- Паша, Иван, идите сюда. Гляньте, - в голосе тунгуса прозвучали смятение и ужас.

- Что там еще? - не на шутку встревожился Берестов, поспешно приближаясь к шесту. Лаптев и Тамм следом за ним. Увидели, переглянулись, потрясенные... - Это то, о чем я думаю? - севшим от напряжения голосом спросил Юзеф. - Да... Голова не отрезана... Она... оторвана!.. - сам себе не веря, был вынужден констатировать Берестов.

Он замолчал, пытаясь представить себе, какой силой надо обладать, чтобы сделать такое. 'Если двух лошадей пустить в галоп в разные стороны, то вот так человека разорвать можно. Кажется, в средневековье был такой способ казни, - заметалась растерянная мысль. - Хотя, о чем это я? Откуда тут лошади? Да и времени бы на это не хватило...'

- За нами наблюдают, - внезапно негромко сказал Лаптев. - Только не вертитесь по сторонам. Не высматривайте его, а то хуже будет... - Думаешь, это тот самый охотник? - занервничал Тамм. Встречаться с отрывателем голов ему явно не хотелось

- Охотник, - подтвердил Лаптев. - Проверяет нашу реакцию на свой... хм... подарок... Давайте. Забираем голову и уходим. Вернемся к подножию, там и похороним останки... Только остальным пока ни слова. Нечего панику нагонять... Потрясенные люди без возражений согласились покинуть отвратительное место. Один из старателей заикнулся было о том, что, мол, неплохо и тело Казика отыскать, чтобы похоронить. Но пришедший в сознание Тюлькин яростно закричал на него:

- Да вы, батенька, не в своем уме! Какое тело? Его давно уже хищники сожрали! А нам надо ноги отсюда уносить! Как можно быстрее до Ванавары добраться, иначе все тут без голов останемся! Вы что не видите, голубчик, какая здесь чертовщина творится? Не-ет, надо к людям выбираться. К людям! От страха он даже почти перестал заикаться.

Панические крики возымели свое действие - больше желающих искать останки Казимира не нашлось.

Старатели наперегонки бросились вниз по склону. Быстро вырыли неглубокую яму, похоронили голову погибшего Казика, и продолжили путь к стойбищу Дженкоуля. Теперь последним идти никто не хотел. Но Лаптев решил проблему, добровольно встав замыкающим. Берестов пристроился рядом с ним, держа наготове трехлинейку.

Люди шли, не снимая пальцев со спусковых крючков, ежеминутно озираясь по сторонам и нервно вздрагивая от любого звука - крика птицы или хруста веток под ногами. У некоторых не выдерживали нервы, они начинали бестолково палить по дятлам и белкам, а то и просто по дрожащим от ветра деревьям. Дженкоуль досадливо морщился от каждого выстрела, сетуя про себя на бестолковость спутников, которые зазря тратят ценный порох, и ускорял шаг, стремясь быстрее добраться до Хушмы и родного стойбища. Там отец, мать, братья, шаман, в конце-то концов. Они старше и мудрее. Рядом с ними не страшны ни 'Морозка', ни жуткий отрыватель голов. Отец и шаман справятся с любыми бесами и злыми духами, в этом Василий не сомневался ни минуты. 'Только бы добраться до Хушмо', - как заклинание повторял про себя Василий и все ускорял и ускорял шаг. Будь его воля, он бы вообще весь оставшийся путь до стойбища проделал бегом. Но его спутники явно осудили бы такой способ передвижения, и Василию приходилось сдерживать свое нетерпение. Наконец, впереди показался родной знакомый берег, и Василий испытал облегчение и радость - добрались! Теперь еще немного вверх по течению и он дома...

Хушмо - река по большей части неглубокая, в некоторых местах человеку всего по колено. Зато отличный водопой для оленей, да и людей тоже. Хотя есть на Хушме и стремнины, и омуты, которые так любит водяная крыса - ондатра. Живописные берега реки покрыты сочной растительностью. На мелководье можно найти кусочки разноцветной яшмы, а на берегу - яркую сибирскую лилию, которая очень красиво смотрится в черных, как смоль, волосах тунгусских девушек.

Но сейчас Василию было не до красот природы - он первым начал переходить Хушмо в брод, напряженно высматривая среди деревьев конусы берестяных чумов родного стойбища.

К счастью, сюда воздушная волна вчерашнего катаклизма докатилась уже ослабленной, растерявшей свою убийственную силу. Деревья в большинстве своем устояли, сломались лишь мертвые - ссохшиеся изнутри.

Легкие берестяные чумы, видно, все же раскидало ветром, а потом их вроде как собрали заново, но почему-то установили кое-как - два чума лепились рядом друг с другом, а один вообще втиснулся в ольховый подлесок - не войти, не выйти. Василий плюхал по колено в воде, пытаясь ускорить шаг, и хмурился все больше, предчувствуя беду.

Обычно летнее тунгусское стойбище строилось по определенным правилам. В центре - чум шамана, ориентированный по сторонам света и украшенный ритуальными знаками. Вокруг располагались чумы сородичей. На краю поселения сооружался загон для важенок - только что отелившихся самок оленей с потомством. Разводили костры-дымокуры, чтобы отгонять гнус. Если род был богатым, у него имелась собственная переносная кузня. В качестве кладовых для съестных продуктов использовали лабазы - небольшие избы в одну комнату, поднятые на высоких столбах-опорах, чтобы уберечь припасы от грызунов, лис и особенно падких на воровство медведей. Прочие вещи, вроде зимней одежды и выделанных оленьих шкур, хранили на деревянных помостах - дэлкенах. Была и еще одна обязательная постройка - солонец. Как правило, его делали в виде большого деревянного корыта и размещали под навесом от дождя. В корыто насыпали соль-лизунец - лакомство и приманку для оленей. После выпаса олени сами охотно возвращались в стойбище - за солью. Недаром тунгусская пословица гласила: 'Олень за соль душу продаст и добровольно в рабство пойдет'. Поэтому в стойбище Дженкоулей за солонцами следили особо - смотрели, чтобы не растрескались корыта, и лизунец всегда был в достатке. Теперь же корыто было опрокинуто, куски серовато-зеленоватого лизунца вывалились на землю.

Это выглядело очень странно. Пусть даже солонец опрокинуло давешним ураганом, но ведь с момента кручины прошло уже полтора дня! Властный и авторитарный отец Василия - Дженкоуль-старший, глава древнего рода Бирар, любил порядок во всем. Он ни за что не допустил бы, чтобы до сих пор не восстановили солонец. Не позволил бы, чтобы чумы расставляли так небрежно. Значит, с отцом что-то случилось. Он ранен, болен или вообще мертв. При мысли об этом Василий взвыл и припустился к берегу. Ему навстречу из стойбища выскочили три лайки. Признали хозяина, завертели хвостами, повизгивая от радости. Василий отпихнул их в сторону и бегом бросился к чумам. Внезапно ему показалось, что там никого нет, что стойбище пустое. Люди либо ушли, либо погибли. Иначе, почему так тихо? Не слышно голосов, разве что редкое поскуливание лаек. Хотя сибирская лайка вообще собака молчаливая - несмотря на название, лает очень редко и всегда по делу. Пустобрехов среди этих собак практически нет. Так что отсутствие собачьего лая Василия не удивило. Гораздо чуднее показалось молчание людей.

Обычно в стойбище всегда довольно шумно. Толстая тетка Булбичок кричит на собак, называя их обжорами и дармоедами. Вредная тощая Хусивлук ругается с молодой невесткой, выговаривая ей за неряшливость, а в Хушмо плескается и визжит ребятня. Но сейчас все было по-другому. Тихо и непривычно, будто на кладбище...

Василий ошибся - в стойбище люди были. Они безучастно сидели на земле или вяло бродили вокруг, словно через силу выполняя привычные дела. Кое-кто из тунгусов устанавливал чумы, причем так, будто не понимал, что делает. Дженкоуль с изумлением глядел, как его племянник втыкает жерди в землю рядом с тлеющим дымокуром. Худшего места для жилья и придумать сложно - при полуденном ветре весь дым тотчас окажется внутри чума. Но племянник, казалось, не замечает этого.

'Ты что делаешь?' - хотел было спросить у парнишки Василий, но тут его внимание привлекли две женщины-тунгусски.

Они шили одежду, вонзая иголки куда попало. Василий видел, как одна из них, постарше, по имени Амардак уверено пришивает рукав к подолу, будто так и надо. Вторая же, молоденькая Мелерик, вообще вонзила иглу себе прямо в руку, но не заметила этого, а продолжала меланхолично шить, пришивая штанину прямо к собственному запястью. Из проколов в руке девушки почему-то не хлестала кровь. Ее вообще почти не было - лишь несколько густых, словно древесная смола, темно-красных капель.

Василий окаменел, потрясенно глядя на эти, похожие на кровавый янтарь, бусинки на руке Мелерик.

Тем временем, старатели и члены экспедиции тоже перебрались через реку, громко переговариваясь, предвкушая безопасный отдых и сытный обед. От звука их голосов Василий очнулся. Подскочил к девушке. Встряхнул ее за плечо:

- Мелерик, ты что делаешь?! Не видишь, что ли?!

На крик Василия тунгуска отреагировала вяло. Она прекратила шить, посмотрела на Дженкоуля пустыми остекленевшими глазами и равнодушно произнесла: - Есть хочу.

Девушка медленно начала вставать, не сводя с него оловянного немигающего взгляда. Пришитая штанина повисла на ее руке, но Мелерик, казалось, не замечает этого.

Василий отшатнулся, чувствуя, как по спине бегут две холодные струйки пота. Попятился прочь от девушки. Почему-то ему стало страшно поворачиваться к ней спиной.

Тут он увидел своего старшего брата Тукарчэ, в крещении Федора. - Тукарчэ, что происходит? - завопил Василий, но тут же осекся, только сейчас разглядев, что же именно делает брат...

Федор сидел прямо на земле и ел собаку. Судя по свежей крови, животное было убито только что. Брат отрезал ножом от лайки кусок за куском и жадно запихивал себе в рот, прямо с шерстью.

Василий смотрел на брата и не верил своим глазам. Такого просто не могло быть! Тунгусы не едят собак, да еще так - смачно, жадно, тошнотворно, словно Тукарчэ голодал как минимум месяц!

- Да что здесь происходит, черт меня побери?! - Василию показалось, что он закричал, но на самом деле севший от ужаса голос прозвучал едва слышно. Тукарчэ не ответил. Мельком взглянул на младшего брата и вернулся к тошнотворной трапезе.

Василию показалось, что он сходит с ума. Что все это кошмарный сон, который начался еще вчера и никак не закончится.

'Надо найти отца! - забрезжила спасительная мысль. - И шамана! Да, надо их найти, и тогда этот ужас, наконец, прекратится!' Василий приободрился и бегом бросился вглубь стойбища...

Люди из экспедиции не сразу поняли, что с тунгусским поселением дело неладное.

Один из старателей подошел к Мелерик, не замечая пришитой к ее руке штанины, и вежливо попросил:

- Хозяюшка, а мой армяк не зашьете? Видите, вот тут за сук зацепил... Договорить он не успел - тунгуска издала хриплый рык и внезапно бросилась на старателя, схватила двумя руками за голову и вонзили зубы ему в щеку. Золотодобытчик взвыл и постарался отпихнуть Мелерик, но та держалась крепко, как клещ. Старатель не устоял на ногах, и они покатились по земле в яростной схватке.

Инженер удивленно вытаращился на них, не понимая, что происходит и почему старатель так кричит, но тут же закричал сам - ему в ляжку вонзились зубки малолетнего тунгусского пацаненка. Штаны маленький хищник не прокусил, но ногу инженеру прищемил весьма ощутимо. Инженер завопил от боли и изумления. Тамм попытался оттащить кусачего мальчишку, но тот так лягнул зоолога ногой, угодив в пах, что Юзеф на некоторое время потерял интерес к проблемам инженера, полностью поглощенный своими собственными. Он согнулся, зажимая руками покалеченное место, и проскулил:

- Вот ведь сучонок...

- Папа, что происходит?! - Ксения испуганно прижалась к отцу. - Д-думаю, н-нам л-у-учше в-вернуться за ре-еку, - Тюлькин попятился, подкрепляя слова делом.

Внезапно старший брат Василия, Тукарчэ, оставил недоеденную собаку, молниеносно-быстро подскочил к одному из старателей и вонзил нож ему в живот. Выдернул клинок и принялся наносить удар за ударом - яростно и бездумно. Старатель замертво осел на землю, а перемазанный кровью Тукарчэ зацепился взглядом за Воронцова и сделал движение к нему, занося для удара нож. Раздался выстрел. Тукарчэ повалился замертво с прострелянной головой прямо возле ног Виктора Николаевича и Ксении.

Лаптев тотчас передернул затворную скобу винчестера, досылая новый патрон в патронник, и выстрелил в Мелерик, которая умудрилась перегрызть старателю глотку и теперь терзала зубами его шею, вырывая целые клоки мяса. Пуля размозжила девушке голову, но крови из раны почему-то вылилось очень мало. Павел машинально отметил этот факт, но удивиться как следует не успел - Лаптев вновь перезарядил винтовку и теперь явно собирался вышибить мозги мальчишке, который продолжал атаковать инженера.

- Ты что ж делаешь, сволочь?! - Павел сбил ствол винчестера в сторону. - Это ж ребенок!

- Паша, протри глаза! Он больше не человек! Они тут все - не люди! - Иван попытался вновь прицелиться, но Берестов не позволил: - Нет! Не дам!.. Это же... Они люди! Я жил среди них... Они же... - Павла трясло. Он не понимал, что происходит, и почему знакомые, мирные и дружелюбные тунгусы ведут себя так агрессивно, но полагал, что это болезнь. Временное помешательство. - Им надо помочь, а не убивать!

- Им уже не помочь, - Лаптев стоял на своем.

Павел вскинул трехлинейку, целясь Ивану в живот: - Опусти винтарь! Ей богу, я выстрелю в тебя!

Лаптев смерил его раздраженным взглядом, пробормотал: - С тебя станется, идиот, - но винчестер опустил.

- Давайте-ка выбираться отсюда, - предложил Виктор Николаевич. Он отступил к берегу, по-прежнему крепко прижимая к себе дочь. - В-верно! - Тюлькин бодро рванул через реку, обогнав всех. За ним потянулись и остальные.

Юзеф и инженер не смогли последовать их примеру. Зоолог еще не отошел от удара в пах, а на ноге инженера по-прежнему висел мертвой хваткой кусачий пацаненок. Инженер взревел и принялся яростно бить его кулаком по голове, но тому было хоть бы хны - словно детская щекотка.