И скажу я тебе, что надеяться мне на себя было рано. Болезнь меня не отпускала. Приступы не делались реже. Но юстинии от меня отступились, потому как выглядел я готовым свалиться в припадке немедля. Вилея более не видел, только Юстиниар приходил раз и велел в щедрости своей выделить мне исповедника, чтоб отпустить грехи перед кончиной. А перед тем добавить средств для усмирения, дабы не умертвил кого. И исповедник тот приходил, читал надо мною молитвы, пытался говорить, да всё без толку. Мне было не до него. Я желал выйти от туда и звал демона, да он отступился от меня вместе с юстиниями. Наверное, посчитал пропащим иль охранные заклятья его не подпускали. Не ведаю. Но был и плюс. Глядя на мою слабость и согласие, магинум мне давать перестали, хоть и стянули руки и ноги колодками. Так и оставили в уверенности, что мне осталось только грехи отмолить да преставиться. Я уж и сам уж так начал думать, если честно. Меня одолевали бредовые мысли вперемешку с чаяниями о побеге.
«Я убил Мастера. Я не ательд более. Я клятвопреступник….»
«Он пришел за мной. Был бой. Я победил….»
«И где ты теперь? Чего стоит твоя победа?»
Я вытянул руку из-под себя, а она потянула за собой другую. Першит в горле. Сушит и першит. Воды бы. Но просить нельзя. Просить — значит выказать слабость. У ательда нет слабости. Сухо в горле. Теперь нельзя показать, что проснулся. Опять придёт проповедник и начнёт свою тоскливую песню. И так мутило от жизни, так он портил мне минуты прозрения.
И теперь я лежал, опасаясь дать знать тюремщикам, что проснулся. Покоя. Хотелось покоя. Ненадолго. Слышал, как говорили про очищение. Это было совсем нехорошо. Готовились, значит, к прилюдному наказанию.
Надо выбраться отсюда. Сейчас. Как? Аверта Эволу пришлось воскресить. Иначе и Яргита приволокли б на костер. Жалко его. Мечтатель. Я таким никогда не стану. Главное, чтоб Вилей не вызнал о моей жизни в Гахельве. Теперь, может, Вилей далеко, раз его оттеснили от дознания. Его голоса не слышал.
Я закрыл глаза. Как горит в груди. Проклятый яд. Откашлялся, во рту расползся железистый вкус. Кровь, наверное. Моя кровь. Такая же, как у прочих. Выбраться, надо выбраться. Как? Снять кандалы, потом дверь, за ней стража. Её много. Это я слышал. Невозможно. Или возможно, только решить, как. Извернуться, выскользнуть, как рыба из рук. Рыба… Рыба… Перед внутренним взором раскрыла зубастую пасть щука. Вцепилась в грудь, огонь вспыхнул с новой силой. С тем я опять уснул.
Проснулся от стука в двери. Кто-то пришел. Прошлепал ногами ко мне, подергал за плечо, проверил, на месте ли браслеты, крепко ль держат.
— Просыпайся, грешник. Время молитвы и покаяния.
Молитва? Какая еще, к бесу, молитва? Я, по обыкновению, решил не слушать. Но неизвестный посетитель был настойчив, он потряс еще раз меня за плечо, похлопал по щеке.
— Просыпайся, — в лицо полетели брызги ледяной воды. Пекло! Я дернулся. — Просыпайся.
Я отодвинулся от назойливого гостя.
— Время для исповеди. Светлейший позволил тебе отмолить грех с души перед обрядом.
Я, опираясь о стену, сел. В лицо снова полетели брызги. Чтоб ему пусто было, водолею этому. Лучше б напиться дал.
— Отвергаешь ли ты порождение адово? — речитативом начал исповедник на одной ноте, да голос был нов и незнаком. Воображение рисовало немолодого патера, скорее всего с брюшком и одышкой. Теперь он уж так будет продолжать, пока я не устану.
Я отвернулся, прикрыл лицо рукой.
— Отрекаешься ли от него, грешник.
— Ты кто? — Спросил я, отодвинулся еще. — Навроде другой был.
— Я пастырь твой, Светлейшей волей назначенный. Суд принял решение. Решено дать тебе шанс спасти свою грешную душу. Если отречешься от бесов, пройдешь очищение, то придет и к тебе спасение.
— Как это?
— Через исповедь, через молитвы, через жертвы, Богу нашему тобой добровольно принесенные.
— Какие еще жертвы?
Неизвестный выкладывал что-то на каменный пол. Я очень жалел, что не вижу, что именно. Может, и мне б помогли те приспособы?
— Невеликие. Ибо все незначительно перед лицом Многоликого Господа нашего.
Я откашлялся, ощущая в теле ватную слабость.
— Покайся, и пройдут твои хвори, очистится тело и дух.
— Пройдут, говоришь?
— Господь наш простит тебе все твои прегрешения и очистит тебя огнем и кровью… Покайся прежде Высшего Суда.
— Что? Уже и приглашение выписали? — Усмехнулся я.
— Нет пока. Шанс тебе дается.
Шанс. Проползти перед ними, чтоб утешили они свою гордость, мнили себя святыми и безгрешными. Показывали на меня пальцем, увещевая своих детей. «Сие идет порождение адово». Нет уж. Таково шанса нам не надобно. Где же Жнец, будь он трижды проклят? Я жив, знать и он где-то рядом притаился.
«Здесь. Теперь здесь». Я отвернул голову от исповедника, скрывая ликование. Наконец-то! Где ж пропадал, бесов сын?
— Не лукавь передо мною, иначе не придешь к спасению.
И я уж не стал терять времени. А оно уходило быстрее вода в дыру.
«Помоги, дай мне сил».
«Мне трудно здесь. Моя воля ослабла». Ему ли жаловаться — думал я.
«Моей хватит на двоих. Только помоги».
— Что же ты молчишь, грешник? — Исповедник стукнул чем-то об пол. — Не желаешь прощения?
«Я здесь не во власти. Теперь дам тебе сил ненадолго, но после сам за то заплатишь».
«За мной не застоится».
Пелена спала с глаз, я отчетливо увидел бьющееся сердце исповедника, токи живой силы, бегущие по жилам. И за стеной двое скучающих стражников, поодаль еще двое. В тело вернулась былая легкость, отступила моя болячка, слабость и всё к ней прилагающееся. Вены наполнились огнём, а голова желанием действовать. Теперь-то и побороться было можно.
— Что? — уточнил исповедник.
Неужели вслух сказал? И посчитал я, что медлить не стоило. Коль сейчас есть шанс — надо его пользовать. Другого может не представиться. И пустил в ход все, чему обучен. Изобразил раскаянье, и даже сложил руки перед собою, склонился, ткнулся лбом в пол.
— Браслеты… сними… руки… не поднять… для знамения… Помолиться… хочу…
Исповедник медлил. «Правильно, старик, думай, последние минуты твои текут, точно песок в песочных часах». Нету рядом Коммандера? Некому предупредить вас, беспечных.
— Раскаялся ли ты, грешник? — Спросил он в сомнении.
— Да…- я всхлипнул, упал ниц перед святым отцом. — Помогите… Коль простишь… Сил больше нету…
— Отрекаешься ли ты от адского порождения?
— Отрекаюсь…- я с усилием потянул руку, всем видом выражая желание вознесть молитву, да невозможность оной. — Пожалуйста…
— Хорошо. Руки отомкну тебе, — загремели засовы, меня дёрнули за руки, тяжелые браслеты упали на землю. Славно. Свобода к действию.
— Теперь вместе вознесем хвалу Многоликому Господу нашему, — исповедник пристроился рядом на коленях. Да, вознесем. Я присел рядом, сделал вид, что творю знамение, а после схватил его за шею, прижал гортань плечом. Он бы и рад противиться, да Жнец мне добавил сил супротив моих изрядно. «У меня нет бога, глупец». Тело исповедника мешком обвалилось мне на руки. Хорошо получилось. Быстро и тихо. Я осторожно опустил его на пол. Время ушло на то, чтобы найти ключи в складках одежды и отомкнуть оковы на ногах. В чем одет исповедник?
Всё это время я бормотал всякое, чтоб стражники за стеною не приняли молчание за дурной знак.
«Какой-то балахон. Торопись, время на исходе».
Подойдет. Я начал сдергивать одежду с безвольного тела. Главное, чтоб впору. После долгих усилий вслепую, роба, наконец освободилась от тела. Я накинул её на себя. Коротковата чуть, но если ссутулить плечи, да сгорбиться, подойдёт. Сапоги. Еще время ушло на переобувание. За дверью четверо. Все в доспехе. Без шума не выйдет. Я нащупал на полу вещи, которые принес исповедник. Кувшин с водой, Святая Книга, символ Веры. Нет, не пойдет. Но для отвода глаз книгу взять можно. Проповедникову бесформенную шапку — на голову. Напился из кувшина, книгу взял в руки.
«Я отведу им глаза. Тебя не узнают сразу. Но коль помедлишь, завеса откроется. Выйди, сразу налево». Хорошо. Я вздохнул глубоко. Теперь, или никогда. Назад дороги нет, как не было её и раньше. Стукнул раз, чтоб отворили тяжелую створку. Дверь открылась.
Стояли двое, один со жгучей болью в кишках от изжоги. Я глазами Жнеца видел теперь и это. Не видел только стен и прочей утвари под ногами, всего, что не имело в себе искры жизни. Оно и понятно, стены то ему не преграда.
— Уж все? — Спросил стражник, не разглядев впотьмах, что балахон обвис на мне, точно на вешале. Исповедник был зримо ниже, но крупнее. Кивнул в ответ на вопрос. Жнец не подвёл, они не разглядели важного. Не заглянули в камеру, чтоб увидеть тело, не стали смотреть на худые костлявые мои руки.
— Не раскаялся ирод? — С сочувствием продолжил стражник. Я прошел налево, снова покачал головой. Нет, не раскаялся. Грохнул засов и оба они пошли прочь, в стражницкую, переговариваясь меж собой. Эхо доносило до меня слова сказанные со злобой.
— Ярче гореть станет, — сказал второй.
— Если примет к себе огонь его, — возразил первый. Я спешил отойти дальше.
«Теперь прямо. Скажу, где повернуть».
Хорошо. Пошел прямо. Сапоги были велики, терли ногу в кости. Ерунда.
«Стой».
Я встал, прижался к стене. Услышал, как по боковому ходу прошагали люди.
«Теперь налево пять шагов после снова налево и вверх по лестнице».
Я уверенно двинулся по проходу. Пока внутри меня ещё горел огонь. Пять шагов. Налево. Впереди лестница.
«Подожди, снаружи люди».
Я отступил к стене. В голове неприятно зашумело, предвещая скорый приступ. Жнец?
«Я здесь… пора».
Я двинулся вперед, занес ногу поставить на ступень, промахнулся, едва не упал. Нащупал рукой лестницу, потом начал осторожно подниматься.
«Во дворе пока никого нет. Пойдешь прямо до конюшни, туда не заходи. Кони не примут тебя сейчас. Ты смердишь скверной».
Я вышел наружу, приоткрыл створку двери, едва не упал от нахлынувшей благости. Свежий воздух, солнце, ветер оглушили меня. Я встал, перебарывая головокружение.
«Двигайся, иначе тебя заметят». Словно во сне пошел вперед. Пять шагов, десять, еще два. Руками нащупал деревянную стену конюшни.
«В правый вход. Там стоят животные, которых вы зовете кродами. Они сходны со мной и не испугаются». Я осторожно переставляя деревенеющие ноги пошел, куда велено.
Где же конюший? Он не увидит меня? Никто меня не видит?
«Нет, они все ушли в кухню». Я осторожно вошел в дверь. В нос ударили запахи сена и навоза. Какими они показались родными после плена. Что угодно, только не душный спертый воздух камеры. Я едва там же не выдал себя ликованием. Слева и справа раздался стрекот. Кроды приветствовали меня. Те самые животины, что я видел в Валу, только эти местных торгашей.
«Справа. Возьми одного и садись». Я нащупал слабеющей рукой горячую шею животного в крупной чешуе. Что со мной теперь? Голова зверя ткнулась мне в лицо, обдав запахом дыхания, пахнущего гниющим мясом.
«Я не могу держать тебя долго, человек, это сожжет тебя в пепел». С трудом я перекинул ногу на спину, подтянулся. Крод присел, давая мне возможность умаститься на спине. Хорошо обучены. В изнеможении я прижался к кродовой шее. Пот лился с меня градом и начала подступать дрожь. Только не сейчас, прошу. Только не сейчас. Внутри снова разгорался пожар. Что дальше?
«Через время откроют малые ворота, выпустят торговые обозы. Там много таких. Езжай туда. Как выйдешь, прямо и правее». Я дернул ногой, подгоняя животное. Скотина, неспешно переваливаясь, тронулась с места. Кони через стенку начали беспокоиться в денниках. Начали бить коптами и беспокоить людей истовым ржанием.
«Поторопись, иначе они поднимут шум». Я выпрямился, поддел кродово брюхо пятками. Животина прибавила ходу. Покачиваясь на спине, я только и слышал, как тяжелые лапы топчут землю. Бух-бух. Прямо как сердце у меня в груди.
Направлять скотину не пришлось. Крод, точно услышав наши со Жнецом речи и поняв их без слов, сам повернул, куда надо. Поддержка демона ослабевала и то погружало меня снова во тьму и бессилие. Ещё чуть и я окажусь во власти собственного тела. А там лишь большая удача позволит мне избежать повторного ареста. Огромных усилий стоило держаться в седле прямо и раскованно, чтоб походить на вольного торговца. Хотя, какой из меня торгаш? В общем, я положился на демона, не в силах влиять на ситуацию.
В воротах стражники переругивались с торговцами. На ещё одного всадника никто не обратил внимания. Все, как нарочно, отводили взгляды.
«Твоя работа?»
«Да, иначе тебе не выбраться отсюда и ты погубишь и себя, и меня».
«Благодарю».
«После».
Вместе с обозом сквозь отворённые ворота выбрался на большой тракт. Торговцы сетовали на жадность Юстиниарских распорядителей. А я слушал, мешая их слова со своим бредом.
— Такую пошлину берут!
— А денег нету!
— Скопидомы…
Я с трудом улавливал суть разговора. Держаться на спине становилось все труднее. Тело снова стало мне не подвластно. Я обхватил руками кродову шею в опасении упасть посреди дороги. Но скотина слышала состояние седока и ступала осторожно. Я прижался щекой к горячей грубой коже. Было мутно. Выглянувшее солнце пекло мне голову, и жажда делалась невыносимой.
«Скоро будет развилка. Повернёшь направо… Слышишь?»
Я покачивался в сером тумане. «Слышу. Направо….»
Однако развилку я пропустил все равно, провалившись в бессилие.
«Поворачивай!»
Крод сам свернул, где надо, на узкую кое-как наезженную колею. По всему этой дорогой пользовались редко.
*****
— Удивительно! — воскликнул гость тихонько. — Я знал, что они разумны, но не думал, что настолько!
— А ты б послушал, о чём они думают, — хитро улыбнулся хозяин, — это ж в твоей власти.
— Попробую, — рассмеялся гость. — Но я в удивлении, что никто тебя не заметил?
— Коль жнец постарался отчего нет? Кого угнал прочь, а кому и застил глаза. То было и в его интересах, чтоб меня оттуда вытряхнуть. Потому он уж сделался любезен и услужлив.
*****
Сам дьявол послал мне его в помощь, думал я потом. Дорога вела через поле, потом через редкий ельник, затем крод свернул по своему разумению в глухую еловую чащу. Я закрыл глаза, представляя по запахам и звукам всё, что меня окружало. Птица затренькала, сорвалась с ветки, обвалив шишку на землю. Затрещали ветки недалеко — зверь какой-то вышел посмотреть на одинокого всадника. Сознание поминутно мутилось, точно проваливалось в сон. Усилием воли я возвращался к реальности. Что дальше?
«Тебе нужен отдых»
«Что дальше?»
«Отдых».
Крод шел в чащу все глубже, пробирался осторожно меж деревьев. Ветки цепляли меня за одежду, норовя скинуть наземь. Шапка проповедника так и осталась висеть на одной из сухих костлявых лапищ после того, как с меня её стащило.
Крод все шел и шел, пока звук шуршания опавших игл под лапами не сменился на гулкие удары по земле. Я поднял голову, сколько мог. Где я? Да не разглядеть. Всё, что я видел и знал — сейчас день.
«Тебе нужен отдых, остальное после».
Крод шёл по земле, а спину согрело солнце. Просека. Иль лес закончился. Неужто мы вышли к жилью, думал я. Мне это опасно и ни к чему. Скотина прошла еще немного, потом остановилось. Я попытался оторваться от его шеи, да не удержался ослабевшими руками, и упал плашмя на землю, ударившись боком и головой. От падения выбило дух и частично сознание. Рядом крод переступил лапами, ткнулся мордой в лицо. В нос ударил запах смердящего дыхания. Я сжал кулак, в руку набилась солома. Солома? Руки задрожали. Только не теперь. Сердце гулко и часто застучало. Не теперь. Не теперь…
*****
— Выходит, он тебя вытащил, — заметил гость.
— Как смог до меня дотянуться, — согласился хозяин. — Иль я до него. Как магинум перестал отрывать его от меня, он тотчас и прилип. Чуял, что дело пахнет плохо для нас обоих. Вместилище он бы себе нашёл, да, может, не совем удачное. Или ещё как, я не ведаю. Прилепился ко мне, в общем. И желал нам обоим процветания к моей удаче.
*****
И потом снова было пробуждение. Только теперь во рту не было так сухо. Я поначалу не сразу понял, что я не в крепости. Память-то возвернулась частями. И казалось мне, что побег мой привиделся мне в мороке. Я лежал на спине, на жестком ложе под двойной холстиной. Провел рукой по себе. Свежее платье. Рубаха. И ниже. Ниже ничего. Вот пекло. Но руки свободны. И ноги тоже. Попытался поднять голову. Тяжело. Повернул её на бок на подушке, набитой душистой травой. Уж в крепи то об узнике так бы не позаботились. Значит, всё правда. Ушёл. Только вот куда?
Прислушался. Огонь гудит, кипит котелок на огне. Снаружи стучит топор. Значит, неведомый хозяин скоро придет. Кто он мне? Друг? Или враг?
Жнец? Тишина. Отступил демон. Знать, и ему нужен отдых.
Открылась дверь, протопали мягко чьи-то ноги. Свалились дрова у огня. Хозяин прошел ко мне.
— Проснулся, путник? — Бодрый голос. Старик. Один? Хозяин меж тем присел на койку, чуть сдвинув мои ноги без спросу. — Долгонько спал.
Я не нашелся, что ответить. Что меня здесь ждет? Может, пока старик здесь сидит, мчится уже гонец к Девову замку.
— Я тебе молока оставил. Утрешнее, — неведомый хозяин встал и прошел в другой конец комнаты. — А то не взглянуть. Болезный. — Старик вернулся, снова присел на койку. — Кто ж тебя так?
Повисло молчание. Я прислушивался, не звякнет ли во дворе чей-нибудь меч, или закованные в латы ноги не пройдут ли? А старик ждал чего-то.
— Что ж? Обессилел, болезный. Дай я помогу… — И у губ появилась глубокая деревянная ложка, полная козьего молока. Я выпил, потом вторую, третью отодвинул слабой рукой.
— Кто ты?
— Кто я? Я — Дед Кехай, меня в округе все знают, а вот ты кто? По всему видать издалека путь держишь.
Я приподнялся на локтях.
— Мне ехать надо.
— Куда ж тебе ехать? На ноги не встанешь. Да и незачем. Лежи пока. Никто тебя здесь не обидит.
Я откинулся обратно на подушку. В ушах зашумело, а в теле снова затрепетали нервы. Жнец? Молчит. Что ж? ждать теперь пока придут сюда да и возьмут без боя? Без боя ли?
— Я одежу твою сжёг, уж прости меня. Смердела очень, — бормотал старик меж тем, хлопоча в комнате. — Дам тебе другую. От сына осталась. Как поднимешься, так и дам. А я с охоты иду, Валуй давай тявкать да рычать. Думал, медведь в хлев залез. Смотрю, животина зубы скалит. Стоит себе в моем сарае. Козы все по углам. — Старик хихикнул. — А меж ног-то ты и лежишь. Хорошая у тебя скотина. Умная. И пахать на ней можно, и верхом. Все одно, что тягловая лошадь. Как звать-то её?
Я слушал, напрягшись, ожидая с минуты на минуту прибытия вооруженных латников.
— Кого?
— Скотинку твою…
Звать? Мою?
— Никак.
— Никак? Уж прости старого дурака, глупое имя. Всякая животина на имя откликаться должна с удовольствием. Валуй!!! — Крикнул старик. Со двора раздался радостный лай.
— Вот видишь? Ему нравится. А Никак это не имя — издевательство только.
Я чуть улыбнулся. Бормотание старика, стук домашней утвари отодвигали тревоги, смеживали веки. Но спать нельзя. Надо ехать. Не нагишом же. Говорит, сжег одежду. Не найти самому. И Жнец молчит.
— Самого-то как звать? — Как бы невзначай спросил старик.
— Меня?
— Тебя, болезный, тебя. — Загремела крышка на котелке. — Скоро трапезничать станем. Похлебка готова почти.
Как звать? Зачем ему? Чего хочет? Я повернул голову на бок, промолчал. Прислушался. Нет. Тишина во дворе. Только козы блеют, да птицы на ветвях тренькают.
— Что ж молчишь-то? Ждешь кого? Сюда не ходит никто. Дороги не знают, — продолжал дед меж тем. — Место это заговоренное. Так и зовут Ведьмина плешь в Чар-лесу. Не каждый сюда дорогу найдет. Я так мыслю, скотине твоей мои обереги нипочем, раз к самому дому вышла.
Я промолчал и в этот раз. Что сказать? «Где я очутился?» Если так, то дед смекнет быстро, что глаза мне не служат более.
— Молчишь… — Звякнули глиняные плошки. — Ну, молчи, молчи. Я- то привык один хозяйничать. Валуй вон только со мной, да козоньки мои. Хельма да Вальма. Еще Бур. Но он не коза, а козел. Этого стеречься бы тебе надо. Нрав-то крутенек у него. А место отхожее во дворе, за домом. Аккурат мимо хлева идти. Привяжу его, пожалуй, от греха. Попозже.
Полилось что-то в плошку. Не иначе, старик разливал похлебку по мискам. Глиняные, наверное, из тех, что местные себе делают, с неровными краями. Я закрыл глаза. Что же, Жнец привел меня в дом посреди леса? Зачем? Чтоб я смог набраться сил? Но ведь Воинство не оставит меня в покое. Теперь, поди, ищут по всем дорогам да селам. И найдут, это только лишь вопрос времени. Надо трогаться отсюда, чем скорее, тем лучше.
Я перевернулся на бок. Великие силы ушли на то чтобы перекинуть руку. Что же это? Я стал слаб, как котенок. Не подняться. Жнец? Опять молчит. Не дождаться от него помощи. Придется самому в этот раз. Из груди поднялся ком, перехватило горло. Я закашлялся, сотрясаясь всем телом.
— Э-эх, — крякнул старик, под голову протиснулась широкая сухая ладонь, а у губ оказалась плошка с отваром. В нос ударил пряный запах. Имбирь. И еще что-то, но резкий аромат перебивал прочие. Я отвернулся было, но плошка проследовала за губами.
— Пей, чудак. Легче станет… — Край миски прижался к губе — не отвернуться. Я сделал глоток, потом другой. Давясь и откашливаясь, проглотил снадобье. Старик осторожно опустил голову снова на подушку. — Чего противишься? Я дело знаю. Через три дня на ноги встанешь…
Я сжал под холстиной руки, сдерживая подступающую дрожь. Огонь бился в груди вместе с сердцем, грозясь вырваться наружу.
— Есть-то будешь? — Услышал я сквозь тяжелый морок.
— Нет, пожалуй…. Валую отдам пока… — Прошли легкие шаги, скрипнула дверь, потом хлопнула, закрываясь. Я дернулся встать, но дальше упавшей с койки руки дело не пошло. Сердце билось в груди гулко и тяжко, отдавая в голову. Дрожь задергала ладони, но в скорости отступила. Навалилась усталость. Я с трудом сдвинул голову. Прислушался, но в ушах шумела горячечная кровь. Звуки отдалились, и после исчезли вовсе.
А уж потом подступился Жнец.
«Говорил тебе, твоя плата будет после. Говорил ведь».
«Говорил».
«Теперь уж не обессудь».
«Нет».
«Старик-то не прост оказался. Отдай его».
«Не хочу».
«Тебе ли торговаться. Я тебя из застенков вытянул. Я?».
«Ты».
«Так что ж ты упрямишься?»
«Не хочу».
Я колыхался в мутном мареве, точно в океане, то всплывая и слушая звуки снаружи, то снова проваливаясь в тяжелое беспамятство. В минуты пробуждения подступал Жнец. Требовал, угрожал, льстил и уговаривал. Суть сводилась к одному, нужны были жертвы. Много. После Девова бастиона требовались силы и ему. Однако, я с трудом понимал его, мысли текли ровно, тонким тягучим потоком. Я оставил собственное тело стариковым заботам, а сам отдалился на бесконечно далекое расстояние от земного, не слушая и не понимая происходящего вокруг. Гремела посуда, бубнил себе под нос дед, лаяла собака. Кажется, даже звенело оружие, или мне показалось только? Так или иначе, меня никто не тревожил. Старик подходил регулярно, поил какими-то отварами, обтирал и переворачивал тело. Все земное потеряло цену, стало ненужным и неинтересным. Даже бормотание Жнеца в голове стало смешным и докучливым.
«Проснись».
«Не хочу».
«Уходит твое время».
«Пусть».
«Слушай меня, старик не прост».
«Пусть».
«Он много скрывает».
«Пусть».
«Проснись же».
«Не хочу».
В чем теперь смысл проснуться? Я не сумею проскочить мимо постов, не видя собственными глазами. Это невозможно. Нет, возможно, но потребует бесконечно много сил. Их нет. Не хочу.
«Рано или поздно тебе придется решать».
«Не хочу».
«Ты — дурак».
«Пусть».
На том Жнец отступал, чтобы подступиться снова. Затем снова и снова. В один из дней я помимо воли вернулся в реальный мир. Снаружи звенела пила. В доме жужжали мухи. Одна или две. Скорее две. Бились в стекло. Снова и снова. Точно Жнец. Назойливая муха.
«Смешно».
«Забавно».
После того дело пошло на поправку.
*****
— И что же? Ты не прозрел! — возразил гость.
— Нет, — с улыбкой ответствовал хозяин.
— Так как же…
— Торопишься, — хозяин покачал головой. Оттягивая время запарил в кипятке травы, поставил перед гостем кружку. — То, что поведаю, прошло уже, не забывай об этом… Слушай далее.