Я знал о планах судей. Ещё на первом курсе я скопировал в свой гримуар карту Хогвартса с функцией видеонаблюдения — хитрое заклинание, позволяющее видеть всё, что происходит в замке. Теперь я мог наблюдать за тайными совещаниями, не покидая спальни.

Когда судьи решили разделить команду Хогвартса — «Один на трибуны, второй в заложники, третий — спаситель», — я лишь усмехнулся. Они думали, что лишили команду Аддамса шансов на победу? Но они забыли одну вещь: Аддамсы не проигрывают.

Действовал я тихо, без лишнего шума. Оставив выбор заложников для других школ на жребий, я обратился к Джинни.

— Мне нужна твоя помощь.

Сказал я, прогуливаясь с ней по безлюдному коридору.

— И твоя сила.

Джинни вскинула бровь.

— Опять какая‑то авантюра?

— Не авантюра, а стратегическая необходимость. Нужно подменить заложника.

Она задумалась на миг. Как слуга нашего рода, она знала: когда Аддамс просит — отказывать не принято. Но как часть нашей семьи и моя подруга — хотела понимать, во что ввязывается.

— Хорошо.

Кивнула она наконец.

— Но ты мне потом объяснишь всё до конца.

С помощью её приобретенной силы — той самой, которую она получила за верность нам от домовых эльфов, — Джинни справилась блестяще. Никто не заметил, что в заложники был выбран совершенно другой человек.

На берегу озера собралась толпа зрителей. Судьи стояли у причала, торжественно объявляя правила. Невилл подошёл, готовый к испытанию — он думал, что должен спасти свою девушку.

Но когда он обернулся, то увидел: Фиби сидит рядом со мной на трибуне. Зрители замерли в молчании. Судьи переглянулись — в их глазах читалось недоумение.

Я поднялся, держа в руках свиток.

— Кажется, правила снова поменялись.

Я развернул пергамент и громко зачитал измененые условия испытания.

— Вместо учеников в воду спускаются деканы школ. Каждый декан должен найти на дне озера своего любимого ученика. Время ограничено — один час. Побеждает школа, чей декан первым вернёт ученика на поверхность.

Судьи попытались возразить, но было поздно. Они раскрыли свои свитки — и увидели, что их собственные записи изменились. Там, где ещё минуту назад были прежние правила, теперь красовались мои формулировки. Магия уже сработала — пергаменты засветились, подтверждая силу нового заклинания. Переписывать было бессмысленно: отпущенное время уже пошло.

К причалу подошли: Северус Снейп (Хогвартс); Виктор Зарнов (Дурмстранг, он же Барти Крауч‑младший); Мадам Легран (Шармбатон, заместитель директора).

Они наложили на себя защитные чары и нырнули в ледяную воду.

Под водой раскинулся затерянный город — руины древнего поселения, поросшие водорослями и светящимися кораллами. Между колоннами плавали гигантские кальмары, а в глубине мерцали огни подводных существ.

Каждый декан столкнулся с испытанием:

Снейп обнаружил, что его «любимый ученик» — Гарри Поттер. Это стало шоком для всех: считалось, что профессор ненавидит мальчика. Но теперь Снейп вынужден был бороться за него, преодолевая ловушки и подводные течения.

Зарнов нашёл Виктора Крама — ожидаемо, но не менее сложно. Ему пришлось сразиться с гигантским осьминогом, охранявшим клетку с пленником.

Легран обнаружила Флёр Делакур, закованную в подводные цепи. Чтобы освободить её, пришлось использовать редкое заклинание, известное лишь мастерам водной магии.

Через сорок минут первым поднялся Снейп, держа Гарри за руку. Зал замер — никто не ожидал такого исхода.

Затем появилась Легран с Флёр. Зарнов выбрался последним, тяжело дыша и с царапинами от осьминога.

Когда все выбрались на берег, судьи попытались отменить результаты, но пергамент с новыми правилами сгорел, оставив лишь пепел — знак того, что кубок уже посчитал этот этап турнира выполненным.

Дамблдор, наблюдавший за всем с лёгкой улыбкой, подошёл ко мне.

— Ты снова использовал правила по своему.

Тихо сказал он.

— Но помни: каждое действие имеет последствия.

Я пожал плечами.

— Я лишь показал, что правила — это иллюзия. Настоящая сила — в умении их менять.

Гермиона, подойдя ближе, шепнула.

— Это было… невероятно. Но что теперь?

Я посмотрел на озеро, где ещё мерцали отблески подводного города.

— Теперь мы ждём следующего хода. Потому что судьи не простят нам этого.

Второе испытание завершилось, и судьи, скрепя сердце, приступили к выставлению оценок. Перечить магии было бессмысленно: пергамент сгорел, правила вступили в силу, а результаты оказались неоспоримы.

Но едва зрители начали подниматься с трибун, как Дамблдор взмахнул рукой, призывая к тишине. Его глаза блестели за стёклами очков‑полумесяцев — спокойно, почти ласково.

— Уважаемые участники и гости.

Произнёс он, и голос его разнёсся над берегом озера, словно эхо в горах.

— Поскольку в ходе нынешнего испытания были выбраны именно эти ученики в качестве жертв, я полагаю справедливым объявить: дальнейшее участие в Турнире продолжат лишь трое — Гарри Поттер, Виктор Крам и Флёр Делакур.

Берег замер. Шёпот прокатился по трибунам:

— Что?!

— Но как же остальные?

— А команда Хогвартса?..

Гермиона обернулась ко мне, брови её сошлись в тревожной складке. Невилл, всё ещё в теплом плаще после наблюдения за испытанием, сглотнул.

— Пагсли… это ведь…

Я лишь усмехнулся и лениво похлопал в ладоши.

— Браво, директор. Настоящий паук.

Дамблдор поймал мой взгляд через весь берег. В его улыбке читалось: «Ты знал, что я сделаю ход. И я знал, что ты это предвидишь».

Формально — всё выглядело безупречно. Испытание выявило «избранных», и теперь именно они пойдут дальше. Без команд, без поддержки, без запасных вариантов.

Для меня это было идеально. Я не хотел лезть в лабиринт. Не потому, что считал, что меня ничем не напугать — просто это не моё поле игры. Я создаю правила, а не следую им. Но теперь, когда Дамблдор исключил меня из числа участников… у меня были развязаны руки.

Впрочем, между первым и вторым испытаниями Турнира я и так не сидел без дела. Моя картина с колодцем в заброшенном коридоре продолжала работать — тихо, методично, безжалостно. Пара неосторожных взглядов, пара лишних шагов в неверном направлении — и вот уже двое новичков оказались в её ловушке. Их крики растворились в глубине холста, а я лишь поправил раму и улыбнулся.

Но колодец был лишь инструментом. Настоящую радость мне доставляло другое — монета лепрекона, приобретённая у карлика в зеленом за сумму, от которой даже у Гринготтса бы дёрнулся глаз. Она хранила в себе древнее проклятие, способное множиться, ветвиться, принимать причудливые формы.

У Малькольма Приса внезапно пропала способность различать цвета. Он видел мир в оттенках серого, а его крики о «проклятых очках» никто не воспринимал всерьёз. Поначалу однокурсники хохотали, но когда он в очередной раз налетел на шкаф, смех стих — стало как‑то не по себе.

Пэнси Паркинсон хотела было злословить о «выскочках из других школ», но внезапно начала заикаться. Каждое слово давалось ей с трудом, а попытки заговорить превращались в мучительный спектакль. Сначала все хихикали, но через пару дней даже самые язвительные замолчали: смотреть на её отчаянные попытки произнести фразу стало… неловко.

Теренс Хиггс вдруг обрёл тремор рук. Теперь даже перо дрожало в его пальцах, а чернильные кляксы украшали каждую работу. Он краснел, когда однокурсники спрашивали: «Ты что, впервые перо в руки взял?» Сначала это было забавно — кто‑то дажеделал ставки, сколько кляксон поставитза пятьминут. Но когда он не смог подписать собственноеимя на экзамене, веселье сошло на нет.

Это было лишь начало. А про простые насланные болячки наподобие больных калений, камней в почках, мигрени и геморроя я вообще молчу, поскольку я их раздавал пачками, особо не разбирая кому.

Когда же после исключения нашей команды из дальнейшего участия в Турнире некоторые особенно болтливые личности из других школ и факультетов решили, что настал их час злословить про «вылетевшую команду Аддамсов» или насмехаться над Слизерином, я понял: пора переходить к серьёзным мерам.

Комбинированные проклятия — вот где раскрывался мой истинный талант. И пусть они не были по‑настоящемужестокими, жертвыточно не находили в них ничего смешного. А те, кто сначаласмеялся над другими, вскоре поняли: следующий может быть они.

Кашель и недержание — у Кормака Маклаггена это вызвало панику и стыд. Он пытался спрятаться в туалете, но даже там его настигали приступы. Остальные сначала перешёптывались и показывали пальцем, но когда он, всхлипывая, выбежал из уборной, смех оборвался. Никто не хотел оказаться на его месте.

Слепота на один глаз и глухота на одно ухо — Сьюзен Боунс теперь ходила, словно пират, постоянно поворачиваясь то одним, то другим боком, чтобы уловить хоть что‑то из окружающего мира. Одноклассники сначала ржали, но через день‑два стали избегать её: было неприятно видеть, как она вздрагивает от каждого неожиданного звука.

Непроизвольное икание и потеря чувства равновесия — Энтони Голдстейн стал ходячим посмешищем. Каждое икание сбивало его с ног, и он то и дело валился на пол под хохот окружающих. Но когда он, икнув, врезался в стену и разбил губу, смех смолк. Кто‑то даже помог ему подняться.

А те, кто продолжал язвить, получали персональные сюрпризы:

Внезапная неспособность произносить шипящие звуки как у Ли Джордан. Он теперь мямлил что‑то невразумительное, и даже его закадычныедрузья отворачивались, не в силах слушать.

Постоянный зуд в самых неудобных местах достался Дину Томасу. Он нервно озирался и чесался на каждом шагу, и вскоре никто не хотел стоять рядом с ним.

Голос, звучащий на октаву выше. Эх, бедный Симус Финниган теперь разговаривал, как перепуганный мышонок — и это при его‑то привычке громкошутить, вскореон замолчалвовсе.

Три года мелких проклятий, незаметных пакостей, тонких манипуляций — и всё равно дети продолжали обсуждать других за спиной. Они не задумывались, не искали причин, не связывали события. Просто жаловались, плакали, бежали к мадам Помфри, которая лишь разводила руками: «Я не могу найти источник».

Потому что источник был невидимым. Потому что проклятия были составными — сплетёнными из десятка мелких чар, накладывавшихся постепенно. Потому что я не торопился.

Я наблюдал. Записывал. Ждал. И когда наступал момент — щёлкал пальцами.