— Свято-Успенский собор во Владимире, — начал свой рассказ мужчина, — это место, о котором говорят как о прекраснейшем памятнике белокаменного зодчества XII века!

«И издалека ты увидишь белоснежный храм на горе, и станет он тебе путеводной ниткой, и приведёт в хоромы божие, отмеченные печатью тишины и безопасности, и сможешь укрыться там на веки вечные, путник!» — такие слова поведал ему добрый бурят, встреченный по пути. Константин долго шёл к этому храму, почти уверовав в сказку, рассказанную бурятом.

Однако его вера укрепилась, когда он увидел, что собор и весь храмовый комплекс во Владимире населены людьми. Эти люди приютили бедного майора Спасского, который потерял жену и дочерей и смертельно обозлился на Бога, но всё ещё не терял надежды спасти свою семью с помощью этого чудесного места.

Но рассказ не об этом.

Больше полугода Константин смиренно жил в монашеской обители, питаясь хлебом, выращенным на крутых склонах Владимирского холма, и водой из кристально чистых подводных источников. Он вкушал сочное мясо неведомых зверей, происхождение которых монахи отказались раскрыть. Спасский восстанавливался. Из тощего дистрофика он превратился в стокилограммового бугая, наверстав вес, потерянный в изнурительном путешествии через Сибирь.

Всё это время он слушал и смотрел… И кое-что он видел, ведь незамутнённый верой разум судит более трезво. Мозг, словно после долгого сна или затяжной болезни, просыпается и начинает работать в полную силу, замечая вещи, которых раньше не заметил бы.

Например, он узнал, что монахи не всё добывают и выращивают на своём священном холме. Среди них были люди, которые покидали город и надолго уезжали в неизвестные края, а затем возвращались с «добычей». Однажды Спассу довелось пройти мимо узкого окна-бойницы, выходящего на разрушенный город, когда «купцы», так они себя называли, вернулись. Из крытых телег они вывели людей — испуганных, грязных и зачуханных… Зачем? Лишь к вечеру Константин понял для чего!

В общей столовой, когда он придвинул к себе миску вкусно пахнущей похлёбки с большим и сочным куском мяса, Спасс обратил внимание на довольное лицо знакомого монаха с горящими нездоровым блеском глазами. На молчаливый вопрос бывшего майора тот прошептал: «Свежее! Свежайшее! Это мясо только что приехало! Хвала небесам! Нет! Нашим братьям! Что берут на себя сей грех и привозят нам их… Сотни, тысячи за пятилетку, несколько тысяч за десять лет! Ох, и хвала Господу нашему! Только он мог даровать нам прозрение в столь опасный час, когда Земля завшивела, когда она заболела и в агонии зачервивела! Спасибо Ему, что подсказал выход! Мы… Теперь мы — его карающий перст! Теперь мы — его очищающие уста! Он с нами! И мы поможем очистить всё вокруг от скверны…»

Константина охватило отвращение, когда он осознал, что за мясо с таким удовольствием поглощал всё это время. Однако ему пришлось скрыть свои эмоции и продолжать есть, чтобы не быть съеденным. Если бы он попытался уйти или воспротивиться, его бы не отпустили и всё равно съели бы. Поэтому он притворился, что не понимает, и всем своим видом показал, что страстно ждёт того, ради чего пришёл сюда: воскрешения своей жены и дочерей, которых потерял в тайге три года назад.

Он ел мясо и ждал, когда придёт его час, и его посвятят в братья. Для этого его отправят из мужского монастыря в Свято-Успенский собор, где шесть братьев высшего сана проведут ритуал, после которого он станет «своим». Всё это время Спасс подмечал, где лежит оружие, воровал его и прятал.

И вот наконец этот день настал. Странная смесь отвращения к вере и желания наказать фальшивых служителей культа помогла Спассу вытерпеть отвратительные мессы и не менее омерзительные обеды с человечиной. Наконец, Бог его услышал. Священники высшего сана обратили внимание на взрослого мужчину, который смиренно почитает их веру и образ жизни, и пригласили его на главный обряд, открывающий путь послушнику для полноценной интеграции в их общество.

Майор был вне себя от радости, когда это случилось, но оковы смирения были слишком крепки. Он не мог выдать своих настоящих чувств, пока не попадёт на главный праздник, который готовили в Храме. Искушение убивать было велико, но память о жене и дочках была ярче и сильнее. Он хотел помочь им, поверил в святость людей и храмов, но плесень и гниль человеческих грехов оказались сильнее. Они выдержали испытание ядерной войной и заразили местное население.

Чтоб его!

В белокаменном соборе, расписанном фресками Рублёва и Чёрного, почти скрытыми копотью и сажей костров, горящих прямо в храме, бывшего майора ждали шестеро Великих Отцов Второго Пришествия. Все они были в позолоченных, но грязных рясах, с золотыми крестами в руках, с широченными лоснящимися лицами и необъятными формами под вышитым золотом облачением.

В центре храма стоял «алтарь», под который приспособили обычный нержавеющий стол, а на нём лежала… ещё живая обнажённая девушка. Она была связана и чем-то опоена. Она металась на алтаре в явном бреду и повторяла одно и то же: «Хочу к тебе! Скоро буду! Рай рядом, уже близко! Уже чуть-чуть, и мы, сыночек, встретимся!» Спасс не сводил взгляда с женщины. Её тело покрывали свежие кровоподтёки и синяки, между голых ног запеклась кровь. Он на секунду закрыл глаза и представил лицо собственной жены, которую когда-то давно вот так же на алтаре изнасиловал служитель церкви. Представил её страх, боль и невероятное, жуткое одиночество, когда в каких-то десятках метров спит опоенный снотворным супруг и не может спасти от позорной судьбы. От похоти, смердящего дыхания и отвратительной плоти человека, который должен быть святым по определению. Наверное, и её, пока готовили к роли жертвы, насиловали — чего добру зря пропадать? Майор дважды ловил похабные взгляды отца Дионисия в сторону девушки, что только подтвердило его подозрения.

Святые отцы что-то долго говорили, но Константин их не слушал, а всё смотрел и смотрел на жертву, которой предстояло стать символическим ужином для горстки избранных. Для шестерых это было привычным и повседневным, а для Спасса — откровением и одновременно испытанием. Да-да! Мужчина не сомневался, что испытанием для него послужит убийство этой девушки. Если он справится и погрузит нож в тёплую, живую плоть, а потом откусит, то эти люди, которые рассказывают ему сейчас о каком-то боге, готовом принять мечущегося по миру в поисках успокоения мужчину, сочтут его за своего...

— То есть это все чудеса, на которые вы способны? — перебил Спасский священников, заставив их замолчать в недоумении и переглянуться. Это был первый раз, когда «соискатель» задавал им наводящие вопросы вместо того, чтобы просто внимать откровениям, исходящим из уст великих последователей Его…

— Что, сын мой? — недоуменно переспросил отец Вергилий, которого на самом деле звали Василием, но Константин уже давно заметил, что православные служители предпочитают иностранные имена. — Тебе недостаточно того чуда, что сейчас творится в лоне этого святейшего храма?

— Да! — грозно пробасил отец Иоанн (Иван). Он вообще любил говорить басом, особенно когда отчитывал кого-нибудь из послушников. — Здесь совершается настоящее таинство: тебе дана возможность стать нашим братом после краткого священного обряда. Его цель — подчеркнуть никчёмность бренной плоти, показать, что церковь не милует грешников и что каждый может прийти в её лоно.

— И каждый приходит за счёт другого грешника? — переспросил Спасс, имея в виду себя и жертву. — То есть, я грешник, пока не убил и не съел другого грешника?

— Ты верно подметил, сын мой, — подал голос отец Георгий (Юрий). Он поднял вверх руку, на которой Константин заметил характерные наколки — перстни. Ну что ж, этот ещё и бывший зэк! Даже неясно, был ли он на свободе, когда случилась Третья мировая, или сбежал потом. — Всевышнему нужна жертва, и жертва кровавая! Он должен знать, что ты можешь стать Его телом на бренной земле и защищать Его интересы, наплевав на любые моральные нормы и правила! Только так можно очистить Землю от отребья, что осталось после Второго Пришествия! Только пламенем мы выжжем ересь из людей! Только выпив кровь, очистим их сердца! Только отведав их плоти, будем помнить Его плоть и отличать её от плоти отребья! Только так грехи и скверну распознаем среди себе подобных!

— А как же заповеди?

— Заповеди? — переспросил отец Вергилий.

— Ну те… заповеди… — удивлённо приподняв брови, Константин смотрел на священников и не мог поверить, что когда-то, послушав бурятского мужика, решил, что после Катастрофы святых людей на свете должно прибавиться и что они смогут вернуть ему жену и дочерей… Наверное, потерял голову от любви и горя! А теперь не видел в этих людях ничего святого. Не вернут они ему семью! Они просто не способны ни на что святое! Обычные каннибалы, прикрывающиеся верой, вешающие с её помощью на глаза людей шоры. Кого-то сразу в бульон, а кого-то — в братья, ведь не может община без вливания новых членов.

— Ну эти… «Не убий, не сотвори кумира…» Обычные такие заповеди, которые православные почитали две тысячи лет?

— Мир меняется, — сказал глубоким голосом отец Феодосий (наверное, Федор). В его маленьких глазах горела вера. Константин всегда отводил свои от этих поросячьих глазок. Они поедали любого, кто попадал в поле зрения. И если бы не обряд, то Спасский, скорее всего, давно лежал бы на столе вместо девушки, и отец Феодосий лично отрывал бы от него куски мяса и жевал сырыми. — Меняется и Церковь, как меняется и Отец наш, Бог! Иначе мир сгинет в тартарары!

— Это из мифологии, — буркнул себе под нос майор.

— Что-что? — прервал его Вергилий.

— Ничего, — замотал головой Константин, выдавив из себя улыбку. — Может, начнём?

— Братья? — отец Вергилий посмотрел на остальных священников, те кивнули. — Совет Братьев Второго Пришествия не имеет ничего против. Тогда начнём! Сын мой! Константин! Тебе уготована честь стать нашим братом и нести священные устои Новой Церкви и чистое олицетворение Очищения Господня по миру! Готов ли ты?

— Готов, отец! — кивнул бывший майор, пытаясь скрыть омерзение.

— Тогда тебе слово! Просвети Священный Собор Братьев, зачем тебе жизнь среди нас?

— Э-э-э… — протянул Спасский, — что именно мне говорить? Мне никто не рассказывал.

— Да просто расскажи о себе, задай вопросы, — пожал плечами Вергилий. — Нам важно знать о тебе как можно больше. Говори всё, что пожелаешь, ведь за эти стены разговор не выйдет.

Как и ты, Спасский, если им что-то не понравится! Ну что ж, сами напросились, уроды!

Константин поднялся с колен и неторопливо зашагал перед священнослужителями. Они с хмурым видом наблюдали, как их ученик и будущий брат, не спеша, прохаживается по собору, разглядывая почти скрытые сажей фрески Андрея Рублёва. Его взгляд скользил от одного святого к другому, пока не остановился на изображении Страшного Суда.

На картине множество святых братьев или апостолов — кто теперь знает? — сидели, держа в руках свитки-документы, свидетельствующие о греховности того, кто на них взирал. Подобное происходило сейчас и с Константином, ведь напротив него уселись «святые» братья, готовые судить пятидесятилетнего мужчину, словно имели на это право. Спасс остановился, обернулся к ним и указал на изображение Страшного Суда.

— Не сочтите за идиота, но я старый человек. После Катастрофы немногие доживают до такого возраста. Пятьдесят — почтенный возраст, и если ты дожил до него, то, в принципе, мог бы уже идти на пенсию. Согласны?

— Интересное начало, сын мой, — кивнул отец Иоанн. — Но, может, ближе к сути? Чем тебе не угодила фреска Страшного Суда?

— Да всем угодила, отец, — пожал плечами Константин. — Разве только напоминает вас. Вы как будто сошли с той картины и явились сюда, чтобы судить нас. Чтобы судить и указывать путь! Я прав?

Широкие, отъевшиеся лица священников заулыбались. Им явно льстило подобное сравнение. А Спасский, меж тем, без тени улыбки поднял вверх руку.

— Но позвольте, я изолью свои мысли, а то они будут жечь меня изнутри, разъедать, и кто знает, до чего доведут в итоге? Лучше высказаться сейчас, и… как это у вас принято? Очиститься?

— Исповедаться, — подсказал отец Вергилий. Остальные приглашающе и ободряюще махали руками. Мол, давай, не стесняйся, всё равно ты никуда не сбежишь… И бывший майор заговорил. Чётко, громко, во всю силу лёгких. Его голос эхом разносился под сводами и многократно возвращался к слушателям. Сначала они снисходительно улыбались, потом хмурились, а потом их лица превратились в совершенно не святые, злые маски…

— Братья! Святые братья! Я никогда в своей жизни не понимал, зачем это всё? — Константин обвёл руками собор. — Особенно когда мне было тридцать, когда ещё не было войны, когда мирные жители шли и шли в эти якобы чистые и намоленные здания, построенные на святых местах, когда несли последние деньги и ожидали чудес, сравнимых с воскрешением Христа! Ведь у них не было никаких свидетельств, что за почти две тысячи лет с момента его воскрешения случилось нечто подобное! Кроме того случая с Иисусом, описанного в Библии, не случилось ни разу не то что воскрешения, но даже мало-мальски чудесного исцеления! А люди, как бараны, шли и верили, отдавали и отдавали последнее! А попы, словно пастухи, стригли и стригли свою паству, как овец. Только отрастёт шерсть — стригут. Только успокоится заблудшая душа — «правильное» наставление и проповедь направят её в нужное русло, чтобы ценная шкура не ушла налево… Чего это вы так побледнели, братья? На вас лица нет! Мне замолчать?

— Нет-нет, — махнул рукой отец Феодосий. Его маленькие глазки уже давно проткнули смутьяна невидимым жалом, а руки разорвали на тысячу кусочков. Святые отцы явно не чувствовали угрозы от Константина. — Продолжай!

— А когда случилась Третья мировая, я вообще перестал понимать смысл всех этих религий!

— Тогда зачем ты здесь? — спросил Вергилий.

— Наверное, чтобы поверить? — пожал плечами Спасский. — После смерти жены и дочек хотелось бы поверить во что-то светлое, что-то особенное, что-то, что сможет… воскресить, а не убить! Но…

— Но? Тебе не нравится наша религия? — Отец Иоанн возбуждённо встал. Он показал рукой на мечущуюся на алтаре жертву. — Она позволяет нам жить там, где…

— Другие умирают? — перебил отца Константин. — Более того! Она позволяет вам их убивать! Не поймите меня неправильно, братья! Я не чужд убийств в целях выживания, но… чтобы Святой Церкви были не чужды убийства?

— Только ради жизни, брат, — подтвердил отец Вергилий. — Только ради неё!

Константин остановился и повернулся к отцам. Покачал головой.

— Церковь как главный убийца жизни? Это довольно странное предназначение для учреждения, которое обычно считается святым. Хотите услышать притчу? Мои мысли? — спросил Константин и, не дождавшись ответа священников, продолжил: — Вы хотите увидеть ад на Земле? Это не так уж сложно. Пусть священники сделают официальное заявление: «Бога нет. Мы врали вам всё это время». И что тогда? Атеисты пожмут плечами: «Мы так и думали». Их это никак не заденет. Они продолжат жить по законам, заложенным воспитанием, — делать добро не из страха, а по внутреннему зову. А что будет с теми, кто верил? С теми, кого удерживала лишь слепая вера?

Константин говорил тихо, почти шёпотом, но его слова звучали, словно удары колокола в пустом храме.

— Если они поверят... Если примут правду... Что станут делать люди, которые не убивали, не воровали и не предавали только потому, что «так сказал Бог»? А теперь Бога нет. Заповедей нет. Никакого «не убий», «не укради», «не прелюбодействуй»… Словно грехи растворились в воздухе, будто никогда и не были смертными.

Он провёл ладонью по столу рядом с мечущейся в наркотическом бреду девушкой, словно смахивая с него несуществующую пыль.

— И что тогда? Кто-то молча сложит руки. Кто-то сойдёт с ума. А кто-то наконец сделает то, чего всегда хотел, но боялся. Знаете, что будет? Кровь. Потоки крови. Я видел это, отец Иоанн. Видел людей, которые сбрасывали с себя мораль, как старую рубашку, когда думали, что никто больше не смотрит.

Священник нахмурился, его пальцы сжались в кулаки.

— Но пусть уж лучше религия останется, — продолжал Константин. — Пусть люди молятся, пусть зажигают свечи и боятся кары. Пусть надеются на прощение. Это лучше, чем разнузданные нравы и вседозволенность. Страшно представить мир, где нечему и некого бояться.

— Так вы и правда в это верите? — спросил отец Иоанн с нажимом.

Константин пожал плечами, будто сбрасывая с себя невидимый груз.

— Верил. Лет восемнадцать назад. А теперь... Теперь я думаю иначе.

Он сделал паузу, позволив тишине вобрать в себя сказанное. «Святые отцы» осознали, что всё то, что они вкладывали в Константина, не дало росток, не взошло и не превратилось в дерево их псевдорелигии, пришедшей на смену настоящей, которая сгорела в ядерном пожаре и осталась погребена в руинах старого мира.

— Было бы лучше, если бы мы очистили мир от фанатиков, освободив его от лжи и фальши! — с горечью в голосе произнёс Константин. — Я видел, на что они способны, и не хочу больше такое лицезреть.

Люди, называющие себя священниками, переглянулись с тревогой и злобой. Они начали понимать, что новый послушник не разделяет их убеждения, но пока не предпринимали никаких действий. Ведь Константин находился в их логове — месте, где скрывались настоящие волки, прикрывающиеся религией. Они не выпустят его за пределы древнего храма, поэтому пусть говорит, что хочет. В последний раз.

Тысячелетние стены не позволят правде выйти наружу и не смогут вернуть остальных братьев на путь, с которого их завернули «Отцы».

— Я видел, как батюшка захлопнул дверь храма перед человеком, за которым гнались рейдеры. Видел, как «святой отец» осенял себя крестным знамением и кричал тонущей девочке: «На всё воля Божья!» — вместо того чтобы помочь. И только однажды... один единственный раз я видел, как священник спас обездоленного. И что же? Его за это убили. А все остальные? Они молчали. А вы, святые отцы? Что сделали вы, поведайте? Расскажите мне, куда вы дели настоящих служителей этой церкви? Хотя… наверное, не стоит. Я уже давно вкурил, что здесь творится, и отчего у вас такие жирные телеса и алчные до жратвы сальные рожи…

Отец Иоанн побледнел от ярости.

— Заткнись! — вырвалось из его уст. — Замолчи, ирод! Твой язык отравлен!

Константин усмехнулся. Его глаза скользнули по лицам собравшихся в храме. Теперь их охватил ужас, ведь «Отцы» не привыкли, что их ловушка не действует. Они погрузили остальных в вымышленный мир псевдоверы и думали, что не найдётся человека, который сможет стряхнуть с себя эти крепкие путы лжи. Но… у Константина ничего дорогого не осталось, а порука могла бы ограничить его лишь в том случае, если бы он не любил так сильно свою семью. Но любовь всё ещё вела его, прокладывая курс из страшного лабиринта псевдоверы, созданного негодяями.

— Забыл ещё одно слово. «Колдун», верно? Так ведь вы меня назовёте, чтобы оправдать моё непослушание?

Отцы пришли в движение. Напряжение в воздухе нарастало. Ещё немного — и оно прорвётся гневом и насилием.

— Ну что ж, — продолжил Константин, — теперь, наверное, вы меня убьёте. Будете вешать? Сжигать? Топить? Или распнёте перед храмом в назидание остальным? Чтобы они вас боялись и не смели обличать во лжи?

Мужчина слегка сдвинулся с места. Его плащ немного распахнулся, и из-под рясы блеснуло оружие. В руках Константина удобно устроились два пистолета-автомата. Он достал их быстро и уверенно — и направил на страшных людей.

Священники застыли. Никто не произнёс ни слова. Лишь в выражении лиц появился дикий, первобытный страх. Волки внезапно стали овцами, и острые клыки их также неожиданно выпали.

Константин ухмыльнулся и нажал на спусковые крючки. Зал наполнился оглушительным треском выстрелов. Кровь, смешанная с пылью и осколками стёкол, забрызгала стены храма. Луна, пробивающаяся сквозь выбитые витражи, отразилась в тёмных лужах, и церковь окропилась кровью вновь…