Ташер — город семи холмов. Он лежит, скрытый от глаз, в долине среди холмов. Город на границе двух миров, меж двух империй: Ирити — страны сильных духом, и Ардени — земли презренных чуров — чужестранцев, пахарей да лошадников. Город — чудовище. Город — сказка. Город возможностей. Он живёт по своим законам, и всякий пришедший сюда должен подчиниться им или умереть. Неудивительно, что именно здесь раскинулся самый большой рынок живого товара. Сюда свозили на продажу людей и скот. Отцы города были в большой прибыли от торговли покупали терпение чуров иблагосклонность иритских ательдов, потому рынок процветал и рос.

Ифам Махуд был в числе торговцев, кто сделал в Ташере состояние. В Империи построил он себе дом перевез туда всю свою семью. Отца, да продлятся его годы, мать, сестру с мужем, и двоих детей. Все они жили в достатке и ни в чем не нуждались. Не забывал Ифам и о подношениях к Храму. Слава Единому. Каждый день полной луны он отсылал к Храму множество корзин, полных даров. Не было в Ташере торговца щедрее, чем Ифам. Единый был не против торговли живым товаром, ибо жизнь не верующего в общего бога не стоила перед ним ничего и уподоблялась жизни бессловесной твари, а торговля скотом не осуждалась религией. Святой Орвей после каждой молитвы упоминал о том, благодаря чему и отцы города не чураслись знакомства, а кое-кто даже искал благосклонности. Благо деньги поднимал на своем занятии большие, ибо человеческая жизнь взятая за бесценок у разорившихся крестьян или у полоненых недругов на Ташере поднимала цену втрое, а то и в пятеро. Все зависело, спору нет, от покупателя. Просто рабочая сила имела одну цену, девицы для утех другую, дети могли стоить дорого, если имели хоть сколько-нибудь ценный талант. Самая малая цена назначалась за порченый товар, тех, что прибывали на рынок у порога смерти. Этих продавали на кормежку зверям-людоедам. Ифам не гнушался никакой прибылью, никогда не был в убытке Богатство копилось по капле.

В услужении имел десятерых крепких охранников. Все были люди умелые и бывалые. Платил им хорошо, ведь от них зависела сохранность товара, а значит и богатство. Так и жил.

На самом рынке возле клетей стоял его шатер, хотя в Ташере был куплен небольшой домишко. Иногда приходилось бывать на рынке подолгу, поджидая покупателя. Вонь от нечистот и гниющих тел маскировали фиалы с благовониями, а крики… К крикам Ифам давно уже привык. Иногда в шатре у входа сидела девица, играла на даттаре, чтобы разнообразить окружающий гомон, если удавалось таковую разыскать.

В один из дней в шатер зашел Килем, поставленный старшим среди охранников. Потоптался у входа, погремел саблей об окованный железными пластинами доспех на ноге.

— Гурды прибыли… — Сообщил он, косясь на обнаженную девицу в подушках, рядом с которой сидел Ифам, покуривая кальян.

— Сейчас выйду, — Ифам затянулся поглубже, выпустил дым.

Охранник кивнул и вышел. Девица в подушках заворочалась. У нее еще не было имени. Вернее, имя было наверняка, но, попадая на Ташерский рынок всякий терял его, как стиралась жизнь, что была до продажи. Ифам не знал еще как ее назвать. Завел себе традицию не давать человеческих имен своему товару. Наверное, ее будут звать Ива. Стройная, гибкая, умелая. Хорошая девица, уйдет подороже. Вздохнул, поднялся, накинул халат. Время взглянуть, что привезли перегонщики. Гурды — кочевники собирали товар по всей Империи, выкупали детей у нищих, забирали осужденных из ям, иногда и просто прихватывали зазевавшегося пьяницу. Хоть они привозили иритийцев, братьев по вере, Ифам не гнушался и этим. Человек, попавший на Ташерский рынок в колодках терял право им быть. Каждый раз гурды меняли свои маршруты, поэтому и товар был каждый раз новый.

Вышел, через клети прошел к площади средь шатров, где гуры расставили свои телеги. Ифам сморщился. В этот раз плохо. Всего две клети, стоящие на телегах были заполнены наполовину. В одной девицы и женщины, в другой мужчины.

— Почему такой плохой товар? — Ифам жестом подозвал голову. Тот, распахнув полы плаща неспешно подошел. Повел плечом, поглядывая на охранителей.

— Ариф, почему плохой товар? — Повторил Ифам вопрос. — Не возьму.

— Почему плохой? — Ариф сощурил и без того узкие глаза. — Смотри, это симельские женщины, они красивы. Тебе понравится. Старух всего две. А это воины, видишь. Хорошие воины.

Ифам с тоской оценил тощие спины и ободранные бока.

— Какие это воины, погляди, Единый скоро приберёт к себе. Кто знает, сколько протянут? Кто мне заплатит если быстро помрут? Мне нужны бойцы, Ариф. Много не дам…

— Это Арах-Экель, потому тощие, — доверительно заметил Ариф, нисколько не смутившись. — Там взял. Сам знаешь, Арах-Экель — это хорошие воины.

Ифам помолчал, обдумывая сказанное. Арах — Экель — крепость, о которой говорили, что в глубину она впятеро превышает свою высоту. А все оттого, что построена она по приказу Императора для возмездия врагам Единственного престола. Попасть туда означало умереть долгой мучительной смертью. Упоминая Арах-Экель люди воздевали глаза к небу, прося о снисхождении за осквернение Божьего Света упоминанием адской крепости. Обычных воров и разбойников там не найти. Говорят, отец ныне Царствующих братьев, да продляться их годы вечно, упрятал туда своего отца, а после и дядю, пробивая себе путь к престолу.

-Триста за все, — отрезал Ифам.

Голова прищелкнул языком.

— Мало…

— Больше не дам. Сам смотри. Хотя… — Ифам подумал. — Если вытащишь любого и он простоит сам хотя бы минуту, накину пятьдесят.

— Мало… — Ариф махнул рукой своим, чтоб закрывали клеть.

— Ладно, — Ифам усмехнулся. — Четыреста. Больше не дам.

— По рукам. — Ариф крикнул что-то своим. Гуры начали вытаскивать невольников из клетей, бросать их прямо на землю. Люди с трудом поднимались на ноги. Кто-то так и остался лежать. Ифам кивнул охранителю, чтоб оттащили полумертвых от живых. Женщины хотя бы могли сами стоять.

Ифам оглядел свое приобретение. Оценил, что из мужчин пятеро или шестеро пойдут на арену, остальных решил перепродать Якрусу. Тот держал всякое зверье, что было натаскано на человечину, самое то для боев. Девиц же надо было смотреть отдельно.

Расплатился с гурдом, поклонились друг другу.

— Привози еще.

— Непременно… — Ариф махнул рукой своим разворачивать телеги.

Ифам же прошел перед женщинами. Приметил двух молодых девок с упругой, как зеленые яблоки грудью.

— Эту и эту ко мне, отмойте их, остальных на места пока. Завтра решу их судьбу…

Килем кивнул. Махнул своим рукой, чтоб уводили. Ифам кивнул и отправился восвояси.

Иву можно будет уже завтра на продажу, а этих двух он еще попробует.

Вечером так и случилось — две девицы, а не одна грели ему ложе. Одна из них черноглазая чертовка с южного побережья всеми силами старалась услужить. Купец окрестил ее Ночь, а вторая забивалась в угол, пока Ифам ей не объяснил, что к чему. Не будет делать, что велено, пойдет к охранникам. Иногда баловал их очередной несговорчивой девицей.

В самый разгар действа раздалось покашливание у шатра.

— Чего? — Оторвался Ифам.

— Господин, есть проблема…

Чертыхаясь Ифам оделся, выполз в сумерки.

— Чего?

— Один из новеньких сильно прытким оказался, — прошипел Килем. Только теперь Ифам обратил внимание, какое красное у охранителя лицо.

— Что случилось?

— Бросился на моих… За ним еще двое…

— Бунт? И что? неужто не управились с полумертвыми?

— Управились, как не управиться. Очень уж прыток, не ожидали мы. Кит отправился к Единому.

— А вы? — Помрачнел Ифам, чувствуя, к чему идет.

— Скрутили, конечно, — Килем скрипнул зубами. — Двоих моих людей убил. Разреши я сам убью его.

— Ах вон оно что… — Хотели прикончить сразу, да побоялись нанимателя. — Идем, посмотрим, что за боец…

Ифам помрачнел. Вечер испорчен, а если не дать охранителям отыграться, то они потом выкинут какой фортель. Прошли к большим клетям, где содержались невольники. Теперь все сжались в кучу в угол от разъяренных охранников. Перед входом сидели на коленях трое мятежников, с придавленными колодками шеями у самой земли и заломленными за спину и связанными руками. Тут же лежали тела охранителей. Ифам посмотрел издалека. И верно, шея сломана, а второй в луже крови. Обратил свое внимание на невольников. Воины из Арах-Экель стоят потраченных денег. Если их, например, на арену выпустить. Много денег принесут. Но как заглушить жажду мести в охранителях.

Ифам подошел ближе.

— Крепко связаны? — Спросил стоящих за спинами невольников. Те не стесняясь ошпарили всех троих ударами. Двое застонали. Третий промолчал.

— Этот начал, — Килем. показал на «молчуна». Ифам подошел ближе, вгляделся. Лицом не иритиец, не арденич, не гур, даже не арденский чур. Откуда родом — непонятно. Слой грязи и засохшей крови покрывал коркой лицо, волосы и руки. Лохмотья паутиной висели на тощем теле. Ребра, обтянутые кожей, поднимались от частого хриплого дыхания. А на коже спины толстые крученые рубцы. Арах-Экель. Один Единый знает, через что прошли эти люди. Ифам перевел взгляд на другого невольника. У этого рожа иритийская, такой же худой, словно больная собака, также покрыт шрамами от пыточного инструмента. Третий, похоже также был из Империи.

Что ж. охранники ждали решения. Хотели возмездия. Но на арене можно неплохо подняться, если воины и впрямь хороши. Расточительством было бы вот так их отдать на убой.

— Посадишь их отдельно, — Ифам поджал губы. — Семьям убитых я отправлю подарки. А эти. -Кивнул на невольников. — Их отработают. Но спесь сбить надо. Каждому из этой партии по двадцать ударов плетью. Этим — пятьдесят. Оклемаются и еще пятьдесят. А после к Хромому. Да смотри не убей в запале… Живые нужны…

Килем кивнул, удовлетворенный. Уж он-то своего не упустит. Оттянется на каждом. Ифам видел, что охранник вытворяет с плетью. Не убил бы. Хотя, вряд ли, знает, что это золото. Грязное, вонючее золото. Ифам проследил как невольников забивают в тяжелые деревянные колодки посреди небольшой песочной лужайки, что была огорожена с одной стороны клетьми, а с другой деревянными телегами, как выставляют лицом напротив клетей в назидание. Как Килем при свете факелов достает свою плеть из дубовой бочки, вымоченную Бог ведает в чем. После только считал удары. Невольники, поди уже и пожалели о своем порыве. Знают, что не вырваться, и все равно лезут на убой. Иритийцы крепились, но на втором или третьем десятке начали стонать сквозь стиснутые зубы. Чужестранец молчал. Только дрожал всем телом, когда плеть пробиралась под согнутую спину и цепляла брюхо. Когда экзекуция была закончена Килем с любовью снова опустил свою плеть в чан. Ифам обошел невольников, задирая им головы, заглядывая в глаза. Один из иритийцев был в обмороке, второй хрипел, проталкивая воздух сквозь зубы. Чужестранец закатывал глаза, борясь с беспамятством. Ифам дернул его голову к свету за волосы.

— Посвети… — Один их охранников поднес факел. Правую половину лица безобразил глубокий шрам с рваными краями, когда — то рассекший скулу до самой кости. — Меченый…

— Вот этим людям! — Громко крикнул Ифам, обращаясь к остальным невольникам, боязливо жавшимся к дальним стенкам клетей. — Вы обязаны сегодняшним наказанием! — И вытянул, сколько можно было голову чужестранца выше, словно пытаясь всем показать обезображенное лицо. — Каждый получит по двадцать ударов. Это будет урок. Но теперь у меня стало меньше людей. Мне нужен тот, кто проследит за этим…

В каждой партии есть такие люди, кто готов выменять собственное благополучие на чужое. Да что говорить, каждый сделал бы это, но не у каждого хватит совести признать это и открыто сказать перед всеми, что да, ты готов стать на сторону врага. Но такие люди всегда есть. Не стал исключением и этот раз. Один из толпы робко поднял руку.

— Иди сюда, — Ифам отпустил грязные сальные пряди и голова Меченого бессильно упала. — Подойди, не бойся.

Невольник протолкался через сбитые колени своих собратьев, Килем открыл низкую дверцу, и тот выполз на песок, точно собака.

— Подойди, — невольник несмело приблизился.

— Скажи, чего достойны эти люди? — Тот вперился ненавидящим взглядом в залитые кровью фигуры.

— Презрения… — Хрипло прокаркал он.

— Скажи громче. Отчего?

— Презрения, — уже громче прохрипел невольник — потому что они… подняли пасть на руку… которая… нас… кормит.

Ифам кивнул, удовлетворенный.

— Именно так. Я вас буду кормить, и дам вам новую жизнь. Эти люди, — он показал на наказанных. — Отплатили мне укусом в спину. Я наказал их за это. И накажу каждого, кто посмеет поступить так же. Но я готов смягчить наказание, если каждый из вас докажет мне что не станет кусать мою руку, которой я кормлю вас.

Невольник растерянно заморгал.

— Но как?

Ифам улыбнулся и отступил, давая ему немного времени для решения. Они, эти животные, прибывшие сюда людьми, вдруг почуяли запах надежды, когда лишь некоторые из них сумели вырваться из цепей, Ифам хотел убить эту надежду. Пусть те, кто в их глазах стали на некоторое время снова людьми, превратятся в пыль их собственными стараниями. Пусть они сами убьют свою надежду. Так надежнее.

Невольник меж тем робко подошел к первому из наказанных и с проклятьем плюнул на поникшую голову. И проделал такое еще два раза. После взглянул на хозяина. Ифам кивнул.

-Ты освобожден от наказания, — невольник робко улыбнулся, не веря своей удаче. — Я приказываю тебе следить за ними. Внимательно следить. Они должны жить. После их ждет еще одна порка. Ты проследишь, чтобы они были живы.

Невольник вытянулся в лице.

— Кто еще хочет доказать мне свою преданность? — Ифам обернулся к клетям. И тут словно волна поднялась. Невольники подскочили со своих мест, они кричали, сыпали проклятьями и плевались сквозь решетку, стараясь достичь трех фигур.

соревнуясь друг с другом, они вопили, обнажая безобразные зубы. Ифам улыбнулся и пошел восвояси. Крики не умолкали. Килем последовал за ним.

— Что теперь? — Спросил он, провожая господина до шатра.

— Видишь, как они стараются? Пригляди за ними. Кто не старается сильно, того под плеть. Пускай знают, что я не шучу. Этому скажи, что эти трое должны выжить. Помрут — с него шкуру сдеру. По сотне за каждого.

Килем кивнул.

— Ты удовлетворен, мой друг? — Ифам положил руку ему на плечо.

— Я хочу убить его, — признался Килем.

— Позже. Можешь даже выйти в бой против него на арене. И убить его там… — Ифам улыбнулся.

Килем все сделал, как велено. Невольников отпоили. Дали время оклематься, а после снова всыпали плетей, чтоб неповадно было. Все это время они простояли на жаре перед клетями. Их товарищи по несчастью, получив свое, осыпали их проклятьями и плевками. Ночь теперь следила, чтоб невольники не померли раньше времени. Ту вторую отдал в подарок местному голове, а Ночь решил оставить.

Товар потихоньку расходился, вскоре остались лишь несколько мужчин и эти трое все еще стоящие на коленях. На них у Ифама были свои планы. Давно хотел выставить своего бойца на арену. Вскоре представился случай. Договорился выставить своих бойцов против троих таких же.

Двух иритийцев порешили как-то сразу. Поединщики противников были накормлены лучше, крепче стояли на ногах и действовали слаженно. Однако, на Меченом вышла загвоздка. Под криками толпы того словно подменили. Исчезла вялая походка, все движения стали четкими и плавными. Он превосходил противников в мастерстве, в этом Ифам убедился, однако проигрывал в силе. Глядя, как его единственный поединщик начинает одерживать верх в бою, его словно громом ударило. Спина покрылась холодным потом, но купец отогнал от себя пугающих его призраков.

— Килем, а Килем? — Охранитель тотчас склонился к нанимателю.

— Я только сейчас понял, — и помедлил с ответом. — А ведь он из Безликих… Понимаешь, что это значит? — Охранитель помолчал, соображая.

— Убить его?

Ифам пригладил бороду. Какой соблазн. Безликие непобедимы, это знал каждый в Империи. Личная гвардия Императора. Отличный боец. Но, если вырвется несдобровать им. Если вырвется…

— Нет. Из колодок не вынимай. Не знаю даже, удача это или проклятье на мою голову.

— Они не чувствуют боли, не знают жалости, — зачем-то проговорил охранитель.

— Без тебя знаю… — Огрызнулся Ифам. — Это Арах-Экель. Удивляться нечему… — Понял ты? Не оставляй его без охраны.

— Понял, отчего ж не понять, — проворчал Килем.

— Сам помрет… — Ифам поерзал на своем ложе. — Скажи Хромому, каждый третий день буду ставить бойца. Пока не сдох, он принесет мне деньги.

На том и порешили. Бойца ставили каждые три дня, и теперь Ифам стал в большом выигрыше, потому что раз за разом выигрывал бои. Но покоя не было. Все казалось, что крадется в сумерках тень, готовая вцепиться в глотку. От постоянной тревоги Ифам велел посадить Меченого в отдельную клеть, не спускать с него глаз, и не снимать колодок, за исключением незначительных перерывов на нужды. При любом удобном случае невольник сверлил купца ненавидящим взглядом.

— Я отдам тебя в пищу людоедам, — грозился Ифам, тщетно скрывая свою тревогу, на что невольник ухмылялся разбитым ртом и шипел сквозь расшатанные зубы проклятья. Страх точил душу купца, никак не мог понять, как в перебитом, перемолотом теле еще жила опасная, натянутая, как тетива, воля. Злая воля. Нельзя было дать ей вырваться на свободу, потому как она могла смести на своем пути все. Но жадность брала свое, Ифам никак не мог заставить себя его продать. Помог случай.

Прошел слух, что на рынок приехали чуры из Ардени. Искали таких же как они. Искали, но не могли найти, потому как на ташерском рынке нет ни чуров, ни иритийцев, никого. Только товар. Однако, они искали воина, а воин у Ифама был. Да еще какой! К тому же Ардень достаточно далеко, чтобы не вздрагивать больше от воспоминаний о лице со шрамом. И Ифам решил во что бы то ни стало продать глупым чурам своего опасного бойца.

Чур кривился поначалу, но после показательного боя согласился. Ифам был согласен не за деньги отдать проклятого Безликого, хотя бы за коня. И сделка гладко шла к завершению. Лишь бы чур не передумал. А ведь мог. Вот-вот должен был закончиться эффект зелья, какое продавали на ташере повсюду. Для блеска в глазах и бодрого вида. Перед каждым боем Ифам велел поить бойца. Скоро глаза его потухнут, и сам он станет не лучше бесполезного куска мяса, но чур не должен узнать об этом. Потому Ифам спешил завершить сделку. Чур долго смотрел невольнику в глаза, потом лицо его передернуло, и он сказал, что согласен на сделку. Ифам кивнул.

— Вонючий скот, поедешь к родичам… — Усмехнулся Ифам, обращаясь к Безликому. Тот поднял голову в окровавленных тряпках, прошипел по обыкновению что-то, напоенное ненавистью и злобой. Килем без раздумий и от души сунул невольнику кулаком в зубы. Так и не пришлось им поквитаться. Чур всполошился, начал что-то лапотать. Ифам кивком головы отослал охранителя за шатер. И верно, испортит товар — не будет сделки.

Ударили по рукам. Чур выкатился к своим, следом охранители потащили обвисающего на руках невольника. Ифам вздохнул свободно. Наконец-то. Лишь бы глупому чуру не пришла в голову мысль развязать его. Хотя вскорости вряд ли Меченый сумеет подняться сам. Зелье дает много силы сначала, но потом забирает вдвое больше. Он, конечно, оклемается, но будет уже далеко отсюда. Возможно даже они пройдут через портал на востоке, и уж точно никогда более не встретятся.

****

— Зачем тебе это? — И высокий, статный чур подошел, встал рядом, посмотрел с сочувствием на арденича-купца, — совсем от горя разум потерял. Во всех мужах тебе теперь Трошка будет мерещиться?

Купец же с нарастающим ужасом смотрел на лицо невольника, словно ожидал увидеть совсем иное. Словно морок застил глаза. Ждал другого — это видно. Ошибся. Что сделает? Прикажет убить или вернёт товар иритийцу?

— Ты! — ножом ткнул в лицо невольнику. — Ты морок навел? Колдунством занимаешься?

— Стой, Морхей, — седой, как лунь арденич подскочил, схватился за руку с ножом, начал гнуть к земле, но это только распалило купца еще больше.

— Обманул, подлец, — кричал купец, вырываясь из цепких рук. — Навел морок! Убью!

На них стали оборачиваться, посмеиваться над заезжим купцом, которого, не первого, не в первый раз, обманули на ташерском рынке. — Пусти, убью.

— Опомнись, Морхей, не его вина.

Теперь на крепком, как старый дуб, старике, повис и богатырь, тоже стоявший у купца в охранителях. Невысокий, но крепкий стрелок стоял около связанного на случай, если безумный вырвется. Ярость купеческая рассмешила пленника. Морхей перестал вырываться, стряхнул с себя мужиков. Посмотрел на невольника. Тот сидел, опустив плечи и голову, и трясся мелкой дрожью. Сила от снадобья, каким иритиец велел поить перед боем, уходила, оставалась слабость и вязкая злоба.

— Эй, ты чего? — Ариска осторожно тронул связанного за плечо. Морхей подошел, ножом под подбородок поднял тому голову, посмотрел в глаза. Невольник смеялся смехом безумного человека. Но сумасшествия в серых глазах не было ни грамма. Вспомнились слова иритийца «…сам убьешь…». Нет! Нет вам, собаки иритийские. Не бывать такому.

Гнев утих, вернулась привычная расчетливость. Обманул-таки иритиец — конь всяко дороже стоил, чем этот раненый воин.

— Как твое имя? — тот всхлипнул в последний раз, замолчал, взглянул в глаза прямо и холодно. Больше не смеялся.

— Как звать-то тебя? — переспросил лучник из-за плеча.

Человек на коленях сжал зубы так, что выступили желваки на скулах.

— Не хочешь, не говори, — Морхей отдал нож седому товарищу. — Хорошего коня за тебя отдал. Двоих таких как ты стоит. За то и спрошу с тебя вдвойне. — Невольник улыбнулся холодно, дернул путы на локтях — крепко связаны.

— Слушай ко мне. В Ардени рабов нет. Да мне такой и не нужен. Жеребцу было два года. Отслужишь, отработаешь верой и правдой, скажем, шесть лет — можешь быть свободен. Катись ко всем демонам в пекло. Если же нет, или, может, тебе покажется, что можешь кого из моих обидеть или там другую пакость сотворить — из-под земли достану и сам лично на мелкие куски тебя порву. Хоть из пекла выну. Веришь? Вот такой договор предлагаю тебе. Честная служба или … — кивнул головой в сторону рынка, — пока не отъехали.

Человек опустил глаза, кивнул.

— Чего головой машешь? Слово дай, что дурного никому из моих людей не сделаешь, ни моей семье, ни служащим мне, не допустишь, чтоб кто-нибудь другой в твоем присутствии мог вред причинить. Вот такая клятва твоя будет. Жизнь в обмен на службу. Согласен?

Человек кивнул снова.

— Язык тебе что ль отрезали? — с сомнением протянул купец. Немого что ль выкупил?

— Согласен, — хрипло ответил бывший невольник на арденском.

— Как тебя зовут? — тот снова посмотрел в глаза пронзительным холодным взглядом.

— Ладно. Вспомнишь — скажешь. А пока, — Морхей снова взялся за нож, зашел со спины, разрезал кожаные путы. — Стершей будешь. Чтоб память поскорей возвращалась.

*****

Гость поёрзал на скамье в ожидании рассказа.

— Ну что? — наконец, спросил он. Хозяин поднял на него задумчивый взгляд. Подумал, стоит ли рассказывать про грязь, вонь и смерти. И вдруг принял решение.

— Начну, пожалуй, я с другого, — усмехнулся он. — Был у меня приятель…