И, разумеется, Владимир Маяковский был завсегдатаем многочисленных писательских кафе и клубов. И сам любил, и положение обязывало.
В молодости он постоянно мелькал в бесчисленных поэтических кафе, разного рода театриках, в Литературно-художественном кружке, в Большой аудитории Политехнического музея. И не просто мелькал, а всеми возможными способами обращал на себя внимание. Завсегдатаи знали: если среди столиков маячит желтая кофта молодого футуриста, значит нужно приготовиться к скандалу.
А поверх кофты красовался огромный яркий бант.
Мало кому было известно, что этот эпатаж – не от хорошей жизни. Кофту Володе сшила мама – потому что сестра раздобыла задешево кусок ткани нелепого цвета. Бант скрывал потертости на воротнике. Но поэту удалось все это превратить в перформанс и протест. А в 1914 году он даже воспел эту мамину кофту – ставшую знаменитой на всю Россию – в стихотворении «Кофта фата»:
Я сошью себе черные штаны
из бархата голоса моего.
Желтую кофту из трех аршин заката.
По Невскому мира, по лощеным полосам его,
профланирую шагом Дон-Жуана и фата.
Когда читал эти стихи, в него из зала летели пустые бутылки. Маяковский же ловил их на лету и запускал обратно в зал.
Но со временем поэт, конечно же, остепенился, успокоился. Юрий Олеша вспоминал: «Иногда он появлялся на веранде ресторана «Дома Герцена», летом, когда посетители сидели за столиками здесь, у перил с цветочными ящиками, среди листиков, зеленых усиков, щепочек, поддерживающих цветы, среди самих цветов, желтых и красных, – по всей вероятности, это была герань…
Все уже издали видели его появившуюся в воротах, в конце сада, фигуру. Когда он появлялся на веранде, все шепталось, переглядывалось и, как всегда перед началом зрелища, откидывалось к спинкам стульев. Некоторые, знакомые, здоровались. Он замедлял ход, ища взглядом незанятый столик. Все смотрели на его пиджак – синий, на его штаны – серые, на его трость – в руке, на его лицо – длинное и в его глаза – невыносимые!»
Этот посетитель пользовался популярностью.