Лев Николаевич Толстой очень любил поесть. Мог за один раз осилить три десятка блинов.

Писал в 1882 году, в свои неполные 54 года: «Вчера после Агафьи Михайловны поел я капусты на ночь. И такой капусты, как у Марьи Афанасьевны, нет нигде на свете. Долго не мог заснуть, но спал хорошо. И нынче с удовольствием позанялся. Хотя мало, но толково, так что испытываю давно неиспытанное чувство, что заработал хлеб. A хлеб отличный – щи зеленые, солонина и опять капуста с квасом».

С годами отношение к еде менялось. Толстой все чаще каялся в дневнике: «На гимнастике хвалился (самохвальство). Хотел Кобылину дать о себе настоящее мнение (мелочное тщеславие). Много слишком ел за обедом (обжорство). Поехал к Волконскому, не кончив дела (недостаток последовательности). Наелся сладостей, засиделся. Лгал».

Без сомнения, писатель осуждал переедание. Взять хотя бы «поучительную» историю из его знаменитой «Новой азбуки»: «Стало у мужика много мышей. Он взял в дом кошку, чтобы она ловила мышей, а кошка думала, что ее затем взяли, чтобы она сама стала жирна. Кошка и стала есть кости и молоко и стала жирна и гладка. И не стала больше кошка мышей ловить. Она думала: пока я была худа и шаршава, я боялась, чтобы меня не прогнали, а теперь я стала гладка и красива и мужик не прогонит меня. Другую кошку он не скоро справит, как меня. А мужик видит, что кошка не ловить мышей и говорить жене: кошка наша не годится, приищи котенка худого. Взял жирную кошку, вынес в лес и бросил».

Но это притча. В жизни же борьба с чревоугодием ни к чему хорошему не приводила. Напротив, оборачивалась новыми неприятностями: «Утром не ел до обеда и очень ослабел».

В этом проклятом замкнутом круге великий писатель и существовал. Что, впрочем, ему не мешало иметь определенные гастрономические предпочтения.