В комнатке щедрой рекой разлилось молчание. Гость, что до того момента впитывал каждое слово вдруг задумался и рассеянно отвернулся. Хозяин же, не зная, продолжать ли рассказ, просто отпил из своей кружки и отставил ее на край стола.

— Ты просил, я рассказал, — с толикой вины наконец изрёк хозяин. — Ты прости, коль я не сделался для тебя героем.

— Нет, — встряхнулся от раздумий гость, — я не об этом. Я думаю, как много бед сотворил уход иллоев из мира людей.

— Это ты верно заметил, — согласился хозяин, — не оставь они свой пост, не открылись бы разломы повсюду. Кто знает, может, и история пошла бы по-другому. Да и мы б с тобой не встретились. Сдох бы я на виселице или под топором палаческим, да и всё.

— Отчего ты сулишь себе такой конец? — усмехнулся гость, осторожно отодвигая свою кружку. Холёные пальцы пробежались по столу, впитывая, прощупывая тугие, как вены, годовые кольца на полированной столешнице.

— Так каждый из нас знал, что не умереть ему от старости, поверь, — невесело улыбнулся хозяин. — Такова уж была наша доля. Я не жалуюсь. Что случилось, то случилось. Ательд рождался в пролитой крови, и если не достанет в нём твёрдости, то уходил он от рук своих же. А уж если задача поставлена, то тут хоть как, но должно выполнить.

— Но это же глупо, — гость поднял светлые зелёные глаза на своего собеседника. — Разве сохранить жизнь и использовать ее после в другом деле не стало бы для твоего правителя мудростью?

— Ты не понимаешь, — хозяин подался вперёд, чтобы говорить ещё тише, — кто-то всегда будет жертвой. Чтобы стать уроком для прочих.

— Нет, я не понимаю, — согласился гость.

— Так, не бери в голову. Я смотрю, что сильно расстроил тебя, благородный асатр дома Лир. Позволь, потешу небольшой историей забавной. Приключилась она сильно ранее демонского пробуждения. Аккурат через пару лет, как я прибыл в Морхееву Длань.

*****

Нехорошо смеяться над девичьей грёзой. Но девы юные желают сказок во все времена. Особенно, если объект их обожания молчалив и недоступен. То добавляет ему шарма и таинственности в наивных девичьих глазах.

Говорил я тебе, что старшая дочь Морхеева госпожа Авелия уж очень ко мне была расположена. Коли маменька её изволила излить на меня свою злость: накричать иль в сердцах ударить, а бывало и так, то благородная дева спешила ко мне со словами утешения, а иногда и небольшими подарками, кои отдавала мне в руки краснея пуще ветреного заката.

Я, само собой, за подарки благодарил поклоном до земли, как положено смиренному рабу, и возвращал обратно со словами, что папенька её даёт мне больше, чем я мог мечтать. А она, краснея ещё больше, убегала прочь.

То, конечно, не укрылось от остальных работников, и кое-кто начал надо мной подшучивать. А шутки, сам понимаешь, иной раз бывают опасными, особенно, коль достанут ненужных ушей. Так и здесь.

Шутка дошла до господского дома. А там обитался выписанный из самой Гордарии чародей. Имя его было Греф, фамилию родовую не знаю, но звали его все Огневик. То не Вихря с его курсами, этот гордарскую академию окончил и пыжил из себя настоящего чародея, хотя даже Морхей говорил, что таланту в нём чуть. Бабка знахарка, Сегунда, дочь Оривеева, и то могла его пальцем перешебить своей ворожбой. А она, промеж прочего, академий не кончала. Ну, да ладно.

Прознал Греф, что госпожа Авелия за мной увивается. А он, как узнал я после, желал её признания и благосклонности. Только вот у девы интерес был свой, на него она и смотреть не хотела. Да, на что там смотреть, худ, как палка, тяжелее книги ничего не поднимал, разве клеймо гордарское на робе, да и то выцвело. Но кто их, дев знает, может, чем хуже, тем им милее? Раз мой облезлый вид ей показался. И сильно ему то не нравилось, но подойти ко мне он не решался. Только и вижу, как стоит за углом да смотрит, как я дрова колю или навоз выгребаю.

А девы меж тем какую-то придумку затеяли. Я про госпожу Авелию, да подружку ее Савену, местного кузнеца Несилы дочь. Поначалу шептались в углу, а потом госпожа Авелия возьми да и подойди с расспросами. Кто я, да откуда, да не желаю ли весть домой послать. А уж если я не грамотный, то она, мол за меня напишет и даже отправит послание. И что папенька наверняка меня отпустит, коль родня за меня вступится. И все такое.

*****

— Что ж, порыв благородный, — улыбнулся гость. — Отчего ты не считаешь это благом?

— Пустые выдумки. Это я уж потом узнал, что они там у себя в гаданиях увидали чьё-то там «прошлое». Про неволю, благородного рыцаря, разбитое сердце и прочая. Напридумали себе. И теперь в их глазах воск свечной на полную луну повысил меня от вонючего раба до благородного рыцаря, бежавшего от папенькиного гнева. То, что «рыцарь» худ без меры и с клеймом на шее, их не смущало. Хотя харчи и работа на вольном воздухе вернули мне часть от былой силы, — хозяин рассмеялся тихо, стараясь не тревожить спящих. — Было б кому рассказать тогда, вместе б посмеялись.

— Что ж смеяться, девичьи грёзы, — улыбнулся гость. — Мара тоже говорит иногда, что желает стать царевной.

— Уж под твоим крылом живёт, чем не царевна, — проворчал хозяин, но больше для порядка. И продолжил…

*****

С этими словами ждали от меня девицы признания и письма неведомым мне родичам. Госпожа Авелия даже лист невзначай уронила на моём пути из своей книги вырванный, чтоб вписал я туда свою просьбу и указания. А уж они надеялись передать родным, коль узнают, где они обитают. И никак, понимаешь, не отстанут они от меня. Им уж и Морхей пригрозил, а госпожа Авелия продолжала вздыхать, только тайно. И так же тайно, невзначай интересовалась, нет ли желания отправить письмо. А если я неграмотный, то она своею рукой всё сделает, только сказать надобно.

Я, признаться, притомился от вздохов да взглядов, но грубость сказать само собой не мог. Возьми, да и напиши на листке иллийские буквицы. Что знал. По порядку от самой первой, до последней. Да внизу нарисовал ворона в три штриха для пущего устрашения. Не знаю, зачем. Иллийские письмена то в Ардени за диковину. Я и не рассчитывал, что их кто-то прочтёт, но подумал, что девицы увлекутся буквами, и, пока разбирают, от меня отстанут. Пущай себе тайный орден собирают, мне было без интереса. Оставил на видном месте, где госпожа Авнлия, само собой, его подобрала. А я вздохнул спокойно. Загадка моя должна была надолго их отвадить.

*****

— Иллойская грамота не так сложна, — улыбнулся гость.

— Да разницы нету, думаешь, хоть один там читал? Иль писал? Кроме господской семьи да Грефа и арденский то не все разберут. А уж иллийский и подавно.

*****

Прочесть, конечно, никто не смог. Ежели кто и знал языки в том доме, то этот точно был в диковину. Особенно девам. Всё им казалось таинственным, да загадочным. Особенно эти странные иллийские литеры с закорючками к верху. Уж они такую крепость построили из своих мечтаний, что шпиль грозил проткнуть небо и порвать его. И к кому же они обратились, как считаешь? К Грефу.

Магик повертел мою писулю, может, и на зуб попробовал. Кто их, этих магиков разберёт. Понять ничерта не понял, ибо слов-то там и не было, одни буквы по порядку. Но, по всему решив что поражения не признает, объявил, что-то чёрное заклинание, а ворон внизу — обращение к чёрному языческому богу. Тоже решил шутку устроить, но так, чтоб соперника изжить раз и навсегда.

Так дошла моя шутка до Морхея. Супруга его уж больно разоралась тогда. Кричала, сердечная, что чёрных колдунов в доме не потерпит. И позвали меня к ответу за ту писулю. Состоялся разговор.

— Ты писал? — строго спросил Морхей. А мне что сказать? Шутка не удалась.

— Да, — говорю, — моя работа.

— Что за наговор? — Спросил Морхей со всей строгостью. — Я тебя, пса приблудного, в дом взял, а ты мне препоны чинишь?

Тут и пришлось мне срочно придумку какую сочинять, зачем я на девичьи басни повёлся. Да так, чтоб госпожу Авелию не обидеть. Хоть и не умна, но большого сердца дева была. А может это от юности всё.

— Попросили госпожа научить иллийскому, — сказал и поклонился. — Буквицы знаю немного. Начертал…

— Не гневи меня, Стерш, — Морхей нахмурил брови, но видно было, что впал в сомнение, — ты грамоте обучен чтоль?

— Обучен маленько, — что уж тут было скрывать. Академий не кончал, но письму и чтению нас обучали, как иначе?

— А это что за знак? — и указал на ворона.

— Перо зацепилось, а там и птаха вышла, — и снова я поклонился. — Не гневись.

Морхей молчал, соображая, что ему со всей этой тайнописью делать.

— Авелька попросила? — спросил с недоверием.

— Она, желает научиться письму.

— Вот не заметил в ней такого желания, — усмехнулся Морхей, — так и быть. Будет ей учитель. Но не ты, — и сверкнул на меня гневным взором пополам с бесовой искрой веселья. — Они с Элькой и так от занятий стонут, да видать, недостаточно. А ты не пачкай листы более, дорого…

— Как прикажешь, — ответил я, и снова поклонился, чтоб не увидал он на лице моём широченной улыбки. Попались девы. Теперь то им не до чужих тайн будет, думалось мне. Стану в их глазах предателем, да хоть бы и так. Ум должен кто-то им вбить в голову, а кому если не отцу. На том и разошлись.

*****

— Мара тоже не желает учиться, — посетовал гость, бросив быстрый взгляд на угол, закрытый занавеской.

— Но кому как не тебе внушить ей тягу к знаниям, — рассмеялся хозяин. — Я то что? Только грамоте смогу научить, а ты укажешь ей путь к наукам.

— Если б она этого желала… — вздохнул гость.

— Пожелает, — успокоил хозяин. — Мала ещё.

******

Греф мне запомнил это своё поражение, ибо оказался он бездарем не только перед господином, но и перед девой, в которую был безответно влюблен. И не замедлил мне отомстить.

В час, когда был я занят на конюшне, вспыхнул под рукой сено, обожгло ладони. То огненный шар был - единственная ворожба, которая выходила у нашего Грефа без заминки. И не успел магик подобрать полы своей робы чтоб бежать, я уж его поймал за шиворот, заломил руку, еще не остывшую от удара. Греф крепился, не стонал, но видно было, что готов признать и здесь поражение.

И мы с ним провели дружескую беседу. Он мне обещался не пересекать дорогу, а я ему, что дева от меня отвадится. Возможно, беззащитное его положение так повлияло на его покладистость. Или всё же неплох из меня переговорщик. Думаю, первое, а уж после второе. Заключили мы с ним соглашение, и более друг друга не касались.

*****

— А госпожа Авелия? — уточнил гость.

— А дева стала занята не в меру. Некогда ей стало шнырять в прислужье крыло. Но то к благу, как считаешь? — усмехнулся хозяин. — Приязни ко мне у неё не убавилось. Это потом я для неё стал последней мразью, а пока возомнила она себе, что её с предметом обожания разлучили намеренно. И от того почуяла себя оскорблённой невестой. Но то после расскажу. Завтра. Отдыхай пока. Уж рассвет скоро.