12 сентября 3760 года. Пятница. Миранде Лунн 16 лет.

За окном уже стемнело, солёный ветер раскачивает рунный фонарь на крыльце, его жёлтое мерцающее свечение прыгает по стенам мастерской из прессованных одеревеневших водорослей — на каждой плите слабо голубеет защитная руна от влаги, которую Кай нанёс лет пять назад, когда мы только переехали в этот дом. В небольшой рунной печи из термостойкого пластика мягко горит синеватым светом руна нагрева, не давая остыть ужину, от чашек с островным травяным чаем всё ещё идёт лёгкий пар, но тунец с гарниром из тушёных овощей так и остался нетронутым на большом керамическом блюде.

Мама убирает тарелки в старый резной шкаф из прессованного пластика, пальцы её чуть дрожат, она упирается лбом в его холодную дверцу и старается не смотреть нам в глаза, сдерживая всхлипы.

— Мира, — произносит отец, с трудом подбирая слова. Видно, что он очень переживает из-за случившегося, на лбу выступили крупные капли солёного пота. — Я давно знаю Олафа и понимаю, что он не отступится от своего желания взять тебя в жёны, — он замолкает на мгновение, потом тяжело спрашивает. — Ты хочешь стать его женой?

— Нет! Ни за что! — я стучу ладонью по столу, плечи мои трясутся от возмущения и страха, в горле встаёт ком. — Я люблю Яна!

Мама только качает головой, вытирая мокрую от слёз щёку краем выцветшего холщового передника, а отец тяжело вздыхает и проводит широкой шершавой ладонью по лицу, произносит:

— Опять он… Я тебе сколько раз говорил не общаться с ним. Ты же знаешь, что его отец контрабандист, и Ян также идёт по его стопам. Ты представляешь, какое будущее тебя ждёт, если ты останешься с ним?

— А мне всё равно! — я кричу, отшатываясь от стола и ещё крепче прижимая к себе сумочку с пиратской картой, что мне передал Ян. — Я хочу быть только с ним!

За окном ветер усиливается, бьёт солёными брызгами в окно из толстого морского стекла, рунный фонарь на крыльце качается ещё сильнее, от чего тени по стенам прыгают как живые — это добавляет напряжения в и так тяжёлый разговор.

— Это твоё окончательное решение? — Отец откидывается на спинку скамьи, сцепляет пальцы на столе и внимательно смотрит на меня, в его глазах смешивается тревога за меня и тихая гордость за моё упрямство.

— Да! — я сжимаю челюсти и отвечаю твёрдо, не отводя взгляд.

— Хорошо. Я его принимаю, — отец проводит широкой шершавой ладонью по вспотевшему лбу, потом достаёт из-под скамьи старую железную шкатулку, обитую потрескавшейся морёной кожей морского ската, и отпирает её блестящим медным ключом с руной отпирания. Замок скрипит на весь дом, и мать чуть вздрагивает у шкафа, сильнее сжимая край дверцы.

Отец выкладывает на стол тяжёлый кожаный мешочек, туго перетянутый пеньковым шнуром, и толкает его ко мне по скобленому столу из прессованных водорослей.

Я с удивлением моргаю, не понимая, что происходит, и чуть склоняю голову.

— Что это? — спрашиваю я, кивком указывая на тяжёлый мешочек, пальцы мои всё ещё сжимают край скатерти, на которой проступило пятно от чая.

Отец вытирает солёный пот с ладони о грубую ткань рабочих штанов и поднимает свой прямой, твёрдый взгляд на меня.

— Здесь сто золотых монет, немного серебряных и несколько морских кристаллов под завязку наполненных морским эфиром.

Я широко раскрываю глаза от удивления, у меня перехватывает дыхание, ком подступает к горлу. Это целое состояние! Я и не подозревала, что у нас в доме хранится такое богатство.

— Зачем ты мне это всё показываешь? — в груди уже стало разгораться неприятное предчувствие беды, сердце колотится всё быстрее о рёбра, отдаваясь глухим стуком в ушах.

Отец тяжело вздыхает, отводит глаза в сторону тёмного окна, где ветер бьёт солёными брызгами о толстое стекло, и медленно заговорил, голос его звучит глухо, с заметной обречённостью:

— Олаф не отступит, и клан Роар будет давить на меня, пока я не соглашусь. Я не отдам тебя, но и постоянно защищать не смогу. Поэтому тебе придётся покинуть деревню.

Я впиваюсь побелевшими пальцами в край скатерти из грубого холста, ногти вдавливаются в ладони. Ткань натягивается и сдвигает чашку с остатками чая, на холсте расплывается тонкое тёмное пятно — у меня холодеют кончики пальцев от услышанного.

— Покинуть деревню?! Ты прогоняешь меня?

Отец откашливается, переминает в пальцах обрывок пеньковой верёвки, кожа на его костяшках натягивается. Он продолжает тише, голос его чуть дрожит от волнения:

— Не прогоняю. Но ты не можешь оставаться здесь. Если Олаф что-то вбил себе в голову, то это надолго. Лучше чтобы тебя уже не было в деревне, когда он появится в следующий раз.

Я перевожу беспокойный взгляд с отца на маму, что всё так же замерла у шкафа, плечи её продолжают дрожать от сдерживаемых всхлипов.

— Но он же попытается отыграться на вас, если меня не найдёт, — произношу я с тревогой, голос почти срывается на шёпот.

— Не переживай, мне не впервые с ним ссориться, как-нибудь переживём, — отец с любовью смотрит на меня, уголки его губ чуть подрагивают. — Главное чтобы ты была в безопасности.

Я поднимаю глаза на отца, в горле до сих пор стоит колючий ком от тревоги, я пытаюсь выровнять сбившееся дыхание, чтобы голос не дрогнул.

— И куда я должна отправиться?

— В столицу.

— В столицу? — я непроизвольно распахиваю глаза шире, острое удивление перекрывает даже давящую тревогу за родителей. — Но что я там буду делать?

— Учиться, — произносит отец. Он достаёт из шкатулки запечатанное пергаментное письмо с выцветшей пятнистой печатью Академии и кладёт его поверх мешочка. Шершавые пальцы его чуть касаются моей дрожащей руки. — В Столичную магическую Академию, на факультет Рунных Мастеров. Ты с десяти лет тайком рисуешь собственные руны в старой отцовской тетрадке, я всё видел, но не говорил. Давно копил на твоё обучение, по монетке откладывал с каждого заказа. Мой старый учитель преподаёт там, он обещал помочь с поступлением. Под защитой Академии Олаф не посмеет тебя трогать. А после обучения ты сможешь вступить в Гильдию рунных мастеров. Тогда тебя точно никто не обидит, — отец указывает взглядом на тяжёлый кожаный мешочек. — Здесь хватит и на обучение, и на безбедную жизнь в столице.

— Учиться? — я удивлённо моргаю, не отрывая взгляда от отца, а внутри сразу проскальзывает горячая мысль о Яне, к горлу снова подступает ком. — Но как же Ян?

Отец недовольно постукивает пальцами по скобленой столешнице, костяшки его слегка побелели от сжатой руки, потом произносит сквозь зубы:

— А что Ян? Если он тебя действительно любит, то не будет против твоего обучения. А если ему что-то не понравится, то зачем тогда он тебе?

Я возмущённо поджимаю губы, ногти ещё сильнее впиваются в ладонь сквозь грубую ткань скатерти.

— Ян он не такой, он… он чудесный!

— Да-да. Он самый чудесный, — отец пожимает плечами и скептически произносит, не скрывая своего недоверия к сыну контрабандиста.

— А на чём я доберусь до столицы? — я резко меняю тему, не желая ссориться с отцом перед уходом — между нами и так напряжённые отношения из-за Яна.

— Как на чём? — удивлённо спрашивает отец и даже чуть приподнимает седую бровь, словно удивляется тому, что я спрашиваю, в уголках губ мелькает знакомая лёгкая ухмылка. — Конечно на моём скоростном подводном катере. Я как раз на нём обновил рунные схемы снижения плотности воды, заодно рунный водомётный двигатель перебрал, так что он теперь прям летает под водой!

— Но сейчас возле деревни стоит этот клановый крейсер, а вокруг шастают клановые перехватчики.

Отец прищурился и хитро посмотрел на меня, в тёмных глазах мелькает знакомая юношеская искра, которую я видела в детстве.

— И эти мелочи тебя остановят? Мне уже рассказывали, как вы с Яном устраивали гонки у Южных рифов… А потом кто-то с честным видом мне доказывал, что не знает откуда взялись царапины на корпусе, — Отец пристально смотрит на меня. Мне становится неловко от этого взгляда, щёки тихо краснеют.

— Это всё неправда… — попыталась я оправдаться, но отец только отмахнулся.

— Да к тому же и пилоты у клана неважные, сплошь городские мальчики, настоящего моря не нюхали, — продолжил он. — Так что ты без проблем уйдёшь в подводном режиме сквозь узкий проход между рифами, они тебя и не заметят.

— Папа, но как же вы без катера? — я прикусываю нижнюю губу, тревога снова стучится в груди.

— Ничего страшного, дочка, как-нибудь обойдёмся. У нас есть старая лодка для выходов в ближайшие воды, а когда всё утихнет, я сделаю новый катер.

Рунфон на моём поясе неожиданно глухо вибрирует, и я сразу узнаю личный сигнал Яна — сердце радостно подпрыгивает в груди, я почти роняю трубку, пока быстрым дрожащим движением вытаскиваю из потёртого кожаного чехла. Пальцы не слушаются, когда я нажимаю на старую стёртую руну принятия вызова.

— Ян! Слава Великому Дракону, с тобой всё в порядке! Я уже беспокоилась о тебе из-за этого нового кланового управляющего! — выдыхаю я, прижимая холодный корпус рунфона так плотно к уху, что он начинает неприятно давить на кость.

— Мира, мало времени, совсем мало, — голос трещит от густых помех морского эфира, за спиной у Яна отчётливо слышны глухие разрывы торпед и гул выстрелов из рунных рельсотронов, катер сильно качает на подводных течениях, мой парень тяжело дышит, перебегая к мостику. — Нас с отцом предупредил свой человек из клана: сегодня ночью за нами должны прийти бойцы клана Роар по приказу Торгар Мунка. Мы не стали ждать и решили сбежать раньше их прихода. Сейчас прорываемся на катере отца сквозь патрульные перехватчики у внешнего рифа. Мы идём в Глубинный Умбралл, ну ты помнишь, это тот свободный город на трёхкилометровой глубине, там клан Роар не имеет власти. Жду тебя там. Запомни номер ячейки для связи: семнадцатая, в северном блоке городских камер хранения, пароль 138. Если мы разминемся, я буду оставлять там записки.

На полуслове сигнал прерывается и я остаюсь с замолчавшим аппаратом в руке… Я замираю на месте, не в силах выдохнуть, радость от неожиданного звонка сразу сменилась ледяной острой тревогой, которая сковывает все мышцы.

Я сжимаю холодный корпус рунфона в ладони так сильно, что ногти впиваются в кожу, и резко выскакиваю за порог на деревянный настил пристани, не разбирая дороги под ногами. Кожаные ботинки скользят по влажным доскам, сердце колотится где-то в горле от невыносимого напряжения.

Отец гремит тяжелыми сапогами вслед за мной, на ходу вытаскивая из-за пояса свой старый проверенный рунный пистолет, его пальцы сразу ложатся на спусковой крючок. Три огромных ослепительных прожектора с борта подводного кланового крейсера медленно шарят по тёмной глади воды залива, их белые лучи то и дело выхватывают из мрака всплывшие обломки — куски обшивки, разорванные стальные канаты, отлетевший кусок руля с чужой потемневшей рунической меткой.

Один из клановых перехватчиков с исцарапанным попаданиями корпусом медленно всплывает рядом с крейсером и подтягивается к борту на стальном тросе. Кабина пилота с громким металлическим лязгом откидывается вверх, парень в клановой чёрной форме поднимает руку и что-то громко довольно кричит людям на палубе крейсера. Правая рука безвольно висит и на перчатке видна кровь.

Отец медленно тянет меня за рукав обратно, пряча за толстой опорой старого навеса, чтобы нас не заметили с крейсера даже случайно. Его плечо жёстко упирается мне в спину, и я чувствую, как напряглась каждая его мышца под пропахшей рыбой курткой. Он наклоняется ниже, и его голос шепчет прямо в ухо:

— Смотри внимательно на тот обломок руля, что выхватил луч. Это же руна Кьеля, его личная метка — я же видел её сто раз, когда чинил катер у нас на пристани. Они их подбили.

У меня мгновенно перехватывает дыхание, я впиваюсь пальцами в шершавую поверхность опоры так сильно, что заноза вонзается в ладонь. Все внутри меня обрывается — всего пару минут назад я слышала голос Яна, он дышал в рунфон, говорил, что ждёт меня в Глубинном Умбралле. А сейчас катер его отца — просто куски разорванного металла, медленно плавающие по тёмному заливу. Я не могу выговорить ни слова, только смотрю на знакомую тёмную руну на обломке, и слезы сами наворачиваются на глаза, жгут скулы.

— Они почти вырвались…, прошли через все патрули… — я наконец выдавливаю из себя, голос дрожит так сильно, что я сама едва разбираю слова.

Отец крепко сжимает моё плечо, не давая мне выскочить обратно на открытое место. Он видит, что я готова броситься прямо в ледяную воду, искать его даже среди обломков.

— Тихо, дочка. Не дыши даже. Пока они не ушли, мы не можем даже пошевелиться. Может, он успел спрыгнуть с катера перед взрывом. Не теряй надежды раньше времени. Но нам нужно убираться отсюда сейчас. Нас не должны заметить.

Мы тихо возвращаемся в дом, отец сразу запирает дверь на два запора и подходит к окну, прислушиваясь к звукам с залива. Пока угрозы нет — клановые ещё не начали прочесывать деревню, они заняты подъемом обломков. Я опускаюсь на старую диванную кровать у стены, пальцы всё ещё дрожат, и сама не замечаю, как рука нащупывает под подушкой что-то гладкое. Это старая фотография, что я прячу там уже полгода.

На снимке мы с Яном прошлым летом стоим на пристани, он обнимает меня за плечи, ветер растрепал его светлые волосы, оба смеёмся в камеру, на фоне покачивается катер его отца с той самой меткой на руле. Я прижимаю фотографию к груди, слезы снова капают на глянцевую бумагу, размывая краску на углу, где стоит его подпись.

Отец садится рядом со мной на край кровати, достает из кармана старую пачку солёных крекеров и кладёт её на стол, не торопит меня. Он знает, что мне нужно время, чтобы переварить то, что я только что увидела. За стеной тихо шумит прилив, а в доме висит тяжелая тишина, которую никто из нас не решается нарушить первым.

Я постепенно выравниваю сбившееся дыхание, тыльной стороной ладони вытираю мокрые от слёз щеки, но всё ещё крепко прижимаю к груди смятую фотографию с Яном. Отец тихо сидит рядом на краю кровати, не торопит меня, только изредка косится в окно — клановые до сих пор не трогаются с места, копошась у поднятых с воды обломков.

В голове медленно, как сквозь туман, всплывают последние слова Яна из обрывающегося разговора — я запомнила их наизусть сразу, как только услышала. Если он смог выпрыгнуть из катера перед взрывом, если выбрался — он точно пойдёт в Умбралл, как и договаривались.

— Я вспомнила, — я поднимаю голову и смотрю на отца, в груди снова разгорается слабая, но упрямая, горячая надежда. — Он же сказал перед разрывом связи: если что-то пойдёт не так, если мы разминёмся, он будет ждать меня в Глубинном Умбралле. И станет оставлять записки в семнадцатой ячейке, в северном блоке городских камер хранения. Даже если он ранен и добирается туда медленно — я приду. Я обязательно пойду за ним.

Отец медленно кивает, соглашаясь с моими словами. Он видит, что эта надежда уже не отпустит меня, и просто мягко сжимает моё плечо большой тёплой ладонью, поддерживая. За окном последние лучи заходящего солнца гаснут над заливом, тень от крейсера ложится на деревню, а я кладу фотографию в карман куртки и крепко сжимаю рунфон в руке. Завтра на рассвете я отправляюсь в Глубинный Умбралл. Что бы ни случилось, я найду его — живого или мёртвого.

Ночь проходит почти без сна. Я лежу на диване, смотрю на пятно лунного света на полу и всё кручу в голове его последний голос, сквозь помехи, но такой живой, такой родной.

Когда небо на востоке начинает тихо сереть, я уже встаю, достаю из шкафа свой старый водонепроницаемый комбинезон, проверяю ножны с ножом, который подарил мне Ян ещё на моё пятнадцатилетие. Я кладу в рюкзак аптечку, три банки консервированной рыбы, пару упаковок сухих крекеров, флягу с пресной водой и маленький переносной фонарь с мелким морским кристаллом на всякий случай.

Отец уже не спит, а стоит у стола и заваривает горячий чай из морских трав. Я чувствую, что он смотрит на меня всё это время, не отрывая глаз, подбирает слова, чтобы отговорить.

Когда я закидываю рюкзак на плечо и подхожу к двери, он наконец решается заговорить, его голос низкий и напряжённый, в нём слышна плохо скрытая тревога:

— Мира, послушай меня. Пилоты клана Роар оказались куда лучше, чем мы думали раньше. Вчера они подбили Кьеля, а он один из лучших пилотов, что я знаю. Может тебе лучше остаться? Мы придумаем что-нибудь ещё…

Я останавливаюсь у двери, и поворачиваюсь к отцу. В горле у меня стоит ком, но я не собираюсь плакать — я уже выплакала все слёзы за бессонную ночь. Я знаю, что он прав, знаю, что риск огромный, но я не могу остаться. Не могу сидеть здесь и ждать, пока кто-то другой решит всё за меня.

— Пап, я не могу остаться. Мне точно надо знать, жив он или нет.

Отец внимательно смотрит на меня, потом достаёт из-за пояса свой рунный пистолет и протягивает его мне.

— Дочка, возьми. Тебе он сейчас нужнее.

Беру пистолет, прячу его за пояс комбинезона, рядом со своим, проверяю ещё раз всё в рюкзаке и толкаю дверь. Холодный утренний ветер с залива ударяет мне в лицо, пахнет солью и сырой резиной понтонов.

Я делаю шаг за порог. К новому этапу своей жизни.