- Доставай, - велел Матвей.

- И как? - искренне удивился Дженкоуль. - Носом прикажешь землю рыть? Сам доставай. Или руки мне развяжи, я достану.

Кривой с недоверием взглянул на тунгуса. 'Ага, щас! Я тебя развяжу, а ты на меня кинешься. Нет уж, не выйдет! Моя мамка дураков не рожала. Сам золотишко твое достану...' Матвей угрожающе направил винтовку на тунгуса: - А ну-ка быстро под дерево сел. И не балуй. Понял? Василий послушно опустился на землю в указанном месте, всем своим видом демонстрируя послушание и дружелюбие. Но Матвей расслабляться не стал. Он подошел к кострищу по-умному - держа тунгуса на виду. Сгрузил на землю фляги, чтобы не мешали. Рядом с ними положил винтовку, рассчитав, что успеет схватить ее в любой момент. Достал из-за голенища сапога нож, чтобы копать им землю, и подался вперед, утыкаясь коленями прямо в черный жирный пепел... Огненный столб в сажень высотой взметнулся настолько быстро, что Матвей даже не успел ничего толком понять. А уж тем более сделать. Яростное пламя с утробным гулом рванулось к небу, охватив беглого каторжника с ног до головы. На Дженкоуля пыхнуло горячим воздухом, но тунгус не двинулся с места. Он потрясенно глядел на адский столб пламени, который вырывался прямо из-под земли. Вскоре чудовищный огонь потух, как ни бывало. От Матвея осталась только горстка мелкого жирного пепла да несколько капель расплавленного металла. Нетронутыми оказались лишь голени и ступни, обутые в ношенные солдатские сапоги - ими он не успел влезть в костер. Все остальное сгорело: и тело, и кости, и одежда, и нож.

Василию потребовалось время, чтобы прийти в себя. Он впервые видел, чтобы огонь был настолько горяч. Обычный костер не способен на такое: в считанные мгновения не только испепелить человека, но и расплавить металл. Да не мягкий свинец, а твердую сталь!

- Велик Огды в гневе. Ох, и велик! - благоговейно прошептал Дженкоуль. Теперь надо как-то освободить руки, связанные за спиной кушаком. Дженкоуль задергался, стремясь ослабить узлы. Не тут-то было - превращенный в веревку пояс держался крепко. Но кушак сместился к запястью. Отлично! Еще немного. Василий протащил ноги через кольцо рук так, что запястья оказались не за спиной, а спереди. Теперь можно было попробовать развязать узлы зубами. Дженкоуль вгрызался в пояс-кушак с животной яростью - словно стремящийся вырваться из капкана волк.

И кушак поддался.

Отбросив обрывки пояса, тунгус несколько мгновений постоял на месте, растирая онемевшие запястья, а потом осторожно приблизился к кострищу Огды. Опустился на колени и начал шептать молитву божеству. Потом осторожно взял обугленные ноги бывшего каторжника и бросил их в центр круга золы. Костер опять вспыхнул на мгновение - Огды принял подношение.

Дженкоуль с благоговейной осторожностью, как и подобает вблизи от места пиршества бога Огня, потянулся к лежащей неподалеку винтовке. Ее и фляги Огды не тронул - значит, разрешает Василию забрать трофеи. Но Дженкоуль жадничать не стал - забрал только одну флягу, остальные оставил лежать, где лежали. Отошел подальше от кострища, непрерывно продолжая благодарить всемогущего Огды. Наконец Василий решил, что с богом они договорились. Теперь можно заняться первоочередными делами и для начала осмотреть винтовку. Пехотная трехлинейная винтовка образца 1891 года стояла на вооружении российской армии, и потому не была такой уж редкостью. Василий не только много раз видел такие винтовки, но даже стрелял из них, договорившись за кусок оленины с солдатами в Енисейске, куда ездил несколько раз продавать пушнину. По разговорам с солдатами он знал сильные и слабые стороны этого оружия, и потому сейчас первым делом осмотрел насаженную на ствол муфту трехгранного штыка. Как правило, на этих винтовках штык почти никогда не снимали, поскольку крепление быстро разбалтывалось, что сильно ухудшало точность боя (4). Но на винтовке, которая досталась Василию, с муфтой все было в порядке. 'Должен быть точный бой, - удовлетворенно решил про себя Дженкоуль. - Видать за винтовочкой неплохо ухаживали. Вон даже ложе почти не поцарапано'. Вообще, оружие - особенно огнестрельное - с детства было слабостью Василия. Подобное пристрастие обычно не свойственно мирным, по сути, оленеводам. Конечно, все тунгусы умели стрелять - в тайге нужно уметь защитить себя и от лихих людей, и от хищников. Да и охота на пушного зверя неплохо пополняла кошельки. Поэтому худо-бедно таежные жители стрелять умели все - и мужчины, и женщины, но им по большому счету было абсолютно все равно, из чего именно это делать.

Василий же стал исключением из правила. Он с интересом разглядывал каждую винтовку, ружье или револьвер, который попадал ему в руки. Беседовал с владельцами оружия, выясняя все достоинства и недостатки. Мог с одного взгляда определить марку револьвера, какой он системы: Нагана, Смит-Вессона или Лефоше.

У самого Василия в загашнике кроме всевозможных охотничьих ружей имелся пистолет 'Маузер' и офицерский вариант револьвера 'Наган' (5), выменянный в Енисейске на редкую шкуру серебристой лисицы. Этим 'Наганом' Василий страшно гордился.

Естественно, что при своем пристрастии к оружию, Дженкоуль умел отлично стрелять, причем навскидку, почти не целясь. Чтобы безошибочно точно поразить мишень, ему было достаточно увидеть ее глазами.

...Дженкоуль нежным жестом погладил березовое ложе трехлинейки - чуть потемневшее, но гладкое, без выбоин и задиров, а затем откинул нижнюю крышку магазина и стал разряжать винтовку.

Вообще-то, составляющий одно целое с винтовкой несменяемый магазин трехлинейки был рассчитан на пять патронов. Но в той, что досталась Василию, их оказалось всего три. Тунгус тщательно оглядел каждый из них, прикидывая, что делать дальше. Каторжников тоже осталось трое - значит, по одному патрону на каждого.

Василий поморщился. Маловато. Из незнакомого оружия поразить три цели тремя выстрелами - на такое способны единицы. Если бы винтовка была его собственной, и он знал все ее капризы и выверты, то тогда задачка оказалась бы простецкой. Или если бы патронов было пять. Тогда два пристрелочных выстрела тоже худо-бедно решили бы дело. А так...

- Что ж ты, Матвей, винтовку-то не дозарядил? - укорил сгоревшего кривого Дженкоуль. - Нечем было или поленился?

Возможно, у шайки и имелся при себе запас патронов, но не пойдешь же к Савве с протянутой рукой: дескать, подкинь патрончиков, а то мне в вас стрелять нечем! Тунгус снова поморщился, отвел затвор и принялся заряжать винтовку, проталкивая в магазин по одному патрону через верхнее окно ствольной коробки...

А в низинке, тем временем, во всю разгоралось 'веселье'. Цыган опрокинул брыкающуюся Ксению на спину. Крепко схватил ее за руки, прижал их коленями к земле. Савва придержал ей ноги.

Кузьма резко рванул ворот платья Ксении так, что оставшиеся пуговицы посыпались в траву, оголяя грудь девушки. Савва задрал ей юбку и принялся сдирать с нее панталоны. Ксения сопротивлялась изо всех сил - извивалась, визжала и кусалась.

Павел снова попытался подняться на ноги, но сил хватило только на то, чтобы сесть, привалившись спиной к поваленному дереву. Голова кружилась, к горлу подступала тошнота. Все тело болело, напоминая один большой синяк. Несколько зубов были выбиты, губа распухла и кровоточила. Шов на боку разошелся, оттуда сочилась кровь, обильно смачивая армяк. Кровь лилась и из рассеченной брови, заливая один глаз. Второй полностью заплыл, превратившись в щелку. Павел почти ничего не видел. Зато слышал отлично - напряженное дыхание мужчин и сдавленные крики Ксении.

'Убью гадов...' - Павла затрясло от ненависти. Собрав всю ярость в кулак, он все-таки поднялся. Встал, шатаясь, и сделал шаг к Савве. - Далеко собрался? - приглядывающий за Берестовым Фома пнул его ногой под колени, заставляя рухнуть на землю. - Или ты хочешь получше рассмотреть, как твою бабу имеют? - Он злорадно загоготал.

Савва справился с панталонами Ксении и теперь снимал собственные штаны, уже предвкушая несколько приятных мгновений.

...Он так и умер - с голым задом, не успев насладиться женским телом. Пуля пробила ему щеку и разворотила затылок, расплескивая мозги. Седой рухнул ничком на Ксению и застыл неподвижной колодой. - Савва, ты чего? - успел удивленно спросить Кузьма. Это были последние слова цыгана - кусочек свинца ударил его в спину, пробивая легкое.

Фоме повезло меньше всех - он словил пулю в живот, упал на землю и забился в агонии, крича от невыносимой боли. Из его рта хлынула кровавая рвота. Ксения почувствовала, что ее руки свободны, шустро выбралась из-под трупа Саввы, откатилась в сторону и села, сжавшись в дрожащий комочек, судорожно поправляя подол и стискивая рукой разорванный ворот платья. Дженкоуль вышел с винтовкой из-за лиственницы. С затаенной гордостью оглядел побоище, полюбовался развороченным затылком Саввы. Похвалил сам себя: 'От молодец! Как точно пулю ему в башку пристроил! Правда, целился-то я в грудь. Пуля чуть выше прошла...'

Василий мазнул взглядом по Ксении и подошел к Павлу. - Ну, до чего ж вы, лючи, народ неприспособленный, - сварливо попенял Берестову тунгус. - Ни на минуту вас одних оставить нельзя. Стоило мне отлучиться, как вы с Ксюхой едва себя до полусмерти не довели. Ты вообще живой?

- Почти, - с трудом шевеля разбитыми губами, ответил Павел. - У тебя нож есть? - Сейчас будет, - Василий направился к еще живому, корчащемуся в агонии Фоме. Вытащил у него из-за отворота сапога клинок, прихватил винтовку и вернулся к Павлу. Ножом разрезал превращенный в веревку кушак. Берестов пошевелил сведенными судорогой руками, растер запястья, возвращая чувствительность пальцам, утер рукавом кровь с лица. - Вась, ну-ка дай мне нож.

Тунгус протянул Павлу клинок. Берестов нащупал кровоподтек под глазом, примерился и вскрыл опухоль ножом. Хлынула кровь, зато отек сразу опал. Павел стал видеть.

Все это время Фома продолжал надсадно кричать, зажимая руками пробитый живот.

Берестов рукавом армяка промокнул струящуюся из рассеченной брови кровь, скривился, слушая вопли каторжника, и попросил Дженкоуля: - Добей его, а? А то он так до вечера будет подыхать. Тунгус кивнул, забрал у Павла нож. Склонился над Фомой, сильно запрокинул ему назад голову и вскрыл горло, словно забивал животное.

Берестов одобрительно проследил за ним взглядом.

Дженкоуль сегодня впервые убил не зверей, а людей, но никаких угрызений совести по этому поводу не испытывал. Только облегчение и радость, что он успел вовремя - Павел и Ксения живы.

Эти четверо каторжников сами поставили себя за грань добра и зла и перестали быть людьми.

Берестов чувствовал то же самое - облегчение и радость. К ним, правда, примешивалось беспокойство за Ксению. Она по-прежнему сидела в отдалении, подтянув колени к подбородку и упрятав лицо в ладони. - Снасильничали девку? - вполголоса спросил у Павла Дженкоуль. - Не успели, - ответил Берестов. - Ну-ка, помоги мне встать. С помощью Василия Павел с трудом поднялся на ноги, постоял, привыкая к головокружению, и поплелся к девушке, зажимая одной рукой кровоточащий бок, а второй рассеченную бровь. Плюхнулся рядом, изо всех сил сдерживая стон. Ксюша вздрогнула и попыталась отодвинуться в сторонку. Берестов достал иголку с ниткой - они так и были все это время у него, не заинтересовав беглых каторжников. Протянул иголку Ксюше: - Ксения Викторовна, держите. Надо зашить...

Воронцова машинально подняла на него заплаканные глаза. Увидела страшную кровавую маску, которая теперь была у Павла вместо лица. - Платье, говорю... Зашить надо... - повторил Берестов. - А то ведь порвано... Сказано было так, будто порванное платье - это самое страшное, что произошло с Ксенией сегодня.

Берестов вложил ей в руку иголку. Девушка внезапно вспомнила, как он до последнего пытался защитить ее от насильников. Как сломал Фоме нос. Как ринулся грудью на штык. Как его били, а он раз за разом упрямо пытался встать на ноги. И как назвал ее своей, когда Савва спросил его об этом... Эти воспоминания почти полностью вытеснили другие - страшные - в которых по ее телу шарили чужие грубые руки. Глядя на Павла, Ксения почти забыла о мерзких насильниках - словно на прошлое опустилась черная непроницаемая штора.

Она улыбнулась - внезапно для себя самой, и поудобнее перехватила иглу: - Спасибо, обязательно зашью. Но сначала... Паш, у тебя кровь. Надо промыть и перевязать, - она посмотрела на тунгуса: - Вася, ты вроде за водой ходил. Принес?..

Хозяйственный тунгус тщательно обыскал трупы каторжников. У Саввы нашел расшитый бисером кисет. Мешочек явно был не пустой, и Берестов решил, что там махорка.

- Зачем она тебе? Ты ж не куришь, - удивился Павел. - Это не махорка, а соль, - пояснил Дженкоуль.

- Запасливые какие мерзавцы были, - хмыкнул Павел. - Интересно, поблизости еще такие же двуногие звери есть, или сбежали только эти четверо? Ксюша ощутимо напряглась и спросила Павла:

- Ты научишь меня стрелять?

- Да, конечно... Вернее, Вася тебя научит. Он в этом деле лучше разбирается. Не сговариваясь, все трое перешли на 'ты'. После пережитого это казалось правильным и естественным.

Дженкоуль подобрал трехлинейки и патроны к ним, ножи, одну лопату, котелок и флягу, которую наполнил водой из родника. Не забыл отобранные бандитами двустволку, топор и леденец. Спросил у Берестова: - Паша, ты сможешь идти? Нам хотя бы на версту (6) отойти, а там уже стоянку устроим. Поедим, отдохнем. - Смогу, - Берестов решительно поднялся, всем своим видом демонстрируя, что готов идти. - Негоже тут оставаться. Того и гляди, волки на падаль сбегутся. О том, чтобы похоронить каторжан, никто не обмолвился и словом. Вот еще, силы на этих нехристей тратить! Не заслужили. Раз они вели себя по-звериному вот пусть зверям и достаются.