Воскресенье.

В Тальме не было воскресений — дни недели назывались иначе, и «выходных»

как таковых не существовало. Но каждый седьмой день — «день Лиэнны» — работали меньше. Ходили в храм. Ели чуть лучше обычного. Дети играли на площади у колодца.

Эрану — девять. И сегодня он не тренировался. Сегодня — он был дома. С семьёй.

Потому что Кайл женился.

Свадьба в Тальме — событие. Не потому что редкость — женились каждый год, кто-нибудь да женился. Но потому что — праздник. Единственный настоящий повод собраться всей деревней, выпить, поесть досыта, забыть на один день, что жизнь — тяжёлая, короткая и несправедливая.

Кайл — двадцать лет. Высокий, худой, молчаливый. Лицо отца — тяжёлая челюсть, тёмные глаза. Руки матери — длинные, сильные, ловкие. Он работал с четырнадцати — в поле, на лесоповале, на ремонте крыш. Не жаловался. Никогда.

Эран не помнил, чтобы Кайл хоть раз пожаловался.

Невеста — Альма. Дочь кузнеца. Круглолицая, розовощёкая, с косой толщиной в руку и смехом, от которого вздрагивали голуби на крыше храма. Она смеялась постоянно — над шутками, над собой, над погодой, над жизнью. Кайл рядом с ней — оттаивал. Его лицо — каменное, неподвижное, как у отца, — размякало. Губы дёргались в улыбке. Глаза — теплели.

Они подходили друг другу. Камень и огонь. Тишина и смех.

Свадьба прошла в храме. Хэлла провела обряд — связала их руки льняной лентой, прочла молитву Лиэнне, окропила головы водой из священного источника. Коротко, просто, без пышности. Но Мара плакала. И Тэрн — Тэрн, который не плакал никогда, — потёр глаза тыльной стороной ладони и отвернулся.

Потом — пир. Столы на площади. Жареная коза — кузнец расщедрился, отдал лучшую. Хлеб. Каша. Мёд. Ягодное вино — мутное, кислое, убойное. Мужчины пили и краснели. Женщины пили и хихикали. Дети носились между столами, воруя куски.

Дорн — семнадцать — сидел рядом с Эраном. Рыжий, конопатый, широкоплечий — за последние годы он вытянулся и раздался, перестал быть мальчишкой. Лицо — всё ещё мальчишеское: открытое, подвижное, с вечной полуулыбкой. Но глаза — изменились. В них появилось что-то, чего раньше не было.

Беспокойство.

— Ты чего? — спросил Эран.

Дорн повернулся. Посмотрел на младшего брата. Девятилетний мальчик, который спрашивает «ты чего» с интонацией взрослого. Дорн давно перестал удивляться — Эран всегда был «странным». Тихий, серьёзный, не по возрасту. Деревенские говорили: «В Тэрна пошёл — молчун.» Дорн знал: нет. Не в Тэрна. Эран был — другой. Как будто внутри него сидел кто-то старше, кто-то, кто видел больше.

Но Дорн не спрашивал. Он был не из тех, кто лезет в чужие головы.

— Ничего, — сказал Дорн. И отвернулся.

Ложь. Эран видел. Слышал. Чувствовал. Дорн — дёргался. Весь вечер — дёргался. Смотрел не на свадьбу — мимо. На дорогу. На юг. Туда, откуда два дня назад приехал вербовщик пограничной стражи.

Разговор случился ночью.

Пир закончился. Деревня спала — тяжёлым, сытым, пьяным сном. Кайл и Альма ушли в свой угол дома — Тэрн выделил им комнату, перегородив сени. Мара прибирала. Тэрн храпел.

Эран лежал на своём тюфяке — и не спал. Дорн — на своём, рядом, — тоже не спал. Эран слышал его дыхание. Неровное. Рваное.

— Ты хочешь уйти, — сказал Эран. В темноту.

Дорн дёрнулся. Скрипнула солома.

— Что?

— В стражу. Ты хочешь записаться.

Молчание. Долгое. Потом — тихий выдох.

— Откуда знаешь?

— Я не слепой. Ты два дня ходишь как контуженный. И вербовщик — ты с ним разговаривал. У колодца. Я видел.

Снова молчание. Потом — шорох. Дорн сел. Эран почувствовал его взгляд — в темноте, на ощупь.

— Мне — семнадцать, — сказал Дорн. Голос — хриплый, неуверенный. Не голос хулигана и непоседы. Голос парня, который впервые в жизни принимает решение, от которого зависит всё. — Кайл женился. Он останется здесь. Будет работать.

Заведёт детей. Состарится. Умрёт. На этом поле. В этом доме. Как отец. Как дед.

Как прадед.

Пауза.

— Я так не хочу.

Эран сел тоже. Обхватил колени. Смотрел в темноту — туда, где было лицо Дорна.

— Что ты хочешь?

— Не знаю. Не это. Я хочу — видеть. Мир. Города. Горы. Море. Я ни разу не видел моря, Эран. Ни разу. Я даже не знаю, какого оно цвета. Мне говорят — синее. Но я хочу увидеть сам.

Его голос — дрогнул. Не от слабости — от силы. От чувства, которое рвалось наружу и не находило слов.

— В стражу берут с семнадцати. Жалование. Казарма. Еда. Три года службы — потом можешь уйти. Или остаться. Вербовщик сказал — на северной границе неспокойно. Нужны люди.

— Отец против.

— Отец — всегда против. Он хочет, чтобы я ковырял грязь до седых волос. Как он. Как все.

Голос — жёстче. Злее.

— Я его люблю. Правда. Но я не он. Я — не он.

Эран молчал. Слушал. Не как ребёнок — как человек, который знает, каково это.

Хотеть другой жизни. Чувствовать, что ты — не на своём месте. Что мир, в котором ты родился, — слишком маленький.

Он знал. О, как он знал.

— Ты хочешь уйти, потому что хочешь быть кем-то, — сказал Эран. Не спрашивая.

Утверждая.

Дорн посмотрел на него. В темноте — только блеск глаз.

— Да. Я не хочу всю жизнь ковырять грязь. Я хочу видеть мир. Я хочу, чтобы моя жизнь — значила что-то.

Эран закрыл глаза. Вспомнил. Пустая квартира в Москве. Экран монитора.

Пиксельные герои, спасающие пиксельные миры. Двадцать семь лет — и ничего.

Ни одного поступка, который бы значил хоть что-нибудь.

— Тогда иди, — сказал он. — Но возвращайся.

Дорн молчал. Секунду. Две. Потом — тихий смех. Короткий, сдавленный, почти бесшумный.

— Тебе девять лет, мелкий. Ты говоришь, как старик.

— Может, я и есть старик.

Смех — громче. Потом — рука. Тяжёлая, горячая. Легла на голову Эрана.

Взъерошила волосы.

— Спасибо, мелкий.

— За что?

— За то, что не стал отговаривать.

Дорн ушёл через три дня.

Утро. Рассвет. Мешок за плечами — нехитрые вещи: смена одежды, нож, кусок хлеба, фляга. На поясе — старый охотничий топорик Тэрна, который отец молча отдал вечером, не глядя сыну в глаза.

Мать стояла на крыльце. Не плакала — потому что выплакала всё ночью, когда думала, что никто не слышит. Эран слышал. Стена — тонкая.

Тэрн стоял рядом. Молчал. Его руки — вдоль тела, сжатые в кулаки. Лицо — каменное. Но Эран видел: у отца дрожали руки. Мелко. Непрерывно. Как у Грэма.

Кайл — на пороге. Альма — за его спиной, держалась за его локоть.

Дорн обнял мать. Долго. Крепко. Она вцепилась в него — маленькая, хрупкая — и не отпускала. Он осторожно разжал её руки. Поцеловал в лоб.

Подошёл к отцу. Протянул руку. Тэрн посмотрел на руку. На сына. На руку.

Притянул к себе. Обнял — коротко, грубо, по-мужски. Отпустил. Отвернулся.

Кайлу — кивнул. Кайл кивнул в ответ. Между ними — молчаливое соглашение.

Два брата, которые понимают друг друга без слов. Один уходит. Другой остаётся.

Каждый — на своём месте.

Дорн присел перед Эраном. Оказались лицом к лицу. Рыжий и тёмный. Конопатый и серьёзный. Старший и младший.

— Не скучай, мелкий.

— Не лезь на рожон.

Дорн усмехнулся. Взъерошил ему волосы — привычным жестом, знакомым с младенчества.

Встал. Повернулся. Пошёл.

По дороге. На юг. К городу. К вербовочному пункту. К новой жизни.

Он не обернулся.

Мара ушла в дом. Тихо. Спокойно. Закрыла дверь. Через минуту — звук. Глухой, сдавленный. Рыдание, которое она глотала, как рыбу с костями — мучительно, неостановимо.

Тэрн стоял на крыльце. Смотрел на дорогу. На удаляющуюся фигуру.

Эран стоял рядом. Молчал.

Потом — повернулся и ушёл в огород. К грядкам. Опустился на колени. Прижал ладони к земле.

Эфир — мягкий, тёплый, послушный — потёк в почву. В корни. В стебли. В листья.

Ускоряя. Питая. Давая жизнь.

Он не мог остановить Дорна. Не мог утешить мать. Не мог заставить отца заговорить.

Но он мог сделать так, чтобы в этом году — у них был лучший урожай в деревне.

Маленькое. Незаметное. Тайное.

Единственное, что он мог дать.