— Охренеть… — Гвоздь выдохнул, поражённо качая головой. Константин Семёнович замолчал, и в кабине повисла тяжёлая тишина. — И ты всех убил?

Спасский лениво махнул рукой, не отрывая взгляда от заснеженной стены за окном. За стеклом мелькали облупленные фасады пригорода, застывшие в белёсом мареве метели. Скоро впереди появятся обвитые колючей проволокой ворота родной общины. Атаман будет ждать и захочет знать, что предпринять, ведь аборигены уже в курсе смерти Черномора и Кизляка.

— Не всех, — наконец заговорил он. Голос его звучал глухо, словно пробивался сквозь толщу снега и стали. — Шестерых расстрелял сразу. Потом тех, что стояли у дверей и рванулись на выстрелы. Вергилий ещё был жив. Корчился в крови, держась за живот. Я прижал рану сапогом и спросил: «Нравится есть людей?»

Гвоздь поморщился. Спасский говорил спокойно, почти буднично, как будто рассказывал про охоту на волков.

— А он мне отвечает, — продолжил майор, — мол, если бы не он, то съели бы его. Братство — это круговая порука, страх держит всех в узде. Если ты не с нами, значит, ты против. Живым тебя никто не оставит.

Гвоздь передёрнул плечами и поёжился, будто вдруг ощутил холод.

— Так это же бред, не? — нерешительно пробормотал он.

— Э-э-э, нет, — Спасский усмехнулся одними уголками губ. — У вас то же самое. Большинство решило — и точка. Кто возразит, тот изгоем станет. Атаману это только на руку. Он поддерживает систему, где власть держится на страхе и молчании. Большинство одобряет, остальные просто не решаются открыть рот. А если кто-то и решится — его либо выгонят, либо убьют.

Гвоздь молчал, осознавая, что в словах майора кроется слишком много правды.

— Но можно же действовать тихо, исподволь, — добавил Спасский.

Денис лишь покачал головой, не поддаваясь на эту удочку. Спасский заметил это, но не стал давить, просто продолжил:

— Потом я добил его. Женщину тоже убил — она была бы обузой. И ушёл. Это оказалось несложно. Собор стоит далеко от монастыря, так что никто не услышал. После этого я перестал верить в храмы, в братства. Всё это пустое, когда речь заходит о выживании. Как сказал один знакомый священник: «Не ты убьёшь — так тебя».

Гвоздь медленно кивнул. В этом тоже была правда. И главное — она ему не нравилась. Но нравилось ли ему то, как жили они сами?

— И пойти-то, по сути, некуда, — задумчиво проговорил он. Слова Спасского, словно семена, падали в его сознание и начинали прорастать. Политика атамана Арушукова давно вызывала в нём сомнения. — А если не здесь, то куда? К «аборигенам» не пойдёшь — откатились на пару веков назад. Сдерут шкуру за минуту. К ивановским? Те нас не любят, к городу и на десять километров не подпускают. В Вологду? Там, говорят, закон Дикого Запада: кто встретился первым, тот и скальп снимает. Питер? Думаю, он первый удар на себя принял. Скорее всего, теперь это просто радиоактивное болото. Он же был авангардом страны. Самая близкая точка к НАТО…

Гвоздь замолчал, но от тяжёлых мыслей в воздухе стало ещё плотнее. Машина продолжала катиться по заснеженной дороге, оставляя позади мёртвые улицы. Впереди был дом. Но был ли он домом?

— Калининград и область? — буркнул Спасский, глядя сквозь запотевшее стекло.

— Что? — не понял Денис.

— Это самая западная точка России, окружённая западными странами, — пояснил Константин. — Не путайте с Калининградом.

— А! — махнул рукой Гвоздь. — Про Калининград я вообще молчу! Там, наверное, от города даже пыли не осталось... Если там и выжил кто-то, то вряд ли его ещё можно назвать человеком. Так что и в Питер идти нет смысла — что делать в радиоактивной болотине?

Он провёл ладонью по заросшему щетиной подбородку, задумчиво щурясь на серую снежную равнину за окном.

— На Север податься? Там всегда было мало народу, может, и ударов не наносили. Но холодно, жуть... Как выживать в вечной мерзлоте? Я там точно не протяну. Куда ещё? С Черномором вроде кто-то из Твери сотрудничал... но они учёные. А я? Двадцать лет ни к чему умному не прикасался. В Москву? А там что? Тоже радиоактивная зона? Оплавленный курган...

— Напрасно так думаешь, — перебил его Спасский. — У Кизляка и Черномора были связи с Москвой. Кажется, контракт на поставку… послушных людей. Но это было давно, пока метро не затопило.

Гвоздь невольно поёжился.

— И теперь идти туда нет смысла, — продолжил майор. — Москву уже не отмоешь от грязи. Вон все твари из тех мест сюда бегут...

— Во-во! — кивнул Денис. — Куда ни сунься — везде жопа. Сам же говоришь, даже во Владимире людоеды обосновались. Так куда податься?

— Пока не думай об этом, — махнул рукой Спасский. — Делай, о чём договаривались. Может, и не придётся никуда уходить.

— Ну, хорошо, — пожал плечами Гвоздь, сворачивая к обочине. За разговором они не заметили, как добрались.

Осталось только пройти через сетчатые ворота, обвитые ржавой колючей проволокой и усеянные приваренными штырями. Странно, но в этот раз нападений хорей не было. Может, твари сейчас были заняты другим? Готовились к долгой зиме, зарывались глубже, укрепляли норы...

— Я поспрашиваю, — сказал Гвоздь, маневрируя между отбуксированными остовами машин. — Поинтересуюсь у приятелей, соберу статистику.

— Только осторожней, Денис, — предупредил Спасский, запахивая тулуп. Автомобиль проехал ворота и остановился у вокзала, где обитало «высшее руководство» общины. — Если Арушуков узнает, что ты задаёшь про него странные вопросы, тебе не поздоровится. В лучшем случае — просто выгонят. А в худшем...

— Да не пугай ты меня, Константин Семёнович, — перебил его Денис. — После ядерной войны мне уже ничего не страшно. Сделаю всё в лучшем виде. Даже баба-диверсант не узнает!

— Та, что несколько дней назад цистерну взорвала? — уточнил майор.

— Она самая, Константин Семёнович.

— Думаешь, вернётся?

Гвоздь хмыкнул, сдвинул шапку на лоб и усмехнулся сквозь густую бороду.

— А ты думаешь, она полезла сюда просто так? Из-за пацана и «Хаммера»? Или цистерну с газом взорвала от нечего делать?

Спасский нахмурился.

— Верно… Значит, ей было нужно нечто большее. Гораздо большее.

— Именно! — кивнул Гвоздь. — И это значит, что она ещё вернётся.

Как же верно и точно… Эта женщина обязательно вернётся. И когда она это сделает, для всех это станет полной неожиданностью. Но не для Спасского. Кажется, он знает её. Знает, что ею движет.

Всё ещё погружённый в размышления, Константин вышел из «Тойоты» и направился к вокзалу. Снег под сапогами хрустел глухо, в сыром воздухе чувствовалась тяжесть — приближалась новая метель.

За первыми массивными деревянными дверями его встретили охранники — здоровенные молодцы в чёрных масках, с автоматами Калашникова наперевес. В углу, за перевёрнутым столом, подпёртым мешками с песком, тускло поблёскивал ствол пулемёта. Атаман был одержим безопасностью, и вокзал, служивший ему резиденцией, превратился в маленькую крепость. Высокие окна, заколоченные тройным слоем досок, охранялись так же тщательно, как и вход.

Зачем нужны маски, если здесь и так все знали друг друга? Вопрос бессмысленный. В Ордене не обсуждали странности атамана Арушукова.

— Майор? — лениво кивнул главный среди охраны, Савелий Шкурко, известный как Шкура. Он даже не потрудился встать или хотя бы отставить в сторону алюминиевую кружку, из которой поднимался слабый пар. В Ордене давно уже не пили настоящий чай. Пробовали разные смеси, но в итоге остановились на иван-чае, листьях смородины и малины, закупаемой у кочевников. Получалось терпко, но вполне бодряще.

— Шкура, — отозвался Спасский, останавливаясь напротив охранника. — Я не помешал?

— Да кто тут мешает? — развёл руками тот. — Ты тут по пять раз в день шастаешь. Мы твою рожу за километр узнаем. Даже если паранджу натянешь. Так что прыгать перед тобой смысла нет. Ты не Арушуков, и почестей не просишь.

Спасский медленно поднял руки, показывая, что согласен, не вопрос. Хотя утверждение, что он «не Арушуков», его раздражало. Разгильдяи окончательно забыли о субординации, дисциплина хромает на обе ноги. Надо будет поднять этот вопрос перед атаманом. Совсем расслабились…

Он прошёл дальше.

Вокзал встретил его холодом и запахами: копчёное мясо, гарь, гниль. Огромный зал давно уже разбили на десятки мелких комнат, но это почти не давало уединения. Все звуки разносились по зданию, подслушать любой разговор было делом пары минут. Здесь жили только приближённые к атаману, да ещё заключённые, томившиеся в клетках, устроенных в бывших технических помещениях. И женщины.

У них тоже были комнаты, если эти загончики без крыш можно так назвать. Они платили за кров собственным телом. Спасский не раз разговаривал с ними, но всякий раз слышал одно и то же: никто не жалуется. Никто не спорит. Их всё устраивает. Единственное, что тревожило — изъятие атаманом всех новорождённых. Куда их увозили, зачем? Никто не знал.

Но в этом тоже была логика.

Если ты добилась определённого положения, значит, тебе есть что терять. А ребёнок — это слабость. Если его обнаружат, твой статус обнулится в мгновение ока. Так что лучше избавиться сразу, чем пытаться растить втайне, живя в страхе. Тем более, подруги тоже пекутся о лишнем куске хлеба. И сдадут, не моргнув.

Константин стремительно шагал по лабиринту коридоров, наполненных тяжёлым запахом, характерным для общежитий. В воздухе витала смесь старых, ещё довоенных духов, которые щедро раздавал атаман, и въевшегося в стены запаха пота, сырости и несвежего белья.

Здесь почти не было воды. Умыться или постирать одежду можно было только во время редких завозов из Волги, но зимой это случалось ещё реже. Поэтому весь вокзал насквозь пропитался стойким, удушающим амбре, от которого уже никто не морщился — все привыкли.

Коридор вывел его в просторное помещение, известное в Ордене как зал собраний. Здесь стояли длинные грубо сколоченные столы, расставленные в хаотичном порядке, и несколько десятков разномастных стульев, часть из которых давно потеряла спинки. В дальнем конце комнаты возвышался «трон» — ржавый, сваренный из железных листов стул, облепленный прогнившими подушками.

На этом импровизированном троне восседал сам атаман — седовласый старик, известный здесь как Геннадий Васильевич Арушуков. Ему было уже шестьдесят восемь, но возраст не ослабил его хватку. В прежние времена он руководил этой станцией, а когда пришла война, сумел сплотить вокруг себя людей. Сначала тех, кто оказался на вокзале в Судный день, а затем — тех, кто добрался сюда в последующие годы, выживая в пятилетней ядерной зиме.

Ярославль тогда стал одним из немногих мест, где ещё можно было найти запасы нефтепродуктов. В те холодные годы нефть и газ оказались ценнее золота. Они давали тепло, свет и защиту от зверья. И Арушуков, не колеблясь, взял под свой контроль всю эту топливную артерию.

Он быстро установил власть. Сперва — расправившись с бандой бывших заключённых, которые пытались взять станцию под свой контроль. Потом — подавив женский бунт, когда несколько десятков отчаявшихся женщин вознамерились любой ценой добраться до Москвы. И шаг за шагом, капля за каплей, он выстроил Орден нефтяников — суровый, жестокий, но живучий. Здесь мужчины защищали топливо, а женщины… Женщины были просто их обслуживающим персоналом.

Спасский не раз пытался образумить старика. Предупреждал: такая система в итоге приведёт Орден к гибели. Без новых поколений, без детей — не будет будущего. А здесь детям не было места. Если рождался младенец, его сразу же забирали и увозили в неизвестном направлении. Женщины молчали, потому что знали: прятать — значит подписать себе приговор.

Но всякий раз, когда Константин поднимал этот вопрос, атаман только отмахивался:

— У нас есть мальчики из «Приюта забытых душ».

Вот только «Приют» больше не принадлежал Ордену. Кто-то захватил его, и теперь старик оттягивал момент его возвращения, откладывая операцию до весны. Глупость! К тому моменту захватчики успеют укрепиться, превратят его в неприступную крепость. Атаковать сейчас было куда проще. Но Арушуков не слушал.

И причина этого сидела рядом с ним.

Небольшой, неказистый мужичонка в обтрёпанной рясе скромно пристроился на табурете возле трона. Отец Григорий.

Константин не знал, когда и откуда он взялся, но был уверен: этот поп ведёт в городе подрывную деятельность. Он не только спаивал старика, но и набивал ему голову нелепыми догмами какой-то выдуманной религии. И теперь из-за него Орден медленно, но верно катился в пропасть.

Кого теперь только в священники не берут… Кажется, достаточно просто придумать о Боге свою историю — чем нелепее, тем лучше. В конце концов, людям нужны хоть какие-то объяснения, хоть слабая надежда. И если официальная церковь исчезла в огне Катастрофы, её место заняли самозванцы, которые заполняли пустоту удобными баснями.

Как понял Спасский, Григорий прибыл в Ярославль из Вологды или близлежащих мест четыре года назад, на два года раньше самого Константина. С тех пор этот, казалось бы, безобидный человек начал вести подрывную деятельность, постепенно внедряя свои сомнительные идеи в мысли старого атамана.

Было бы полбеды, если бы Григорий действительно исповедовал православие, которым прикрывался. Однако он никогда не был священником или представителем церкви. Возможно, он даже никогда не видел Библии. Зато на его руках красовались перстневые наколки, характерные для бывших заключённых.

Будь воля Спасского, он бы без сожаления выгнал этого человека за ворота, лишив его еды и одежды, и сказал бы: «Святой дух тебя накормит, батюшка!» Но атаман уже находился слишком далеко за гранью здравого смысла, чтобы прислушиваться к таким вещам. Однажды Константин осторожно намекнул на аферизм Григория, но в ответ услышал лишь ленивое:

— Костя, ты скитался восемнадцать лет… Наверное, сможешь ещё немного поскитаться, если не заткнёшься.

И так — на любые замечания Спасского. Например, когда он говорил, что превращение женщин в бесправных шлюх с последующим избавлением от их детей — это путь к вымиранию, Григорий только хмурил брови и восклицал:

— Батюшка-атаман! Господь наш категорически против женщин греховного поведения. А их дети — это свидетельство их греха! Они — погибель! Страшный Суд зачтёт каждого младенца, рождённого в пороке, так что лучше передать их в чужие руки, чтобы чужие души приняли этот грех на себя.

На это Спасский всегда пытался возразить, что без детей Орден просто исчезнет. Но каждый такой разговор заканчивался одинаково: Арушуков принимался хмуриться, наливал очередную кружку самогона и отмахивался. Константин знал, чей это самогон.

Секрет изготовления зелья внёс в Орден (кто бы мог подумать!) сам отец Григорий. Где-то в тёмных закоулках вокзала он устроил свою глухую, тайную самогонную. Там, среди заплесневелых стен, на раскалённых спиралях булькало зловещее варево, которое, казалось, разъедало волю атамана с каждым глотком.

Когда Спасский саркастически заметил, что пьянство — тоже грех, Григорий даже не моргнул.

— Только Господь наш батюшка определяет, что есть грех, а что — нет. А я — указующий перст его! Если я говорю, что яблочный самогон — это не грех, а Божье лекарство от радиации, значит, так сказал Он!

Константин тогда фыркнул, но прежде, чем он успел открыть рот, вмешался сам атаман:

— Ну, право, Кость! Дай отцу Григорию свою работу работать, а? Делай свою, и всё будет в шоколаде…

Именно тогда Спасский и заткнулся. Но запомнил этот разговор.

Теперь, при каждом удобном случае, он в присутствии подчинённых напоминал атаману, как и с кем на самом деле верят в Бога. Конечно, если бы не зелёный змий, Арушуков давно вышвырнул бы его за такие речи. Но самогон делал его медлительным, расслабленным, благодушным — временами даже невыносимо приторным.

Именно в такие моменты Спасский был готов застрелить атамана. Но не мог. Он понимал: убить Арушукова — значит подписать себе смертный приговор. Люди не простят убийства человека, который некогда собрал их в общину и дал им пусть жестокий, но порядок.

Григорий тоже это понимал. Поэтому Григорий с ещё большим рвением спаивал атамана, надеясь, что однажды, когда Геннадий Васильевич потеряет свои силы, именно он займёт его место. Он знал, что Спасский его ненавидит, и каждый раз с лёгким вызовом смотрел ему прямо в глаза, ухмыляясь так, словно уже одержал победу.

Григорий заметил Константина первым. Узкая, змеиная ухмылка скользнула по его лицу, когда он поднял свой бокал. В его голосе звучала издёвка, смешанная с фальшивым радушием:

— Ты смотри, Гена, какие люди пожаловали! Сам майор явился собственной персоной. Очевидно, вернулся из поездки по окрестностям и привёз нам благие вести. Не так ли, Костя?

Охранники и их начальник, мрачный, как грозовая туча, Фёдор Ковыль, синхронно повернули головы в сторону Спасского. Теперь никто уже не стоял у трона атамана на карауле, как в прежние времена. Охранники просто сидели рядом, коротая время в бесцельном ожидании: кто-то азартно шлёпал картами по столу, кто-то лениво перебирал кости домино, кто-то ворковал с сидящей у него на коленях женщиной, а кое-кто и вовсе пил, не стесняясь.

Ковыль медленно отсалютовал Константину грязным гранёным стаканом, наполненным мутноватым самогоном. Если его и коробило происходящее, он не подавал виду. Он служил атаману — исправно, преданно, без эмоций.

— О-о-о! — протянул Геннадий Васильевич, его лицо расплылось в сальной, усталой улыбке. Он тоже поднял стакан, приветствуя вошедшего. — Как сам, Кость? Что нового принёс? Что интересного?

— Да-да! — подхватил Григорий, ухмыляясь ещё шире. В его голосе скользнуло что-то липкое, змеистое, что вызывало у бывшего майора неконтролируемую злость. Константин сжал зубы, удерживая себя от желания схватить самозванца за рясу и вышвырнуть из комнаты. — Просвети нас, Кость! Дай исчерпы… исчерпущ… э-э-э… исчер-пы-ваю-щую! Во! Информацию!

— Ты пьян, отец. Как и все тут, — отозвался Спасский ледяным голосом.

Григорий картинно развёл руками, изображая святую невинность. Ковыль покачал головой, посылая явный сигнал: «Не надо, не нарывайся, не то не вовремя споткнёшься». Но Спасскому было уже всё равно. Произвол и неуважение, которые он увидел в поездке, не могли ждать. Он шагнул вперёд, чуть поклонился атаману и заговорил:

— Геннадий Васильевич. Это больше нельзя терпеть. Кочевые банды охотников совсем распоясались. Они не проявляют никакого уважения к нефтяникам!

— Что ты предлагаешь? — пробормотал Арушуков, едва фокусируя взгляд.

— Наказать, как минимум. Как максимум — уничтожить пару отрядов, чтобы другим неповадно было. И пора обложить их данью. Мы отдаём им бензин и горючку за мясо и шкуры, но зверьё вокруг общее! Непорядок! Пусть сами отлавливают его, а нам платят за право это делать.

Арушуков задумчиво кивнул. Глаза его остекленели, но в затуманенном сознании, видимо, мелькнул проблеск понимания.

— Хорошая мысль… — пробормотал он. Пауза затянулась. Потом лениво добавил: — До весны подождёт.

— До весны? — Спасский чуть не задохнулся от возмущения. — Какой весны, дорогой Гена? Ты понимаешь, что эти варвары уже в курсе, что «Приют» пал? Я не знаю, откуда им это известно, но они уже готовятся к следующему шагу! У нас нет времени!

— Что ты предлагаешь? — Арушуков повторил свой вопрос с таким безразличием, что стало ясно — он не вникает. Говорит просто по привычке, словно читает текст, написанный кем-то другим.

— Во-первых, немедленно, лучше уже завтра, организовать атаку на «Приют», пока не окрепли выжившие дети и пока варвары не стянули свои силы к монастырю. Если мы упустим момент — потеряем его навсегда.

— Не проедем, — лениво бросил Григорий. Спасский метнул в него ненавидящий взгляд.

— Ты только что с улицы, Костя, видел, какие сугробы? Наши машины, особенно бензовоз, не пройдут по снегу даже с цепями на колёсах. Только людей уморим, расчищая дорогу. Отложим до весны…

— Да! — поддакнул атаман, поднимая стакан с мутным яблочным пойлом. Его уже заметно развезло. — До весны!

— Нельзя до весны! — зло рявкнул Константин, и начальник охраны встрепенулся, торопливо покачав головой и подавая знаки: «Не ори, не доводи». Но Спасскому было всё равно.

— Мы всё потеряем! Орден окажется на краю пропасти! Разрозненные банды варваров сметут нас, как сухую траву огонь! Как вы не понимаете? Геннадий Васильевич?

Атаман посмотрел на него мутными глазами и молча выпил. Вскоре он уже спал. Голова его безвольно откинулась назад, рот приоткрылся, а по покрытому серебристой щетиной подбородку медленно стекала тонкая ниточка слюны.

— Слышь, майор? — Григорий бросил быстрый взгляд на дремлющего Арушукова, и, казалось, весь хмель мгновенно слетел с него. Может быть, он и вправду знал какой-то секрет мгновенного отрезвления? Удивительно. — Когда атаман говорит «до весны», значит, до весны! А орать тут… э-э… не надо!

— Слышь, Гриша! — почти прорычал Спасский, сжав кулаки. В его взгляде вспыхнула неподдельная ненависть — та, что жгла его изнутри с самого первого дня знакомства с этим человеком, но которую он не мог позволить себе показать. Этот человек угробит всех. — Проснётся — дай ему понять, что надо делать!

— Он без тебя знает, что делать! — с ленивой усмешкой протянул Григорий, демонстративно потянувшись. — Операция по захвату «Приюта» откладывается. До весны. Можешь пока сам там чего-нибудь позахватывать, я не против.

Затем он повернулся к Ковылю:

— Охрана, покажите майору, где его комната.

Спасский ощутил, как в нём поднимается волна бессильной злости, но быстро взял себя в руки. Он знал, что бессмысленно спорить с Григорием — слишком уж тот в авторитете у атамана. Взяв себя в руки, он бросил коротко, ровным голосом:

— Тогда передай Гене, что я буду в Ярославле.

Григорий прищурился:

— И что ты там забыл?

— Стану караулить ту бабу, что уничтожила цистерну с газом. Если атаман созреет, пусть даст знать.

На секунду в глазах Григория мелькнул интерес, но уже в следующий миг он расхохотался, хлопнув себя по колену.

— Ты что, с ума сошёл? — хохотал он, глядя на Константина как на полного идиота. — Она ведь подалась в «Приют»! Все об этом знают!

— Как подалась, так и вернётся, — спокойно возразил Спасский. Его голос был ровным, но в глазах зажглась сталь. — Гриша, будь благоразумен. Если не займёмся этим делом сейчас — весной править будет уже некем.

— Маразм, Костик, дело наживное, — отмахнулся священник, его губы скривились в ядовитой усмешке. Затем он медленно склонился ближе и прошептал одними губами, но Спасский прекрасно понял каждое слово:

— Тебе здесь ничего не светит. И не мечтай. Это место займут… другие.

Григорий смотрел на него с таким выражением, словно видел насквозь, словно знал, о чём мечтает майор, и заранее праздновал победу. Константин вздрогнул, когда ощутил тяжёлую руку на своём предплечье. Ковыль стоял рядом и молча кивнул ему в сторону выхода.

— Константин Семёнович, — начал он, ведя его по коридору, — не обижайся, но Арушуков благоволит батюшке…

— Вам просто нравится бухать, — усмехнулся Спасский, отмахиваясь от его слов.

Ковыль замолчал. Вдалеке послышались похабные шуточки, смех и глухой стук упавшего стакана. Полутьма октябрьского вечера уже заползла в помещение, заглядывая во все уголки, но никто даже не подумал зажечь свет. Вдруг Фёдор шагнул ближе, и от него повеяло перегаром.

— Ты прав, Константин Семёнович, — неожиданно согласился он. И прежде, чем майор успел ответить, добавил почти неслышно, словно обращаясь к самому себе:

— Но я не знаю, как это изменить… Убьёшь атамана — убьют тебя. Тут без вариантов. Вот если бы кто-то посторонний…

Воздух дрогнул от его шёпота. Спасский даже покачал головой, думая, что ослышался. Но Ковыль, не глядя на него, едва заметно кивнул.

— Намёк понял? — тихо спросил он.

И, не дожидаясь ответа, развернулся и ушёл обратно к компании отца Григория. Через минуту его громкий голос уже выводил старую, давно забытую песню. Спасский остался стоять в темноте, прислушиваясь к тихим завываниям ветра за стенами.

Что это было? Подсказка?

Он медленно провёл рукой по лицу.

А что? Это выход.

Смерть атамана от рук постороннего человека… И под шумок можно будет избавиться и от Григория. Ордену нужны перемены. И Спасский их принесёт.

Его ждут долгие дни ожидания надвигающейся катастрофы. Но он не намерен больше сидеть сложа руки. Что ж… Придётся действовать самому. Пора положить конец власти этого лжебатюшки в рясе.