! В самом-то деле!

— Слуша-а-ай! — протянул монах. — Чё ты орёшь-то, словно тебя убивают? Нет же ещё! Нет! Не убивают пока! А ведь ответ на твой вопрос прост. Любая религия подстраивается ко времени! Ты знаешь, сколько раз переписывали Библию? Во-о-от! И я не знаю! Но постоянно! И лишь для того, чтобы соответствовать духу времени. Первые варианты, думаю, были много жёстче, последние — терпимей к разного рода меньшинствам. И только Третья мировая дала право служителям Бога изменять Библию так, чтобы не осталось на Земле больше ни одного нечестивца!

Разве это неправильно? Разве неверно? Сколько тысяч лет церковь пыталась образумить людей? Две тысячи! ДВЕ ТЫСЯЧИ! Только вдумайся! За это время люди могли создать удивительный новый мир. А чем занимались? Войнами, войнами, войнами! Из века в век одними войнами! И скажи, разве они не читали Библию? Читали-читали.

Библия — самая популярная книга в мире до Катастрофы. Даже тиражи подсчитать невозможно. Вот и скажи, разве мы не вправе теперь чуть-чуть поменять религию, чтобы убрать всю людскую гниль, пока она не распространилась и не захватила, как раньше, каждый свободолюбивый ум?

— Э-э-э… — протянул Константин. В его положении очень трудно было не согласиться с доводами монаха. Возразит — и всё. Конец. Не только ему, но и семье. Поэтому Спасский решил потянуть время.

— Думаю… в этом есть некий справедливый посыл.

— Ну конечно есть! — заверил священник. — Конечно есть! Вот ты и твоя жена, заражённые вольными мыслями ещё с довоенного времени. Если вас не остановить, то вы заразите своим вольнодумством много народа! Ведь так?

— Не-не, — замотал головой Константин. — Не заразим! Не заразим! Только отпустите, и мы пообещаем никогда…

— Неправда! — возразил монах мягко, словно поправляя что-то забывшего ребёнка. — Любое обещание держать язык за зубами — чушь! И мы оба понимаем это! Куда бы человек ни пошёл, он везде будет козырять своим мнением, считая его единственно верным! Поэтому!.. — мужчина сделал театральную паузу, и лишь через несколько секунд продолжил: — Поэтому либо вы излечиваетесь от своей ереси путём смерти, что, думаю, никого здесь не устраивает, либо ты проходишь испытание, как Авраам. Естественно, принимать решение будешь ты. Ведь ты у нас тут отец. А остальные… Что ж, они ведь полагаются на тебя? Они будут верить, что ты примешь верное решение! У вас есть сутки, чтобы пройти тест. Идёт?

— А у меня есть выбор? — прохрипел Спасский. Монах отрицательно помотал головой.

В тот день Успенский собор поразил Константина ужасным контрастом внешнего богатства и чистоты с прокопчённым, провонявшим жжёным мясом и убийствами внутренним убранством, где со стен храма сквозь налёт двадцатилетней копоти еле-еле различались древние святые иконы. К Совету Великих Братьев — шести вальяжно усевшихся в креслах в дальнем углу священников — Константина не допустили, а отвели в сооружённую в тёмном углу клетку. Жену и детей поместили в клетку в другом углу.

— Я хочу поговорить с вашими старшими… ну… с этими… — начал упрашивать майор монаха, как только мужчину заперли в клетку, потом для ясности показал на шестерых в креслах. Они не смотрели на происходящее, видимо, неинтересно было, кого в очередной раз приволокли попы рангом поменьше. Главари галдели, что-то обсуждая, и ели блюда с длинного стола перед собой. — С ними, в общем.

— С Великими Братьями Второго Пришествия? — удивился монах. Он стоял рядом с решёткой, когда Константина закрывали. — Не-не! С ними только братья могут разговаривать. То есть ты должен стать братом нам и им, пройти специальный обряд, прежде чем тебя к ним допустят.

— Э-э-э… — замялся Спасский. Время играло против него. В это время Лизу с дочками заперли в другой клетке. Девочки выли на грани истерики, а жена ломала руки и иногда дёргала за прутья, словно это были соломинки, и она могла их поломать. — А кто дал им такое право?

— Они — первые, — пожал плечами монах. — Они здесь всё организовали. Слушайся, и будет тебе счастье…

После этих слов монах ушёл, оставив незнакомого священника дежурить рядом с клеткой. Константин несколько раз со злости пнул толстые прутья решётки и, скрипя зубами от бессилья, уселся на постеленную на полу солому. Осталось придумать, как вызволить близких из западни, куда сам же завёл жену и детей.

Через несколько минут бывший майор не вытерпел и вскочил на ноги, прошёлся туда-обратно по клетке, пиная солому и сжимая от ярости кулаки. Он ничего не мог сделать! Ничего! И ещё… это он виноват во всём! Ведь это он потащил семью из Нижнего за лучшей жизнью. Не сиделось ему, видите ли… Ну, вот и лучшая жизнь подъехала! Просто замечательная лучшая жизнь. В самом красивом храме этой области! На самом высоком холме! В самой вонючей и тесной клетке! И очень-очень-очень недолгая! Завтра она уже и закончится… Вот прямо с утра!

В следующие часы Спасского трясло так, что он не мог подняться, а чтобы не показывать предательского тремора охраняющему его монаху, он обхватил плечи руками и со всей силы сжал кулаки. И всё равно дрожал всем телом. Но это ладно… Пусть думают, что знобит.

А Константин пока… Пока, пока, пока…

Пока надо придумать, как решить предложенную монахом головоломку с Авраамом и его сыном Исааком… Как разгадать эту глупую задачку, сочинённую лишь затем, чтобы смущать простых людей своей нелепостью и заставлять дрожать от страха перед злобными инквизиторами.

Суть в том, что Аврааму, чтобы доказать любовь к Богу, было предложено принести в жертву своего сына Исаака! И этот дурак воспринял предложение всерьёз и принёс бы в жертву родную кровиночку, если бы Бог вовремя не остановил ритуал.

А в чём смысл? Если ты верен Богу, то без колебаний принесёшь в жертву своих родных и близких, а если нет, то откажешься это делать? В первом случае тебе грозит гнев и презрение близких, которых ты собрался убить, а во втором — гнев божий за то, что ослушался!

Но была в этом требовании и лазейка. Из Библии известно, что Бог остановил Авраама, не дал ему исполнить задуманное. А сейчас? Константин крепко выругался! Кто ж так поступает с людьми?! Библия — это одно, а жизнь — другое! Веру можно и потерять, если она будет противоречить твоей любви к близким! Так что же делать? И как у них будет организован глас божий? То есть, как его собираются останавливать перед расправой над женой и дочками? Вон те шесть «Великих» остановят? Или голос из-под купола храма рявкнет и пристыдит Спасского? Как?! Константин даже украдкой посмотрел на своды собора. Где же подвешен динамик «гласа божьего»? Как бы мужчина ни боялся страшной участи для семьи, в Бога он по-прежнему не верил. И после длительного размышления даже уверился, что если он решится на жертву, то его непременно остановят! Что же они, не люди?

А ночью случилось страшное! Разбудил Константина дикий женский крик. Спасский выпрыгнул из тяжёлого сна-забытья прямо к решётке и бросился на неё, словно раненый зверь, почуявший опасность для своих близких. Кричала его жена! Мужчина еле различил в полутьме храма, слегка разбавленной тусклыми звёздочками горевших свечей, тёмные силуэты. Подонки, не обращая внимания на плач детей и яростные вопли Спасского, вытащили из клетки Лизу и бросили на хромированный стол, служивший, видимо, для каких-то ритуальных целей. Сорвали с женщины одежды и… насиловали.

— Отпустите! Суки! За что?! Уроды! Твари! За что?! Да я вас… Уроды! Выпустите меня отсюда! — орал в исступлении Константин и дёргал толстые металлические прутья. Рядом устроился его страж и поглядывал то на происходящее у жертвенного стола, то на бьющегося в ярости мужчину.

— А что ты хотел? — спокойно комментировал он. — Вы же неверные! Пока вы не с нами, вы — грязь! И о вас можно вытирать ноги! А у послушников секса давно не было. Сам понимаешь! Мало сейчас женщин вокруг. Ма-а-ало… — как-то странно и елейно протянул монах, отчего Константину захотелось выть.

— Убью! — прорычал в лицо монаху бывший майор, но мужчина в рясе только рассмеялся и отошёл во тьму, где спокойно уселся на своё место, прислонился к стене и засопел.

— Господи! За что ты нас так? — простонал Константин, глядя вверх. Многие обращаются к Богу, когда им плохо, но это не значит, что он существует. Это лишь означает, что человеку сейчас нужна любая помощь. Он находится на грани безумия и легко может свихнуться окончательно. Спасский обессиленно сполз по прутьям вниз и остаток ночи слушал, как стонет измученная жена. Решение в тот момент он уже принял… Лучше унизиться сейчас, но зато потом, набравшись сил, отомстить, чем гордо умереть и оставить преступников безнаказанными! Он собирался принести в жертву близких, ведь по Библии Бог должен его остановить, а потом, когда семья будет в безопасности, он сможет поквитаться с уродами, заставившими его сделать этот страшный выбор.

Наконец, настало ужасное утро. Страшнее, чем то, восемнадцатилетней давности, которое последовало за днём икс. Вялые лучи солнца еле пробились сквозь витражные окна и проявили лики святых на закопчённых стенах и потолках. Святых, осквернённых людьми и злой, прогнившей религией, которую люди научились менять под собственные нужды.

Константина силой вытащили из клетки, как и его семью. Они стояли напротив, такие испуганные, такие униженные, такие беззащитные… Лиза не поднимала взгляд. Лариса и Маша жались друг к другу, крепко вцепившись в окровавленную юбку мамы. Рядом стоял железный стол, на котором насиловали Лизу. Позади — довольные рожи шестерых Великих Братьев Второго Пришествия. Рядом — ухмыляющееся лицо того монаха, который вчера объяснял суть испытания.

Он протянул и вложил в ослабевшие руки Спасского длинный ржавый нож, более пригодный для убоя скота. Мутным взглядом Константин взглянул на него, взял и, дрожа всем телом, опустил. Сейчас ему предстояло выбрать Бога, а значит… предать свою семью. Они никогда не поймут и не простят! Но… он вынужден! Он должен!

— Что ты решил, чужак? — громко спросил монах, и эхо издевательски повторило фразу несколько раз.

— Принести семью в жертву новому богу, — тихо пробормотал Константин. В то время, как на лицах собравшихся в храме монахов расползались широкие улыбки, Лиза вздрогнула и подняла глаза на мужа. Спасского пронзило презрение во взгляде жены. В этот момент он потерял её любовь и веру, её душу.

— Иуда, — прошептала женщина и отвернулась, ещё крепче прижав детей к себе.

— Действуй! — торжественно крикнул монах.

— Что? — пролепетал мужчина. — Но… В Библии же… Бог остановил Авраама! Он не дал ему убить сына!

— Ты плохо слушал, брат? — ухмыльнулся монах. — Церковь меняется вместе с человечеством! Сейчас бог не будет тебя останавливать! И, выбрав его, ты стал принадлежать нам! И даже если ты их не убьёшь, ты уже с нами, ведь выбор ты сделал. Ты решился на этот ответственный шаг, и в нем заключалось столько подлости, столько трусости и страха, что тебе теперь только с нами и быть.

Константин заплакал и осел на пол, понимая, что жену не спасти. Их страшный бог её и детей не отпустит. Кто-то выхватил из рук нож, майора держали вчетвером, а с женой и дочерями что-то делали. Их оттащили к столу, откуда доносились невыносимые, душераздирающие крики, а потом все стихло. Брыкающегося Спасского посадили, и всё тот же монах поднёс что-то ко рту мужчины. Тёплое и терпкое.

— Давай, Костян! Плоть от плоти, — и с этими словами всунул в рот Константина маленький кусочек сырого мяса. — Жуй! Любой ритуал требует определённого порядка. Наш ритуал требует этого.

Кто-то сдавил горло, и у Спасского возникли рвотные спазмы. Он автоматически проглотил то, что ему всунули в рот. В голове, сквозь круговорот отчаянных мыслей, проступала одна: «Порядок… такой порядок…»

— Кровь от крови, — повторил в это время монах и поднёс ко рту Константина кружку. Тёплая жидкость полилась в рот, часть — по подбородку, ниже, по груди. Кровь его родных. — Теперь ты с нами, с братьями! Мы — одно целое, связаны одной цепью! Цепью страшной правды! Каждый в этой жизни чего-то боится, и это связывает руки. Таков порядок, такова любая религия, такова любая вера! Порядок — основа всего сущего!..

«Что ж, — мелькнула злая мысль, — если ради мести надо было для порядка принести в жертву детей и жену, пусть будет так! Порядок — основа всего сущего! Зато теперь есть и возможность, и время, чтобы отомстить за них! И есть море времени, чтобы подготовиться!»

Спасский лишь улыбнулся в ответ мучителям. И улыбка, омытая кровью, вышла такой довольной и сумасшедшей, что окружающие «братья» поверили мужчине.

Жену с детьми потащили куда-то, а майора отвели в монастырь, где он и провёл полгода, ожидая, когда появится возможность совершить возмездие. Его преследовала всего лишь одна мысль: если бы он тогда не предал родных, то умер бы вместе с ними и у него не было бы сейчас возможности отомстить и очистить от скверны их имена.

Того монаха он подловил в бане и вспорол ему живот от паха до шеи тем самым ржавым ножом. А потом, как и рассказывал Денису, расправился с Великими Братьями. А потом ушёл из этого проклятого места.

Константин искал спасения для себя и для семьи, когда шёл во Владимир, но нашёл злого бога и людей с исковерканными его учением душами. Они уничтожили его семью и смяли майора, перемололи его в труху и слепили совершенно нового человека, который не терпел веры, зато любил порядок. И готов был забивать людей до смерти, пока те не примут правильный путь, логичный и прямой. Количество жертв не важно, ведь если одно звено выбивается из цепи, то его надо либо силой согнуть и впаять обратно, либо изъять, уничтожить и разложить на составляющие, чтобы в будущем не с чего было брать пример.

Чужой бог родил порядок другого рода, и этот порядок низверг неправильного всевышнего.

Яркая пелена страшных воспоминаний прервалась радостными криками возбуждённой и пьяной толпы. Нефтяники праздновали Новый год. Очень удачное время, чтобы напасть!

Спасский вскочил с койки и бросился в зал, где отыскал Дениса и позвал за собой. Мужчина, недовольный, что его отрывают от праздника и возлияний, последовал за майором. Они и не заметили, как пристально наблюдает за ними отец Григорий.

— Денис, собирайся! — сказал Константин. — Время пришло!

— То есть? — не понял хорошо выпивший Гвоздь.

— Она где-то рядом! — таинственно прошептал Спасс.

— Кто — она? — вновь переспросил Денис.

— Да та баба! Очнись! Время пришло! Надо её ловить!

— А, та… — протянул Гвоздь и расплылся в улыбке. — Хорошая баба, шустрая! Покруче многих наших будет…

— Да очнись же! — рявкнул Спасский. — Денис, ты что, не помнишь, о чём мы говорили?

— О бабе, об атамане, о смене власти, — начал загибать пальцы пьяный Гвоздь.

— О смене власти? — раздался позади Константина ядовитый голос отца Григория. Спасс с Гвоздём вздрогнули и обернулись. Из полутьмы коридора материализовался Григорий и зло улыбнулся. — Вот, значит, о чём ты грезишь, Костя? Пора бы и атаману об этом узнать…

— Мне всё равно, о чём вы с атаманом будете знать! — хмуро прошипел Спасский в ответ. — Вы вместе уничтожите орден! От вас только одни неприятности!

— Отлично! После праздников, Костя, можешь выметаться из Ярославля!

— Не дождёшься, утирок, — ответил Спасс. — Я выведу вас на чистую воду!

— Это мы ещё посмотрим! — рявкнул Григорий и исчез в темноте, видимо, пошёл рассказывать о предателе Спасском атаману.

— Ой! — пробубнил вмиг протрезвевший Гвоздь. — Нехорошо получилось! Что делать?

— Что делать? — удивился майор. — Что делать?! Ловить бабу и реабилитироваться перед атаманом! Давай, собирайся! Выходим! Один фиг, нам здесь оставаться теперь опасно!

И Гвоздь со Спассом поспешили убраться из вокзала, пока пьяные подчинённые атамана Арушукова праздновали Новый, две тысячи сорок шестой год.