Жар иссушал всё вокруг, словно дыхание раскалённой печи, от которого не было спасения. Но Руслан и не искал укрытия. Он лежал, распластавшись на огненной лавине, что пылала под ним, подобно реке расплавленного камня. Странно, но она не пожирала его тело — лишь терзала, обволакивая невыносимым зноем. А сверху нависал дракон. Огнедышащий, с пылающими глазами, он извергал струи пламени, стремясь расплавить мальчика, атакуя снова и снова. Если бы не этот зверь, то само Солнце, огромное, точно рухнувшее на пустыню и ставшее её частью, испепелило бы Руслана своим безжалостным светом.

Жажда сжигала изнутри. В пустыне не было ни капли воды, чтобы утолить её, — любая влага мгновенно испарялась с обожжённой кожи, оставляя лишь сухую, растрескавшуюся корку. Руслан с трудом разомкнул веки. Перед глазами возникла его собственная рука — багровая от жара, с тонкими, почти прозрачными волосками, торчащими, как от озноба, и редкими каплями пота, которые тут же таяли, исчезая в раскалённом воздухе. Вспухший, неповоротливый язык скользнул по губам — ощущение было таким, будто он провёл по ним грубой наждачной бумагой. Обезвоженная кожа отозвалась резкой, колющей болью.

Из груди вырвался хриплый стон. Сколько дней длилась эта пытка? Когда зима, ещё вчера сковывавшая землю, уступила место этому адскому лету? Солнце выжгло всё вокруг, словно атомный пожар, о котором шептались взрослые в его детстве. Неужели война снова обрушилась на истерзанную землю? И теперь атомные грибы, как хищные огненные големы, пожирают остатки жизни, уцелевшие за двадцать лет после катастрофы?

Но несмотря на этот ад, что иссушал тело до костей, Руслан жил. Он дышал — тяжело, прерывисто, ощущая каждой клеткой бушующий вокруг пожар. Он видел багровый мир сквозь пелену жара и думал. Может ли мёртвый чувствовать и размышлять? Или это лишь морок угасающего сознания, игра теней на грани небытия? Умирать не хотелось. Слишком сильно цеплялась за него жизнь. С очередным стоном он собрал остатки сил и оттолкнулся ладонями от раскалённой земли. Поднялся на колени, затем, пошатываясь, встал на ноги. Несколько мгновений он боролся с головокружением, балансируя на ослабевших конечностях, а потом сделал шаг. За ним другой. Третий. Каждый — как вызов пустыне, дракону и палящему небу.

Расплывающийся алый мираж перед глазами медленно сгустился, обретая чёткие очертания знакомой картины, будто вырванной из прошлого. В центре — Михайло-Архангельский монастырь, его древние стены, потемневшие от времени, а чуть дальше — двухэтажный корпус мужской семинарии и обитель главы Юрьева Панова. Вокруг — белые, точно высеченные из кости, четырёхметровые стены Юрьева-Польского, молчаливо взирающие глазницами-бойницами на пустоту. Что за чертовщина здесь творится?

Возмущение, горячее и едкое, вырвалось из груди Руслана яростным криком, разорвав тишину. Какого дьявола его снова затянуло в эту смертельную ловушку, из которой он и другие дети чудом выбрались благодаря Черномору? Кто посмел вернуть его сюда, в обитель, пропитанную смертью? Кто бросил посреди двора, заваленного обугленными костями тех, кто пал в последней схватке с тварями? Зачем? Зачем? Зачем?! И главное — кто?!

Неужели Сова? Не могла же она, такая правильная, добрая, справедливая, обречь его на это? Или могла? Что он вообще знал о Макаренко? Чем заслужила она его детское доверие? Тем, что помогла детям? Тем, что Черномор погиб? Или тем, как без раздумий бросилась убивать врагов, зная, что дети — на мушке? А может, она и не знала о пятидесяти малышах, когда замышляла свой план? Или не спасение их было целью, а нечто иное — тайное, известное только ей? Может, дети оказались лишь удобным поводом нанести удар по Черномору и Кизляку? Неужели её атака на Переславль-Залесский вовсе не ради них? Нет, не может быть! Михаил говорил, что она рассказала ему… Но правду ли? Не лгала ли?

Нет, не укладывалось это в голове! Но как тогда объяснить, что она притащила его в павший монастырь во Владимирской области и бросила среди обгоревших останков? Зачем Сова это сделала? Зачем?!

Всё странно. Всё зыбко и подозрительно. Мысли путались, точно в липком тумане. Что делать? Пытаться добраться до «Приюта»? Или всё уже потеряно? Остаться здесь, среди костей и теней, и сдаться смерти?

Никогда! Руслан не из тех, кто сдаётся. Он вырвется отсюда во что бы то ни стало. Вернётся в Переславль-Залесский или отыщет Макаренко и вытрясет из неё правду — что заставило её бросить его в этой глуши, среди неупокоённых душ защитников города, который когда-то был ему домом? Тени прошлого шептались вокруг, но он обязательно шагнёт вперёд — через страх, через сомнения, через смерть.

Озимов бросил взгляд назад — на низко висящее солнце, что пылало, точно раскалённый горн, на чёрные, оплавленные кирпичи стены и обугленные купола храма, что рухнули под гнётом неведомого огня. Переступив через почерневшие кости, обглоданные зверьём, он побрёл к обрушенным бронзовым воротам, еле волоча непослушные ноги, что подгибались под тяжестью измождённого тела.

В голове настойчиво пульсировала мысль: как могла зима, ещё недавно сковывавшая землю льдом, в одночасье смениться этим адским зноем? Лето, будто вырвавшееся из преисподней, пожирало всё вокруг. Такого не бывает. Но сил разгадывать эту зловещую загадку не осталось. Лишь слабый огонёк надежды — найти людей — ещё теплился в груди, истерзанной жаром. Но где их искать в мёртвом Юрьеве? Когда Черномор уводил детей из павшего города, здесь оставались лишь две старухи, древние, как сама земля. Выстоять против зверей, что рвались за стены, они не могли и дня. А минула уже неделя, если не больше. Никого. Руслан пропадёт, если не найдёт выход.

— Ты не один, — прошелестел чужой голос, пробившись сквозь заложенные уши. — Ты не один…

— Кто здесь? — Руслан крутанулся так резко, что рухнул на сухую, растрескавшуюся землю. Иссохшая трава рассыпалась в прах под его весом, взметнувшись серым облаком. Но вокруг — лишь кости, чёрные и безмолвные. Страх сжал сердце ледяной хваткой.

— Отстаньте! — крикнул он, и слёзы, горячие, как кипяток, хлынули из глаз, тут же высыхая. Мало того, что бросили, так ещё и терзают! — Оставьте меня!

Лишь раскалённый ветер ударил в лицо, обжигая кожу. Зажмурившись, Руслан поднялся и, шатаясь, побрёл к бронзовым воротам.

— Ты не один, — шепнули за спиной мёртвые голоса, но он не обернулся. Надо вырваться из этой обители неупокоённых душ. — Мы скоро будем вместе…

— Заткнитесь! — бросил он через плечо, срывая голос в хрип. — Замолчите!

Но шептуны не стихали. Их слова, зловещие и холодные, отражались от обугленных стен, множились тысячным эхом и обрушивались на него лавиной.

— Ты… (Ты! Ты! Ты! Ты!) Наш… (Аш! Аш! Аш! Аш!) Ты… (Ты! Ты! Ты! Ты!) Будешь… (Удешь! Удешь! Дешь! Ешь!) С нами! (Ами! Ами! Ами! Ами…)

— Проклятье! Да замолчите же! — кричал он, зажимая уши руками, но голоса мёртвых просачивались сквозь пальцы, заполняя разум. Сил терпеть не осталось. Спотыкаясь, Руслан бросился к воротам, надеясь, что за ними кошмар рассеется. Но, миновав надвратную церковь, он замер. По спине и затылку поползли мурашки — липкие, леденящие, предвестники ужаса, что ждал впереди.

Озимов едва не врезался в толпу мальчиков, полукругом обступивших вход в Михайло-Архангельский монастырь. Все они казались одинаковыми, будто много лет назад некая женщина произвела на свет сотни — нет, тысячи близнецов! Худые, черноволосые, с одинаковыми лицами и горящими черными глазами, они неотрывно смотрели на Руслана и шептали:

— Ты не один! Ты не один! Скоро мы будем вместе! Ведь ты — один из нас…

В этот момент Руслан закричал от ужаса и отчаяния. А мальчики, словно по единому сигналу, двинулись к Озимову, протягивая руки, чтобы схватить его…

* * *

Снег не выпадал уже два месяца — с того самого дня, когда Сова наткнулась на мокрого и продрогшего Руслана у холодной стены Ростовского кремля. С тех пор ледяной северный ветер, не стихая ни на миг, вымораживал последние крохи тепла из квартир, домов, из всего, что ещё стояло на этой земле. Чтобы выжить, приходилось рыскать по окрестностям — обшаривать заброшенные дома и предприятия, покинутые два десятилетия назад, собирать обломки мебели, доски, всё, что могло гореть в подвале, где Макаренко устроила временное убежище. Она надеялась вытащить Руслана из цепких лап неуправляемой лихорадки, что терзала его с той роковой встречи.

Два месяца минуло с того дня в Ростове, а мальчик всё не приходил в себя. Лишь изредка он выныривал из забытья — хватал немного еды, чтобы тут же вновь провалиться в тяжёлый, липкий сон. В бреду метался, обливался потом, бормотал бессвязные слова. Сова не могла оставить его надолго — долг перед отцом ждал, но мальчишка приковал её к себе, словно невидимыми путами.

Как только стало ясно, что Озимов подхватил хворь, Софья отложила свои планы — операцию по уничтожению нефтяников пришлось заморозить. В пригороде Ярославля она отыскала подвал: заброшенный, но крепкий, с признаками заботы о нём. Хозяин давно исчез, а место оказалось пригодным для выживания. Пришлось изрядно попотеть, чтобы Руслан не угас в первые же дни. Теперь он медленно, мучительно выкарабкивался из того ледяного оцепенения, что оставило в его хрупком теле озеро Неро — спасение от хоря обернулось новой бедой.

Макаренко злилась на мальчишку — из-за него месть откладывалась, но бросить его на произвол судьбы не могла. Что-то в нём цепляло её взгляд: шрамы, что проступали на исхудавшем теле, словно следы чужой тайны. Что-то шептало ей, что его жизнь в Юрьеве-Польском — лишь обрывок большой лжи, которой кто-то окружил Руслана. Может, Лука и прав был, заставив её взять пацана с собой. Осталось только одолеть эту проклятую болезнь, что не поддавалась ни одному антибиотику, найденному в разграбленных аптеках или тайниках, которые открывались то тут, то там во время вылазок за дровами. Конечно, можно было списать всё на просроченные лекарства, но что за недуг тянется два месяца? Сова не знала ничего подобного. Даже воспаление лёгких, самое тяжёлое из знакомых ей зол, отпускало за месяц. А это… это было иное.

Она замерла, складывая обледенелые доски в вязанку, — тонкий шорох пробился сквозь завывания ветра. Кто-то был рядом. Лёгкий скрежет подошвы о бетонную пыль, в которую превращались стены домов под натиском времени: жара летом, мороз зимой, влага и лёд довершали разрушение. Софья медленно выпрямилась, пальцы сжались на шершавом куске дерева. Дрова подождут.

Кто-то бродил по лестничной площадке пятого этажа. Сова напряглась, прижавшись к стене за распахнутой входной дверью — белёсым пятном на фоне выцветших, истончившихся обоев, что едва держались на растрескавшемся бетоне. Сквозь проём доносились шаги — тяжёлые, неровные, с лёгким шарканьем, будто кто-то, человек или зверь, волочил одну ногу по крошащемуся полу.

Макаренко натянула на лицо чёрный шерстяной шарф, скрыв дыхание, и опустила на глаза горнолыжные очки, мутные от царапин. В руках она сжала «Кедр-Б» с глушителем, подняв его на уровень глаз. Пульс стучал в висках, но пальцы оставались твёрдыми. Живое существо здесь, в глуши частного сектора Ярославля, так далеко от центра, было редкостью. Звери обычно держались ближе к вокзалу, где копошились нефтяники, а люди — те же бандиты — забредали сюда лишь по крайней нужде. С тварями ещё можно справиться, но люди… Убьёшь одного, и его дружки рано или поздно хватятся. Тогда Софье придётся несладко — слишком близко к логову тех, кого она поклялась уничтожить. А сейчас это недопустимо: Руслан едва дышал, прикованный к постели своей непонятной хворью. Тащить больного мальчишку и оставаться в тени — задача почти невыполнимая.

Словно в насмешку над её мыслями, с площадки донёсся хриплый кашель, а затем грубый мужской голос прорезал тишину:

— Михалыч, какого чёрта мы сюда притащились?

— Т-сс, Ваня! — шикнул другой, низким, насторожённым тоном.

— Да что «тцы» да «тцы»! — вспыхнул Иван, не сдерживая раздражения. — Нас за ёлкой к празднику послали, а не по пятиэтажкам шастать! Какого хрена мы с этой ёлкой не на базу прём, а по углам рыщем?

— Т-сс! — снова прошипел Михалыч, но уже резче. — След на снегу видел. Полозья санок.

Сова выругалась про себя. Какого идиота она не заметила собственные следы? Совсем обмякла, раззява!

— Да мало ли тут следов? — хмыкнул Иван. — То твари, то люди… Пару месяцев назад тягач от «Ярса» гоняли, помнишь? Ловили-ловили, а он — фьють! И нету.

— Не, — отрезал Михалыч, — то яркие были, заметные. А эти — тихие, будто крался кто.

— Ты, главное, не свихнись, Михалыч, — загоготал Иван, и его смех эхом раскатился по пустым коридорам. — А то скоро и на стенах следы начнут мерещиться. «Незаметные».

— Помолчи, Ванька, — тихо, но твёрдо оборвал его Михалыч. — Припомни Спасса. Что правая рука атамана последние месяцы делает? А?

— Ну, бабу ту ищет, — протянул Иван, будто разжёвывая очевидное. — Которая нам в октябре цистерну разнесла. И что?

— Думай, Вань, головой думай! Крепко думай! — голос Михалыча стал холоднее, острее. — Если он её второй месяц по всему Ярославлю выслеживает, значит, знает что-то. Что вернётся она. Понял?

— Да понятно, — буркнул Иван, уже с ноткой обиды. — Но я б на её месте после такого шухера сюда не сунулся. Это ж ненормальным надо быть, чтобы второй раз в капкан лезть, зная, что ждут.

Сова стиснула зубы. Ветер за стеной выл, заглушая шаги, но она чувствовала: эти двое ближе, чем ей хотелось бы. Пальцы на «Кедре» напряглись. Выбор был прост: либо затаиться, либо стрелять. И оба варианта пахли бедой.

— Вот, прикинь, все так думают, — хмыкнул Михалыч, и в его голосе сквозила едкая насмешка. — Все, кроме этой бабы и Спасса. Она-то знает, что её тут не ждут, и шныряет по округе, как тень, выжидая момент для нового удара. А Спасс чует, что она вернётся, и один, как волк, её выслеживает. Дошло?

— Не-а, — протянул Иван, почёсывая затылок под заиндевевшей шапкой. — Михалыч, если они друг другом заняты, то пусть себе… Нам-то что? Мы по своим делам тут. Ёлку вон почти целую откопали, дотащить бы её до базы, а эти… пусть в прятки играют, нам-то какая печаль?

— Да ничего ты не понял, — отрезал Михалыч, и в его тоне проступила усталость от тупости напарника. — Подумай вот о чём: а если мы эту бабу найдём? Схватим и сдадим Спассу? Что тогда, а?

— Э… — Иван замялся, будто копался в памяти, и вдруг выдал: — Награда?

— Эврика! — Михалыч щёлкнул пальцами, и звук сухо треснул в морозном воздухе. — На лету схватываешь, Ванька!

Сова стиснула зубы и мысленно вычеркнула Михалыча первым в списке. Этот умник ей не нравился. Награду ему, ишь ты, подавай! Тем временем голоса стихли, но шорох стал ближе — неловкий, неуклюжий, словно эти двое и не думали скрываться. Что за болваны? Сначала орут на всю округу, выдавая себя с потрохами, а потом крадутся, будто она глухая? Макаренко перевела «Кедр» на предохранитель. Стрелять нельзя — дырки в телах выдадут присутствие человека, а не зверя. Спасс, или кто там у них за главного, быстро сложит два и два. Надо тихо, чтобы списали на тварей — пусть гадают, каких и откуда.

Пока она просчитывала ходы, Михалыч решился. Топот его сапог гулко ударил по бетону, и он влетел в квартиру, где затаилась Сова. В тот же миг она захлопнула дверь за его спиной — ржавые петли взвизгнули, — а затем, развернувшись, снизу вверх врезала ногой в лицо. Тяжёлый ботинок со стальным носком с хрустнул впечатался в лицо, ломая ему нос. Михалыч качнулся, кровь хлынула на подбородок, а затылок с треском впечатался в стену. Шапка, мохнатая, как облезлый котёнок, слетела с лысой башки и запрыгала по заваленному двадцатилетним хламом полу. Он взвыл, ноги подкосились, но Сова не дала ему упасть. Второй удар — короткий, резкий — вырубил его напрочь. Затем она вцепилась в лацканы его засаленного пальто, рывком закружила в нелепом, жутком танце и швырнула к окну в дальнем углу кухни. Стекло, давно треснувшее от мороза, разлетелось вдребезги. Михалыч с воплем рухнул с пятого этажа и глухо шмякнулся о мёрзлую землю, как мешок с битым кирпичом.

Ветер тут же ворвался в проём, завыл, подхватывая пыль и осколки, а Сова замерла, прислушиваясь. Где-то там, за стеной, оставался Иван. И он явно слышал всё.

Сова не стала высовываться в окно, чтобы проверить, умер ли Михалыч. За её жизнь ещё никто не выживал после падения с такой высоты — пусть будет «мёртв», и точка. Да и времени разглядывать его полёт у неё не было. Куда больше её сейчас заботил Иван — этот чокнутый, что остался снаружи. Едва она прижалась к стене, как он, взревев, точно раненый зверь, выпустил очередь из автомата прямо в дверь. Тонкий псевдометалл не выдержал — пули прошили его насквозь, оставив рваные дыры, через которые пробивался тусклый свет лестничной площадки. Иван даже не попытался заглянуть внутрь — с размаху врезал ногой в дверь, распахнув её настежь, и, всё ещё крича, трясущимися руками возился с магазином, пытаясь перезарядить «калаш».

Сова не стала ждать. Рванула вперёд, как сжатая пружина, и прыгнула, целясь ногами ему в грудь. Удар пришёлся точно: автомат вылетел из рук Ивана, а сам он отшатнулся назад, с хрипом втягивая воздух. Макаренко рухнула на бетон площадки, а бандит, потеряв равновесие, спиной врезался в перила. Хлипкие, прогнившие от времени, они треснули, и Иван, взмахнув руками, с воплем перевалился через край, исчезнув в тёмном провале между лестницами. Через секунду гулкий удар снизу возвестил о его приземлении — тяжёлый, громкий, будто мешок с мокрой глиной шмякнулся о пол первого этажа.

«Забери его грешную душу, Лука», — мелькнула мысль.

«Спасибо, Совушка», — словно эхом отозвался знакомый голос в её голове.

Она поднялась, стряхнув с колен бетонную крошку, и глянула вниз. Иван лежал внизу, в полумраке подъезда, с неестественно вывернутыми конечностями. Голова его запрокинулась назад под невозможным углом, глаза стеклянно уставились в пустоту. Сова поёжилась — живые так не умеют. Мёртвые — другое дело. Значит, с ним покончено, и смерть выглядит естественно: упал, свернул шею. Никто не заподозрит подвоха. Но вот беда — с другой стороны дома валяется Михалыч. Тоже мёртвый, или почти. Два трупа в разных местах — это уже странно. Неужели оба выпрыгнули от испуга, да ещё и в противоположные стороны? Такое совпадение точно вызовет вопросы.

Взгляд упал на «калаш», отлетевший к стене. Иван разрядил весь магазин в дверь — следы пуль зияли в металле, как оспины. А что, если?.. Мысль оформилась быстро. Пусть думают, что они передрались. Иван, в припадке ярости, палил в Михалыча через дверь, зацепил его, а тот от шока или боли выпал из окна. Сам же Иван, обезумев, поскользнулся на лестнице и рухнул вниз. Шито белыми нитками, конечно, но для тугих голов нефтяников сойдёт. Нужно только добавить достоверности.

Сова шагнула на кухню, где ветер уже гулял через разбитое окно, занося внутрь снежную пыль. Внизу, на мёрзлой земле, лежал Михалыч — на спине, с выгнутой рукой, что слабо подрагивала в предсмертной судороге. Жив ещё, гад. Она подняла «Кедр», переключила на одиночные выстрелы и прицелилась. Несколько глухих хлопков — пули вошли в грудь, изорвали пальто. Он перестанет дёргаться через минуту, а кровь, скорее всего, успеют напитать одежду, будто стреляли раньше. Разбираться в калибрах тут некому — подумают, что Иван добил дружка.

Сова отступила от окна, и ветер тут же завыл громче, заглушая последние хрипы внизу. Но теперь в голове у неё засели вопросы — острые, тяжёлые, как тот бетон под ногами. Кто-то явно знал больше, чем говорил, и эта встреча была не случайной.

Неужели нефтяники дошли до того, что берут в свои ряды кого попало? Иван с Михалычем — явно не бойцы, а простые мужики, ещё недавно, поди, копошившиеся в своих огородах где-то на задворках Ярославской области или дальше, за её пределами. Скорее всего, Сова с Прохоровым, перекрыв поток вышколенных пацанов из «Приюта забытых душ», вынудили главарей нефтяников хватать всех, кто подвернётся под руку. Видно, те вынашивали планы вернуть «Приют» под свой контроль, но зима, с её ледяным дыханием и заваленными снегом дорогами, отодвинула эти мечты к весне, когда земля оттает.

А вот второй вопрос грыз сильнее: кто такой Спасс? Правая рука атамана — это ясно, но откуда у него такая звериная чуйка? Почему он так упорно ждёт именно её, Сову? Неужели в этой шайке бандитов он один способен думать дальше собственного носа? Теперь Макаренко понимала: к врагу нужно присматриваться внимательнее. Где-то рядом, в тени вокзальных закоулков или за обледенелыми стенами, всегда будет маячить этот Спасс. Но её это не слишком пугало. Подходы к логову нефтяников она изучила давно, до последней трещины в асфальте, и ждала лишь двух вещей: чтобы Руслан поднялся с постели, да чтобы мороз чуть отпустил — тогда месть пойдёт по её сценарию. Главное — держать Спасса в уме, как тёмную карту в колоде, что в любой момент может перевернуть игру.

Сова присела, подобрала с пола тёплые гильзы от «Кедра», сунула их в карман и двинулась к соседней комнате. Там, у стены, стояли санки, нагруженные досками — шершавыми, пахнущими сыростью и старостью. Она подхватила верёвку и начала спускаться по лестнице, шаги гулко отдавались в пустоте подъезда. Но на следующем пролёте замерла, будто наткнулась на невидимую стену.

Всплыл обрывок разговора мужиков — про их вылазку в пригород.

— Твою мать, — выдохнула она, почти шёпотом. — Красиво… и как вовремя!

Площадкой ниже, прислонённая к обшарпанной стене, стояла ёлка. Маленькая, но живая, с пушистыми лапами, усыпанными инеем. Настоящая, точно вырванная из зимней сказки.

— Беру? — спросила Сова в пустоту, будто советуясь с тенями. — Конечно, беру!

Она бережно уложила деревце поверх досок, обмотала бечёвкой, чтобы не свалилось, и потащила санки дальше вниз. На душе вдруг потеплело, несмотря на промозглый холод, что сочился сквозь щели в стенах. Праздник был на носу, и ёлка пришлась как нельзя кстати — маленький кусочек цвета в окружающей серой унылости. Только вот Руслан… Его лихорадка всё не отступала, и это было единственным, что гасило искры радости в её груди.

* * *

В эту зиму снег словно забыл дорогу к земле. Сова припоминала лишь короткую метель — два, может три дня, — что застала их с Русланом в пути. А потом северный ветер, холодный и цепкий, принялся за работу: разгладил, отутюжил сугробы, сперва превратив их в хрустящий наст, а затем и в зеркальный лёд. Теперь он покрывал всё — от облупленных стен пятиэтажек до растрескавшихся дорог и скользких ступеней. Особенно завораживающе лёд смотрелся там, где уцелели окна и провода: их будто оплавили, и стекла казались застывшими слезами, медленно стекающими под напором мороза и ветра.

Макаренко направила санки вниз по обледенелым ступеням, в подвал двухэтажного дома — заброшенного, но крепкого, похожего на миниатюрный замок, затерянный в этом ледяном царстве. Доски и маленькая ёлка подпрыгивали на полозьях, пока она спускалась. В который раз Сова мысленно поблагодарила того, кто создал этот подвал — уютный, тёплый, словно нарочно уготованный для выживания в такую стужу. Тяжёлая металлическая дверь поддалась с глухим скрипом, за ней вторая — и вот она внутри, втащила санки за собой. Жаркий воздух обрушился на неё, точно горячая волна, и Софья, морщась, принялась сбрасывать промёрзшую одежду.

Из тёмного угла донёсся слабый стон. Для Совы это был знак — Руслан ещё держится. Два месяца она боролась за его жизнь, и каждый раз, возвращаясь, готовилась к худшему: найти его недвижимым, побеждённым той странной хворью, что не отступала. Но любой звук — стон, шорох, хриплый вздох — говорил ей: мальчик жив. Это было единственным, что пока грело её душу в этом ледяном аду.

Планы мести, что жгли её изнутри, оставались подвешенными в воздухе. Она жаждала их воплощения, но всё упиралось в Руслана. Он должен не просто очнуться из забытья, что держало его второй месяц, но и встать на ноги, иначе что с ним станет, если она провалится? Останется гнить в одиночестве в этой тёмной норе? Нет, бросить его Сова не могла.

Скинув верхнюю одежду, она зажгла несколько лучин — их дрожащий свет озарил углы подвала и кровать больного. Руслан лежал, блестящий от пота, дёргался во сне, бормотал что-то бессвязное — обрывки слов, точно клочья тумана. Раз в сутки Макаренко обтирала его худое тело влажной тряпкой и вливала в него мясной бульон — густой, сваренный из крыс, что попадались в городе. На хорей она не охотилась: слишком крупная добыча для двоих, остатки пришлось бы прятать, а это риск — запах мог привлечь зверей. Крысы — другое дело. Ловушки из обломков досок и проволоки собирались за полчаса, а «урожай» можно было снимать неделями. Этих тварей в развалинах плодилось немерено, и расставленные в тёмных углах капканы не выдавали её присутствия так, как ямы или силки для хорей.

Когда Софья впервые раздела бесчувственного Руслана, её взгляд застыл на его теле, изрезанном шрамами. Протирая дрожащую, горячую кожу влажной тряпкой, она заметила не только крестообразный рубец там, где должен быть пупок, но и россыпь мелких отметин — будто пуговки, выжженные или вырезанные острым лезвием. Они усеивали его худые рёбра, плечи, бёдра — следы чьей-то жестокой руки. Сова не могла вообразить, кто и зачем так терзал мальчишку. Шрамы намекали на пытки, что он, должно быть, пережил ещё в раннем детстве, но рассказать о них не мог — лихорадка держала его в своих цепких лапах. А Макаренко знала его слишком мало, чтобы вот так, в лоб, выспрашивать о прошлом.

Однажды, когда бред Руслана растянулся дольше обычного, а из его пересохших губ вырывались обрывки фраз — «Ты будешь с нами», «Скоро», «Один из нас», — Сова решилась. Наклонилась к нему и тихо спросила о шрамах. Но он не услышал — лишь заметался сильнее, простыня под ним промокла от пота, а слова утонули в горячечном бормотании. После этого она оставила расспросы, решив дождаться, когда мальчик очнётся и сможет говорить сам.

Что-то похожее на пыточную она видела в бункере Кизляка, под монастырём в Переславле-Залесском. Холодные металлические столы, поблёскивающие в полумраке, ряды инструментов — колющих, режущих, с острыми краями, — огромные стеклянные цилиндры, в одном из которых тело мальчика, и пластиковые трубки с длинными хромированными иглами, которые обвивали тело ребёнка и вонзались в кожу как раз в тех местах, в которых у Руслана шрамы. Те же иглы вполне могли оставить на коже Руслана эти жуткие метки. Но, по её сведениям, он родился в Юрьеве-Польском, никогда не покидал его пределов и уж точно не бывал в Переславле. Откуда же тогда эти шрамы? Неужели и в Юрьеве кто-то пытал детей, ставил опыты на живых? Или травма была так глубока, что мальчик запер её в себе, не доверяя даже тем, кто оказался рядом? Софья для него чужая — не сестра, не мать, чтобы он раскрылся ей.

«Ничего, — думала она, — очнётся — разговорим. Он должен прийти в себя, обязательно. Нужно только потерпеть».

Однажды отец отправил её в Вологду за новогодними игрушками. Время было неподходящее — ни праздников тебе, ни покоя, да и опасность поджидала за каждым углом. Но отец цеплялся за Новый год, как за спасательный круг. Говорил, что если есть семья, то должны быть и семейные традиции, а Новый год — главная из них. Вот и послал дочь одну в тот мёртвый город. Зачем? Во-первых, запас стеклянных шаров и звёзд вечно таял — то разобьются, то потеряются. Во-вторых, хотел, чтобы она отточила навыки выживания в городских джунглях. А в-третьих, чтобы перестала бояться городов. Ведь до того дня Сова знала только лес — густой, тёмный, обступавший их дом со всех сторон, — и ни разу не ступала за его пределы.

Софья справилась, конечно. Она пересекла Вологду, словно призрак, обходя стороной бандитские шайки, что рыскали по её улицам, точно голодные псы. С гражданскими — измождёнными, пугливыми — она вела торг: мясо и шкуры, добытые в лесах вокруг дома, меняла на ящик хрупких сокровищ. Шары — алые, золотые, синие, — звёзды и фигурки, что вспыхивали в свете огня, обещая праздник даже в этой промозглой тьме. С добычей она вернулась домой, невредимая, с ношей, что звенела при каждом шаге.

Но один случай в том городе врезался ей в память, как заноза. В убогой квартире, где стены пропитались сыростью и отчаянием, стояла женщина — худая, с серой, будто выцветшей кожей и глазами, в которых давно угас свет.

— У нас ничего нет, — глухо сказала она, опустив взгляд.

Сова кивнула в угол комнаты, где на койке, укутанная в ветхие одеяла, лежала девочка. Бледная, неподвижная, точно восковая кукла.

— А с ней что? — спросила Макаренко.

— Спит. Четвёртый месяц не просыпается, — голос женщины дрогнул. — Ухаживаю за ней. Мою, пою отварами. Но она… не открывает глаз.

— Она не мёртвая? — вырвалось у Совы. Болезни были ей чужды, как далёкие звёзды.

— Что ты, дочка! — женщина всплеснула руками, в ужасе отшатнувшись. — Не смей так говорить! Это «кома». Может годы длиться.

— И вы будете ждать? — Софья нахмурилась. — А если не проснётся?

— Чур тебя, глупая! — мать осенила себя крестом, глаза её сверкнули от страха и гнева. — Бог знает, что делает! Он вернёт её, разбудит! Обязательно!

Сова хотела возразить — мол, если Бог так милостив, мог бы не мучить ни ребёнка, ни мать, — но женщина уже потеряла терпение. Вытолкала гостью за порог, чуть не прищемив ей пальцы дверью. Софья успела лишь сунуть ей в руки кусок вяленого мяса — тот канул в её ладонях, как камень в болото.

Год спустя, снова оказавшись в Вологде, Макаренко наткнулась на ту же женщину. И — чудо! — девочка очнулась. Софья, пряча любопытство, спросила, сколько та проспала. «Больше девяти месяцев», — шепнула мать, и в её голосе дрожала смесь облегчения и благоговения. Невероятно. Непостижимо.

Этот случай засел в голове Совы. Она не знала, что держит Руслана — болезнь или та самая «кома», о которой толковала женщина. Но ожидание той матери, бесконечное, точно нить, что тянется в вечность, тронуло что-то в её груди. И теперь Софья была готова ждать — два месяца, девять, сколько угодно, — лишь бы Руслан открыл глаза. Она вспомнила взгляд той девочки из Вологды: в нём плескалась любовь к матери, чистая, как родник, и благодарность, которую не выразить словами. Вот ради чего стоило ждать. Ради этого света в глазах.

Убедившись, что с Русланом ничего не изменилось — он всё так же лежал, тяжело дыша во сне, — Софья занялась печкой в углу. Разжигала она её только после заката, когда тьма укрывала дым тонкой пеленой, скрывая убежище от чужих глаз. Нефтяники не должны заметить — иначе конец. Она растопила лёд в двух кастрюлях: в одной зашипела ободранная крысиная тушка, в другой вода осталась чистой. Эту Сова унесла к кровати, где медленно, с какой-то нежной осторожностью, обтёрла горячее, влажное тело мальчика. Затем укутала его в два старых одеяла — потёртых, но тёплых, — что нашла среди тюков, которые Михаил два месяца назад велел детям закинуть в «Хаммер». Теперь чёрный железный зверь прятался в соседнем гараже, за кирпичными стенами, под замком на тяжёлой цепи. Слишком приметный, чтобы оставлять его на виду, да ещё под носом у нефтяников, у которых она его и угнала.

Эх, что за времена были два, почти три месяца назад! Тогда Софья одним махом могла устроить диверсию, вырубить пятерых подростков до беспамятства и увести «Хаммер» прямо из-под носа у головорезов, не моргнув глазом. А теперь? Готова отложить месть — ту самую, что горела в ней огнём, — ради мальчишки, которого никто не звал цепляться за неё, как тень, и тащиться следом в эту смертельную вылазку.

Сова криво усмехнулась. Что-то в ней сломалось с тех пор, как она столкнулась с той толпой детей и Михаилом — мужиком простым, почти как отец, без лишней грязи в душе. А ещё её тянуло к этому двенадцатилетнему пацану, к его отчаянной смелости. Он, презрев страх, пошёл за ней, хотя шрамы на его теле кричали о том, что когда-то давно его уже ломали страшные люди. Это было несправедливо. Чёрт возьми, до дрожи несправедливо!

Она заботливо подоткнула края одеяла под матрас, чтобы холод не пробрался к мальчику, и, пока бульон тихо побулькивал, занялась другим. Поставила рядом с кроватью ржавое ведро, набросала в него ветоши и воткнула туда ёлку — маленькую, но живую. Затем нагнулась под кровать, выудила две картонные коробки, где в тусклом свете лучин поблёскивали игрушки. Улыбка тронула её губы. Война — войной, смерть — смертью, мир давно рухнул в пропасть после катастрофы, но отец навсегда оставил в ней искру любви к этому празднику. Семьи у неё больше нет — отца забрали бандиты, — но осталось чувство, что связывало её с людьми. С Русланом, с детьми из «Приюта», с Михаилом, что взвалил на себя их судьбы. Это чувство было сильнее страха, сильнее желания зарыться в одиночестве. Оно шептало ей о той девочке, что засыпала в новогоднюю ночь в тёплых руках отца, глядя на мерцающие шары и фигурки танцующих человечков. Вот что ей было нужно — больше, чем пустота. Вот что она искала с тех пор, как потеряла всё.

Софья бережно протёрла каждую игрушку — стеклянные шары, звёзды, пирамидки — и повесила их на ёлку. Закончив, добавила ещё лучин вокруг дерева. Свет заиграл в игрушках, дробясь весёлыми искрами. Она порылась в рюкзаке, достала два мятых пластиковых стаканчика и тёмную бутылку с узким горлышком, обёрнутым потёртой фольгой. Поднесла её к свету, прищурилась, точно знаток, и с торжественным видом прочла:

— «Советское шампанское»! Выпью тебя, чем бы ты ни было!

— Мне нальёшь? — прошелестел слабый голосок из-под груды одеял, тонкий, будто ветер, пробирающийся сквозь щели. Сова замерла, а потом чуть не подпрыгнула от радости. Ей захотелось выдернуть мальчишку из постели, стиснуть его в объятиях, прижать к себе так крепко, чтобы он почувствовал её тепло сквозь всю эту хворь. Но она сдержалась — лишь повернулась к нему, расплываясь в широкой, почти детской улыбке.

— Конечно! — Бутылка с шипением откупорилась, пена брызнула на пальцы, и Софья разлила искристый напиток по мятым стаканчикам. Один протянула Руслану. Его рука, дрожащая, бледная, выскользнула из-под одеяла и неуверенно сжала пластик. — Ну! С Новым годом! С новым счастьем! За то, что ты наконец-то пошёл на поправку! Ура!

— Ура… — еле слышно выдохнул Руслан, поднёс стакан к губам и сделал крохотный глоток. Потом, помедлив, спросил: — А что такое Новый год?

Сова опешила, уставившись на него.

— Как это — не знаешь? Это же… — Она запнулась, подбирая слова. — Это когда провожаешь старый год и встречаешь новый. Подсчитываешь время миру, в котором живём. Надеешься, что впереди ещё много таких годов, полных чего-то хорошего…

— А! — Глаза Руслана блеснули слабым воспоминанием. — Батюшка в Юрьеве говорил, что идёт две тысячи сорок пятый год от Рождества Христова. Значит, теперь будет сорок шестой, потом сорок седьмой…

— Нет-нет! — Софья энергично замотала головой, одним махом осушила свой стаканчик и тут же плеснула ещё шампанского. Пузырьки защекотали горло. — Ваш батюшка ничего не смыслит! Глупый он, вот и всё. Мир теперь другой, новый, понимаешь? И отсчёт должен быть свой, а не от какого-то там Рождества, о котором никто толком не знает. Сейчас был двадцатый год после Войны, а теперь — двадцать первый. Вот так! С чистого листа начинаем.

— Здорово… — протянул Руслан, но в голосе его не было радости, только тень усталости. — У нас в Юрьеве ели росли прямо у крепостных стен, но мы их не украшали. Игрушек вообще не было. Помню, Машка с Игорьком, соседские, играли деревянными фигурками — дядя Василий им вырезал из поленьев. А таких, красивых, как у тебя… такого не видел.

— А у нас с отцом… — Сова замолчала, глядя в свой стакан. Пальцы сжались, шампанское плеснулось через край. Она залпом выпила его, и внутри разлился жар, а в горле встал ком. Воспоминания о папе резанули, как нож, — захотелось разрыдаться, но она стиснула зубы. Ей тяжело, да, но Руслану, с его шрамами и скрытым прошлым, в сто раз хуже. — У нас была традиция. Пока я была маленькой, отец каждый год приносил ёлку и где-то добывал игрушки. Мы проводили этот день вместе. Всегда-всегда… пока… только вот в этом году…

Голос её дрогнул, и она замолчала, глядя на ёлку. Игрушки мерцали в свете лучин, отбрасывая тёплые блики на стены подвала, но за этими огоньками проступала тень — пустота, оставленная отцом, и холодный ветер, что гудел где-то наверху.

— Со мной? — переспросил Руслан. Его голос, слабый, но твёрдый, прорезал тишину подвала. Он смотрел на Сову слишком серьёзно, слишком глубоко для своих двенадцати лет, и в этом взгляде было что-то, отчего её сердце сжалось ещё сильнее. Слёзы подступили к глазам, и она резко отвернулась, пряча лицо в тени.

— Без него. Без отца, — выпалила она, слова вырвались быстро, будто обжигая горло. — Это первый Новый год без него, а я… я даже не могу пока…

— Отомстить? — тихо, почти виновато уточнил Озимов. Он осторожно опустил свой полный стаканчик на пол, пластик стукнулся о бетон с лёгким звоном, и уставился в потолок, где плясали тени от лучин. — Извини меня.

— За что? — прошептала Сова. Плечи её дрогнули — раз, другой, а потом затряслись неудержимо. Сначала всхлипы были тихими, еле слышными, но вскоре они переросли в громкие, надрывные рыдания. Она плакала навзрыд, не в силах остановиться. Тоска по отцу, что копилась месяцами, вырвалась наружу, подстёгнутая шампанским, размягчившим её броню. Раньше она никому не показывала слабости, а теперь просто не могла держать её в себе.

— За то, что задержал, — отчётливо, с какой-то взрослой ясностью сказал Руслан. — Я не знаю, почему пошёл за тобой. Может, твоя смелость, твоё упорство… Но я подвёл тебя. Сразу.

— Ты болел, — Софья пожала плечами, шмыгнув носом. Слёзы всё ещё катились по щекам. — Ты не мог это остановить. Это же болезнь…

— Это не болезнь, — еле слышно, почти шёпотом возразил мальчик.

— Что? — Сова резко повернулась к нему, заморгала, не веря ушам. Ей почудилось? Но Руслан поднял взгляд — прямой, твёрдый, — и повторил:

— Это не болезнь.

— Но… — Она нахмурилась, вытирая рукавом мокрые щёки. — Ты лежал два месяца! Без сознания, в жару, весь в поту, тебя трясло… Как это — не болезнь?

— Не болезнь, — он покачал головой, и в его глазах мелькнуло что-то странное, почти жуткое. Теперь он доверял ей — после того, как она два месяца выхаживала его, не бросив в этом холодном подвале. — Это… нечто другое. Я не знаю, как объяснить. Видела бабочек?

Макаренко кивнула, пытаясь припомнить хоть одну без яда в чёрных крыльях. В вологодских лесах таких не встречалось.

— А до того они — гусеницы, верно? — продолжал он.

Она снова кивнула, и в груди шевельнулось нехорошее предчувствие.

— Вот… Прежде чем стать бабочкой, гусеница прячется в кокон. И там… болеет? Нет, перерождается. Но для нас это выглядит как болезнь. Организм ведь меняется — сильно, до костей. Можно это так назвать?

— Наверное, — неуверенно согласилась Сова, глядя на него во все глаза.

— И со мной… — Руслан замялся, подбирая слова. — Я не знаю, что это. Впервые такое. Как рассказать? Кому?

Тени от лучин плясали на его лице, делая его черты резче, старше. В подвале повисла тишина, нарушаемая только слабым потрескиванием печки да далёким воем ветра за стенами. Софья смотрела на мальчика, и ей вдруг стало холодно — не от сквозняка, а от того, что крылось за его словами. Что-то необъяснимое, тёмное, как те шрамы, что покрывали его тело.

— А ты скажи, — Софья выпрямилась, сосредоточив взгляд на мальчике. Её глаза, тёмные и внимательные, поймали отблески лучин. В любой другой день такие слова могли бы заставить её руку метнуться к «Кедру», но два стаканчика шампанского размягчили её, точно воск под огнём. После месяцев заботы Руслан стал ей почти братом — от него не веяло угрозой, и она не ждала подвоха. — Расскажи мне, а там решим, стоит ли говорить ещё кому-то. В крайнем случае я тебя просто пристрелю. Но обещаю: мучить не буду. Я не такая, как чужие, — у меня милосердия побольше.

— Ну, спасибо, — Руслан слабо улыбнулся, уловив шутку в её тоне. — Буду знать, если что.

— Обращайся, — Сова кивнула и легонько взмахнула рукой, словно подталкивая его к рассказу.

Мальчик замолчал, уставившись в потолок, где тени сгущались в чернильные пятна. Лучины отражались в его глазах крохотными огоньками, а вскоре и лицо покрылось россыпью искр — пот выступил на коже, крупные капли блестели, как звёзды в ночном небе. Он напряжённо молчал, будто каждое слово приходилось выдирать из глубины. Софья плеснула себе ещё шампанского, слушая его хриплое, неровное дыхание. Казалось, он так и не решится, но наконец Руслан шумно втянул воздух и заговорил — тихо, почти шёпотом, словно боялся, что стены подслушают:

— Это началось ещё там, в «Приюте». Когда этот зверь… этот рыжий клоун… пытался забраться ко мне в голову. Вот сюда, — он ткнул пальцем в висок, и его рука дрогнула. — И у него получилось. Ты мне веришь?

Сова кивнула, не отводя глаз. Она помнила долгие разговоры с Михаилом после того, как они вырвали детей из лап Черномора. Его рассказы леденили кровь — даже у неё, привыкшей к жестокости этого мира, по спине бежали мурашки. Прохоров говорил о том, как Черноморов превратил одну из церквей Горицкого монастыря в Переславле-Залесском в жуткий лабиринт — ловушку для детских душ. Там он ломал их разум, заставляя видеть кошмары наяву. Спроси любого из «Приюта забытых душ» — каждый вспомнит, как оставался наедине с Черномором в том Храме, и тени в углах оживали, превращаясь в ужасы, от которых не спрятаться. Он властвовал над детьми, даже будучи за сотни километров, — его воля, точно невидимые нити, держала их в плену.

Софья своими глазами видела Ваню — подростка, чей взгляд был пустым, как мёртвое озеро. Он не мог вырваться из пут Черномора, из убеждения, что тот рядом, что накажет за любой неверный шаг, за ослушание его приказов или воли Ордена нефтяников. Ваня умер с этим страхом в сердце, хотя Черномор был далеко и не мог дотянуться до него физически. А она, Сова, стояла рядом и ничем не могла помочь — только смотреть, как он угасает, задушенный призраком чужого разума.

— Он тогда забрался ко мне в голову, — продолжил Руслан, и его голос дрогнул, словно тонкая струна, готовая лопнуть. — Было больно… и жутко. Он показывал мне кошмары: волколаки рвут меня на части, или… вот тут, — он ткнул пальцем в грудь, туда, где сердце билось под рёбрами, — из меня вылезает тварь. Огромная, страшная. Представь, она жрала меня изнутри! А ещё был лабиринт… бесконечный, холодный. Я бродил там годами, гнил заживо — вот здесь, здесь и тут, — он провёл ладонью по руке, животу, шее, будто указывая на невидимые раны. — Искал людей, чтобы помогли, чтобы вытащили этих белых червей, что ползали под кожей. Но находил только зверей — голодных, с горящими глазами. И колючие кусты, корявые, как мёртвые руки. Они цеплялись за меня, но спасали от клыков. И там… там я впервые увидел себя. Понимаешь?

— Нет, — Сова покачала головой, её взгляд застыл на мальчике, а в груди похолодело.

— Ну… — Руслан замахал руками, пытаясь вылепить из воздуха свои видения. — Я вышел на поляну, а там — мальчик. Голый, скрюченный, будто от боли. Я подошёл, коснулся его плеча. Он вздрогнул, затрясся, и я понял — он плачет. Сказал ему: «Не бойся, я не обижу». А он ответил: «Я тебя и не боюсь». Представь? Заговорил, взаправду! Потом встал и добавил: «Я боюсь не тебя, Руслан. Я боюсь его. Ты его знаешь». И я знал. Это был Черномор. Его там все боятся… даже тот мальчик. И тут луна выплыла из-за туч, осветила его лицо. Представь? А лицо — моё! Точь-в-точь! И шрамы на его теле… они вспыхнули, как угли, все мои шрамы! Это был я, Сова! Я!

— О них я и хотела спросить, — быстро вставила Софья, будто боясь, что он замолчит, унесёт тайну обратно в глубину. Её голос дрожал от нетерпения. — Откуда эти шрамы, Руслан? Кто их оставил? Кто так мучил тебя?

— Я узнал его, — Озимов не слушал, его взгляд блуждал по потолку, где тени сгущались в зловещие узоры. Пот струился по лицу, капли блестели в свете лучин, стекая тонкими дорожками. — Узнал и его, и шрамы. Ему было холодно — и мне становилось холодно. Ему было больно — и я чувствовал боль. Я дрожал, потому что дрожал он. Он был мной… тем мной, что прячется в обрывках воспоминаний. Страшных, чёрных, которые я тут же забываю. Я спросил, оглядываясь, боясь, что Черномор подкрадётся из тьмы: «Откуда шрамы?» А он… тот Руслан… посмотрел на меня — удивлённо, затравленно — и переспросил: «Ты что, не знаешь? Забыл?» — «Забыл», — кивнул я. И он зашептал, тихо, озираясь, точно заговорщик: «Главное, чтобы Черномор о них не узнал. Понял? Чтобы этот сукин сын не пронюхал про шрамы и не доложил Кизляку! Ты понял?» Я пожал плечами: «Почему?» А он сказал странное, совсем странное: «Потому что ты получил их здесь!»

Тишина в подвале стала густой, как смола. Лучины потрескивали, бросая дрожащие блики на стены, а ветер за дверью выл, словно оплакивая что-то давно потерянное. Сова смотрела на Руслана, и в её глазах плескался холодный, острый страх — не за себя, а за то, что крылось в этих словах, в этой тьме, что медленно раскрывалась перед ней.

— То есть все эти шрамы — из «Приюта забытых душ»? — Софья нахмурилась, её голос дрожал от смеси недоверия и тревоги. — Но как? Ты же никогда не покидал Юрьева-Польского? Я ничего не понимаю…

— И я, — Руслан мотнул головой, и его волосы, влажные от пота, прилипли к вискам. — Я всегда думал, что родился в Юрьеве, жил там… А того мальчика — себя — я тогда прогнал. Послал подальше, чтобы не путал. И не вспоминал его слова, пока… пока не началась эта болезнь.

— Кома? — уточнила она, вглядываясь в его лицо, освещённое дрожащими огоньками лучин.

— Болезнь, — твёрдо поправил он. — Я чем-то переболел, и во мне что-то… сломалось. Или родилось. Смотри!

Он медленно вытянул руку из-под одеяла, и Сова наклонилась ближе, щурясь в полумраке. То, что она увидела, заставило её тихо ахнуть.

— Я могу управлять шрамами. Видишь? — И правда: круглый шрам на сгибе локтя, ещё недавно глубокий и чёткий, почти исчез. Осталась лишь тень, слабый намёк на былую рану. Но как? Полчаса назад она сама обтирала его тело, и все отметины были на месте — выпуклые, грубые, живые напоминания о прошлом.

— Можно? — Софья, не скрывая волнения, потянулась к одеялам. Руслан коротко кивнул — он знал, что без этого не обойтись. Она рывком откинула ткань и замерла, прикрыв рот ладонью. Перед ней лежал ребёнок — хрупкий, голый, беззащитный. И шрамов не было. Ни единого. Лишь бледные пятна, точно кожа там никогда не знала солнца. Даже крестообразный рубец на животе, что заменял пупок, растворился, оставив гладкую, пугающе чистую поверхность.

— Сума сойти… — выдохнула Сова, её голос дрожал от изумления и какого-то первобытного страха.

— Точно, — эхом отозвался Руслан. Он закрыл лицо руками и мелко затрясся, будто ужас, что копился в нём месяцами, наконец прорвал плотину.

— Ну-ну, — Софья решительно придвинулась к нему, обхватила худенькие плечи и притянула к себе. Мальчик дёрнулся, попытался вырваться, но она лишь крепче сжала объятия, прижимая его к груди. — Мне всё равно, какой ты! Странный или нет! Я здесь, с тобой. Видишь?

— Но я всё ещё не знаю, кто я! — всхлипнул он, и его голос сорвался в отчаянный писк. — Не знаю, откуда шрамы! Почему могу их убрать! Где родился, когда… Мои ли родители Ирина и Григорий Озимовы? Я теперь вообще ничего не знаю! Что мне делать?!

Сова замерла, глядя в его заплаканные глаза. Лучины трещали, отбрасывая на стены длинные тени, а за дверью ветер выл, точно оплакивая их обоих.

— А давай спросим у тех, кто знает наверняка? — тихо предложила она, и в её голосе проступила стальная решимость, холодная, как лёд за стенами подвала.

— У кого? — Руслан поднял голову, и его глаза, полные слёз, блеснули в тусклом свете лучин, как два осколка стекла.

— У нефтяников, у кого ж ещё! — Софья чуть наклонилась к нему, её голос звучал твёрдо, но с ноткой затаённого огня. — Они же с Кизляком и Черномором заодно были, верно?

— Ага, — кивнул он, вытирая щёку тыльной стороной ладони.

— Ну вот, значит, должны что-то знать, — заключила она, и в её тоне проступила холодная уверенность, будто она уже видела перед собой путь сквозь эту тьму.

— Наверное… — протянул Руслан тихо, почти шёпотом. Мысль о том, что можно выведать правду о своём прошлом, зажгла в нём слабую искру. Он затих, задумавшись, и дрожь, что сотрясала его тело, постепенно улеглась. Сова лишь молча гладила его по голой спине, чувствуя под пальцами тепло его кожи, ещё хрупкой, но уже оживающей.

— Ты, главное, выздоравливай до конца, — сказала она, глядя на него с мягкой, но непреклонной решимостью. — А потом пойдём и спросим. Вот увидишь, всё проще, чем кажется. Сто процентов! Инфа — сотка, говорю тебе!

— Правда? — в его голосе мелькнула надежда, тонкая, как первый луч в предрассветной мгле.

— Ага! — Сова улыбнулась, чуть прищурившись. — Давай-ка накатим по шампусику за Новый год, а заодно… за тебя. Чтоб ты всё-всё вспомнил, а?

— А шампусик — это что? — осторожно переспросил Руслан, глядя на неё с детским любопытством.

— Да вон та штука в бутылке, — она небрежно махнула рукой в сторону початой бутылки «Советского», что стояла на полу, поблёскивая фольгой в свете огня. — Отец говорил, что иногда дурные мысли надо вышибать хорошим пойлом. Я в этом не мастер, но эти пузырьки… мне кажется, они как раз для того, чтобы выгонять всякую гадость из головы.

— Давай, — согласился он, и в его голосе послышалась тень облегчения. — Хочу пока забыть всё это…

— Не переживай, — Софья наклонилась ближе, её глаза сверкнули обещанием. — Мы разберёмся, что всё это значит. Даю слово!

— А если они не знают? — Руслан чуть нахмурился, и тень сомнения снова легла на его лицо.

— Тогда рванём обратно в «Приют», — отрезала она, не давая ему утонуть в тревоге. — Начнём сначала. Может, Михаил к тому времени что-то разнюхает про бункер под монастырём. Вдруг ты с ним связан?

Озимов пожал плечами, но уже без прежней тоски. Он осторожно улёгся обратно, подтянув одеяло к подбородку. Его всё ещё знобило, тело ломило, точно невидимая хворь продолжала терзать его изнутри. Но в душе, где раньше была только тьма, теперь теплилась искра — слабая, но живая. И всё благодаря Сове. Без неё эта ночь, этот подвал, этот мир были бы в сто раз холоднее и страшнее. Лучины потрескивали, отбрасывая на стены дрожащие тени, а за дверью ветер завывал, будто оплакивая то, что они оба ещё не успели найти.