Полтысячелетия тому назад, в 2437 году, на одну из планет Империи Ниривин сбросили бомбу, подобную которой прежде не знали две галактики. Она вспыхнула внезапно, резко. Никто не знал в тот день, как быть, когда придёт удар: кто-то бежал, кто-то прятался, кто-то прощался с близкими, а кто-то молча принимал свой рок. И все остались на испепелённом поле. Стоило белому свету исчезнуть, как новые вспышки пронеслись над головами имперцев, заполняя небо огненными всполохами. Они расползались до горизонта, пожирая и сминая всё вокруг: воду и горы, дороги и города, технику и армии. И лишь возраставший грохот взрыва разносился по целому материку.

Технология рейтонных двигателей, запрещённая в Ниривин за много десятилетий до того случая, попала в руки Империи Сашфириш вместе с бежавшими туда семиолоидами. И рейтонные частицы, уже тогда известные своей разрушительной силой, местные учёные использовали единственно верным путём — они создали страшнейшее оружие, которое видела Вселенная после планетарных разрушителей.

С появления этого оружия минули сотни лет, рейтонные бомбы успели рухнуть на миры фронта, на средние, центральные планеты. Их свет озарял как солдат, так и гражданских, он предвещал конец для Ниривин и сейчас именно он стоял перед глазами Рершера.

— Зачем ты всё это рассказал?

Хичкимсэ лежал перед ним. Глаза его потемнели и закатились, из открытого рта по комнате расходился мерзкий запах, так что сидеть, не прикрывая нос, было просто невозможно.

— Солдат, почему? Что ты хотел…

— Знаешь, почему в Ниривин над гербом одна дуга, а у нас — две? — он пролежал некоторое время, выжидая ответа. — Мы желаем свободы, всем. Обе галактики процветать должны. Ниривин хотят всё в руках своих держать, контролировать. Одна дуга, один мир и одна Империя. Вас же так воспитывали?

— Нам никогда не говорили о подобном.

— Что?

— Про герб. Он просто есть. Ну, не помню даже, чтобы кто-то объяснял какой в нём смысл.

— О чём ты? — Хичкимсэ смотрел мимо Рершера, куда-то в тёмный угол.

— А ты о чём? При чём здесь герб? Ответь, зачем ты начал говорить про оружие?

— Бомбы, точно, — за механическим голосом переводчика шуршала утомлённая речь семиолоида. — Да. Рершер. Здесь ты. Ты хочешь подняться в тот мир, который наверху, да? Туда, где жизнь провёл я. Хочешь туда? Забрать туда и себя, и жену свою?

— Я всё делаю ради этого.

— Брехня! Ты рвёшься туда, где правят сильнейшие мира сего, где воля таких, как я, не стоит ничего, а твоя жизнь — меньше, чем пыль. Готов ли ты остаться среди вечных разрушений, в вечной войне, в космосе, где властвуют планетарные разрушители?

— Ты уже говорил о них. Мы можем погибнуть и здесь. Любой момент наших жизней — наш риск. Но лучше умереть под настоящим небом, а не в этом городе. Мы справимся, пусть там будут хоть крейсера, хоть армии, хоть рейтонные бомбы.

— Глупец, — солдат отвёл усталый взгляд. — Бойся их. Бойся бомб этих. И Трёх.

— Их всего трое на Вселенную, не пугай. О них даже я знаю. Ещё трое за Ниривин, но всё равно — будто мы можем кого-то из них встретить.

— Ошибаешься. О, люди, обычно вы страшитесь говорить о них. Глупец… твой голос не дрожит. Тебе неведома их сила, то, чего боялись все Императоры и с чем никакое оружие мысли нашей не сравнится! Лишь с их воли можно использовать рейтонные бомбы. Лишь они могут словом своим уничтожать планеты. Коль направят оружие на Архницоль, то знай, не далёк день — как явятся они. Мне ведомо, один из них уж рядом, где-то. Где-то. Его шаги разносятся в тени. И гром гремит ночами. Он зол. И идёт, всё ближе. Никто и не заметит, как он подойдёт совсем рядом и ударит. Таким неведома жалость, они иные, — блеснувший страхом взгляд впился в Рершера. Хичкимсэ рванулся, кашлянул и протянул худые руки к человеку. — Они — не люди! И встреча с ними несёт лишь гибель, даже тем, кто следует за ними. Рершер, если ты отрёкся от прошлого, отрёкся от привычной жизни, запомни правило двух Империй! Беги от Трёх, по чью бы сторону ты ни был. И молния в ясный день — знак. Увидишь её, тогда лишь прощайся со Звеифель да с жизнью.

— Хватит уже, — сказал Рершер. — Семиолоид ведь… и так боишься. Да никто тут никогда их не видел и не увидит. Зря пугаешь.

— Бесстрашных нет. Даже семиолоиды боятся. Особенно их. Вы не знали их, верно, и мне не довелось их знать. Но видел я последствия их действий, последствия одних лишь слов одного из них.

— Я видел другое, достаточно.

— Смерти от обрушений? То, что вы землетрясением зовёте? Не думай даже, — Хичкимсэ оскалил острые зубы. — То мелочи, в сравнении с порядками дуги. Она меняет всех. Даже семиолоидов.

— Я понимаю, что верхний мир намного опаснее. Но не могу остаться. Мы со Звеифель покинем Архницоль.

— Гвардия страшна у вас, но Трое в много раз страшнее. Вам будет трудно, придётся выживать. Снаружи только война.

— Хичкимсэ, — окликнул его Рершер. — Ты ведь враг Ниривин, но помогаешь нам. Думаю, мир сверху не так жесток и безнадёжен, как ты говоришь. Лучше ответь, о чём ты просил? Что я должен сделать, когда мы сбежим?

— А ты готов умереть за своего Императора? — голос семиолоида звучал всё тише. — Умереть. Да, точно, смерть! Только ей истина ведома, и только она правдива. О, Пустота, как я мог решиться на ту же глупость, что и он. Теперь ждёт меня тот же исход, та же нелепая кончина. И ненависть, ненависть, ненависть!

— Хичкимсэ, приди в себя!

Рершер тряхнул иномирца за плечо. Кожа семиолоида была холодной, шершавой, тёмной.

— Солдат Сашфириш, ты слышишь? О чём ты говорил? — он прикусил губу. — Нет, я не хочу погибать за род Ниривин. Не сейчас.

— Это предательство. Вы будете привлечены к трибуналу и… — Хичкимсэ моргнул и приподнялся, окидывая человека взглядом. — Это ты. Понял. Вспомнил. Да, ты уже предал свою Империю, хоть ничего и не совершил. И теперь хочешь сбежать куда угодно, вместе со Звеифель своей.

— Да, да, да, всё так.

— Вот и помогаю я тебе, беглец.

Солдат приподнял одну из укрывавших тело тканей, та отходила с трудом — новый, свежий подтёк склеил её с раной.

— Мне осталось недолго. Долг солдата важен безумно, его мне исполнить по силам частично, — он кивнул в сторону своего коробка, пикшета, помолчал и продолжил. — Есть и иной долг. Не только солдат я, и жил не одним лишь фронтом. Ты идёшь на многое, похоже, Звеифель ради, что достойно похвалы.

Хичкимсэ выждал паузу, после чего голос семиолоида ударился дрожью.

— Если выберитесь, то должен исполнить просьбу мою, Рершер.

— Я уже отрёкся от Ниривин.

— Не в ней суть. Я — не идеальный солдат, — Хичкимсэ скрестил иссохшие руки, закрыв ими раны. Голос его тянулся, превращаясь в хриплый вой. — В детстве отец мой отправился на дугу, где и погиб. Я ненавидел его. Не мог простить. Верил, что он предал нас. И теперь, когда семья моя осталась в самом центре Сашфириш, я умру здесь. В Ниривин. Неведомый для них. Если рапорт о смерти не поступит, то сочтут меня пропавшим или дезертиром. Таким считал я своего отца. Не хочу, чтобы сын мой думал также и жил с подобной ношей.

Движение крохотных губ семиолоида прервалось кровавым кашлем.

— Рершер, — живой мертвец медленно протянул ему руку. — Обещай, если покинете вы планету, отправитесь прочь, доберитесь до сердца Сашфириш. До планеты Класхафан. Моё имя — Хичкимсэ’Глаи Милит. Сообщи его солдатам, найди родных моих. Скажи им, что наследник Милитов умер от ран в бою. Умер за свободу Сашфириш.

— Клянусь предками, я сделаю всё, что смогу.

Рершера хватил озноб. Он смотрел на могучего семиолоида, громадного и опасного врага, которому сейчас был не в силах помочь, от которого уже мало что осталось. Во мраке комнаты лежала с трудом дышавшая тень, лишённая ног, исхудавшая, согнувшаяся под круглыми полками и что-то неразборчиво шипевшая.

Рершер подтолкнул висевший в воздухе ксено-переводчик и тот смог произнести:

— Дай пикшет.

Оружие перешло из людских рук в семиолоидские. Слабые пальцы заскользили по устройству и то ответило на знакомые касания. Из ящика сперва вытянулось дуло, проявились датчики заряда и опорная ручка, выступила спусковая система под корпусом и, наконец, раскрылось наплечное крепление, венчавшее громадный пикшет.

— Он активирован. Энергии там мало, лезвие затупится скоро. Он именной. Покажи его солдатам, назвав имя моё и дав им это, — Хичкимсэ потянулся к полке у кровати, схватил и тут же выронил крохотную брошь, окаймлённую двумя дугами. — Сашфириш примут тебя. Вы сможете выбраться. Ты передашь послание моё.

— Конечно, — приняв оружие практически с себя ростом, Рершер склонился над раненым. — Хичкимсэ, могу ли я что-то сделать? Чем-то помочь?

— Помочь? Едва ли, тут и доктор твой не поможет, — между слов его прорывались тяжёлые вздохи. Судороги раз за разом били по семиолоиду, сбивали тому мысли и отбрасывали его в сон. Столь реальный, последний. — Ты знаешь, как выбраться, так иди. Пусть помнят истинное имя моё. Имя. Раньше у нас могли солдаты носить их полностью. Но последние две сотни лет, подобно Ниривин, мы должны отказываться от постставных имён. Всё они, они. Из-за них я стал Хичкимсэ. Но это не так! Я — Хичкимсэ’Глаи Милит!

— Рершер?

— Звеифель, — он оглянулся на сонный голос. — Почему ты здесь?

— Я слышала, почти всё, — она говорила тихо и твёрдо. — Значит, мы правда уходим? А если там будут бомбы, или ещё что…

— Не знаю, но мы пройдём до конца вместе, через всю галактику.

Звеифель упёрлась головой в его плечо, тёплая, родная. Холод фальшивой ночи отступил от семейной пары, оставишь за окном, в морозном подземном мире.

— Тогда давай поспешим. Ты прав, мы сможем, всё получится, — она говорила быстро, не отрываясь от Рершера. — Мне плевать, Сашфириш или Ниривин, я пойду с тобой, я помогу. Ты… ты сможешь идти?

За прошедшую ночь он и забыл о протезе, подпиравшем его ступню. Опёршись на пикшет, Рершер шагнул, едва не повалился, но тут же выпрямился.

— Справлюсь. Не бойся. Всё будет хорошо.

— Тогда, — она отступила во мрак. — Мы всё оставим здесь?

— Пускай. Нам тут нечего терять. Вещи на дорогу влезут в костюмы. Разве что, он.

— Нет. Рершер. Всё конечно.

Обернувшись, он увидел, что массивная тень теперь лежала без движения. Длинные руки спадали до пола, и тишина витала над приоткрытым ртом.

В ту ночь, в их доме не осталось ни одного живого существа. Ни следа от людей. Лишь мёртвый семиолоид, улёгшийся на спину перед тем, как выронил последний вздох.

* * *

Зачем мы исполняем долг свой?

Никто не думает об этом, не задаётся вопросом таким. Как глупо было бы подобное спросить.

Спустя столь много лет я ощутил тоску по другу своему, по странным временам, и по солдату, прервавшему покой наш. Помимо Хичкимсэ ведь не было военных, к коим осмелился бы я так подступиться.

Мне чужда война, чужды гвардейцы и всяк, кто носит оружие, желая отнимать одну жизнь за другой. Они не спрашивают — ради чего, ведь на то воля Императора. То верно, и вопросы такие задавать не должно. При том, у многих хватит смелости задать иной вопрос: ради чего уже три тысячелетия меж двух галактик тянется война?

Причины давно канули в Пустоту, и время поглотило истину. Каждому хочется править, каждый желает большего. И если большего не достичь, то волю свою все передают наследнику с возможностями вместе.

Не думаю я о природе войны, о прошлом Империй. Зная правду об Архницоле не желаю её знать о галактиках, ибо страшусь того, что могут скрывать они.

Рершер всегда жил в своём маленьком мире, из которого мечтал сбежать. С первой встречи нашей я поражался, как человек смеет гнаться за желаемым, не оставляя этого другим. Не думая о будущем, он сам рвался к поверхности. Ему не по силам было оставить в наследие сию мечту.

Жаль, что мир наш жесток, и катастрофы раз за разом встречают тех, кто ищет большего. Не знаю я, что стало с ними. Известна мне лишь участь Хичкимсэ, чьё тело должен был я, утром, выносить. Его останки я испепелил в одной из множества пещер, ведущих к окраинам города. Солдата из Сашфириш никто и никогда не найдёт. И никто, быть может, не узнает, что он когда-то был.

* * *

Родной дом давно остался позади. Фальшивое небо исчезло за острозубым потолком. Там же, за спинами беглецов остались спящие имперцы, остались там и патрули, и Гвардия, и весь знакомый, тихий мир, который через несколько часов очнётся и пойдёт привычным ритмом, с ними или же без них.

Рершер шёл позади, опираясь на тонкое оружие. Его неровные шаги и рядом не стояли с темпом Звеифель, скакавшей по развалинам ловчей любого фиантиза.

Их цель ждала в одной из пещер под самой окраиной, за каменными зубами скал, мелкими полуживыми домиками и парой ограждений с красным текстом «НЕ ВХОДИТЬ». Дорога оказалась не трудной — почти как спуск в шахту. Порой приходилось ползти, порой тормозить на склонах, чтобы не полететь с обвалом вниз. Звеифель в такие моменты тормозила, страховала Рершера, помогала ему взобраться по камням, толкая сзади, и раз за разом отшучивалась, когда он спрашивал — не тяжело ли ей.

Непокорный путь кончился массивной калиткой, за которой поблёскивал белый свет. Рершер подошёл, его рука дрожала, он слышал каждый шорох герметичного костюма, каждое постукивание маленьких сумок на поясе. Последнее движение: он приложил добытый Ферниц’Галом пропуск, дверь зашипела и опустилась. За ограждением беглецов поджидал тупик, круглая каменная комнатушка, над которой слой за слоем выступали из стен каменные обрубки.

— Там, — Рершер ткнул пальцем в ущелье над их головами. — Смотри! Выход там!

— А как подняться? — сквозь передатчик спросила Звеифель.

— Не волнуйся. Сейчас всё сделаем.

Рершер нажал несколько кнопок на левой перчатке костюме. Налокотники с наколенниками раскрылись в острые, готовые к запуску крюки.

— Это страховочные, смогут нас выдержать. Работает так: направляешь руки вверх, цепляешься, ногами впиваешься в стену. Захват, подъем, упор. Понятно? Нужно, — он качнулся, поджав ногу под себя. — Спокойно, это протезу что-то не нравится. Всё хорошо. Ну, давай, надо просто отталкиваться от камней.

Звеифель посмотрела на Рершера, её взгляд терялся за панелью шлема. Она поглядывала то на него, то вверх, к невидимому пока свету, чётко и ровно, словно ждала приказа, без которого не могла двинуться с места.

— Мы справимся, да? Вместе?

— Конечно.

Он опёрся на пикшет и, сняв с пояса крепление, выстрелил точно вверх. Трос засвистел среди выступов, звякнул, после чего вытянулся и дёрнулся. Механизм заработал и потянул Рершера к крюку наверх.

Звеифель сделала также. В первый раз трос не долетел, она попыталась ещё раз и ещё, выругалась, ведь Рершер уже оказался на середине своего отрезка. Прицел, звон крюка и после — шум натянутого троса, оторвавшего Звеифель от земли.

Костюмы монотонно поднимали их, от выступа к выступу. За широким экраном шлема Рершер пока видел только черноту, укрывшую ещё более чёрные острия пещеры. Спустя ещё пару пролётов тело начало неметь, тяжесть поползла от поясницы к ноге, словно та обрастала кучей камней. Плечи заныли от веса фильтров и гигантского оружия, болтавшихся за спиной. Мрак, мрак, и за ним ещё больше мрака.

Наконец очередная глыба, на которую уже вскарабкалась Звеифель и где готовилась встречать мужа. Рершер заполз на выступ и опустился рядом, с облегчением растянувшись на камнях.

— Тяжелее, чем я думал.

— Может, отдашь это оружие мне?

— Не-не-нет. Не думай о таком. Оно, всё же, опасно.

— Но ты и так с трудом поднимаешься, ногой почти не шевелишь. Уверен, что справишься?

— Не бойся. Если придётся — оставлю его. Обещаю.

Потянулся следующий заход, а за ним — ещё один, уже четвёртый или пятый. Дышать стало труднее, хоть фильтры и работали исправно. Первым дотянулся до выступа Рершер, рядом ухватилась за край Звеифель. Они поднялись на тёмные камни и рухнули спина к спине, глотая воздух так, словно не знали в нём ограничений.

— Ещё немного, — сказал Рершер. — Я посижу, совсем недолго.

Он поднял голову и отключил режим «пещерного света». Холодная точка кольнула ему глаза.

— Там, там, я видел!

— Что?

— Небо.

Собрав остатки сил, они вновь выпустили тросы и продолжили подъём по неровным стенам.

Вскоре точка обратилась полосой, блестевшей редкими вспышками над головами. Холодный свет прыгал от тёмных заострений в проём, осыпая привыкшие к мраку глаза яркими каплями.

— Ещё немного, — Рершер заполз на очередной выступ, наполовину залитый голубым светом. — Ну, последний шаг, да? Звеифель?

Она не отвечала. Стояла на краю, уставившись вверх, к резавшим пыльный воздух световым перлам. Её лицо осталось скрыто за панелью, и всё же Рершер знал, на что так пристально смотрела Звеифель. Одна фигура в рыже-серебряном костюме у обрыва, залитая живым сиянием, для которого они всё оставили позади. Такое близкое и реальное, стоило только протянуть руку, сделать тот самый шаг к мечте.

— Стой! — Рершер кинулся к ней, едва та собралась прицелилась, готовая ступить в пустоту. — Не смей!

Они столкнулись, протез взвыл и подогнулся, швырнув своего владельца спиной вниз. Рершер покатился по выступу к стене, его руки, ноги, грудь, живот кололи выступы, впивались с каждым поворотом и с каждым ударом.

— Прости! — крикнула Звеифель, отбежав от обрыва. — Я… я задумалась. Мне так жаль.

— Я жив, ну, вроде, всё хорошо, — с его лба поползла красная струйка, обогнувшая левый глаз. — Кажется, костюм пробит. Вот… вот Пустота. Совсем немного же. Значит, ну, что же, времени мало. Давай поторопимся.

Звеифель подошла и обняла Рершера, стараясь не смотреть ему в лицо. Её руки и плечи дрожали. Из передатчика доносились всхлипы. Она отступила, кратко кивнула и запустила трос. Механизм загудел и потянул Звеифель к исчезавшему в тумане свету. Рершер же целился дольше — видимость совсем упала, шлем запотевал с немыслимой скоростью, так что ориентироваться он мог только на свет и тёмную фигуру, уходящую всё выше. Выстрел, гарпун чуть не задел Звеифель но пролетел и зацепился. Трос натянулся и повлёк Рершера вверх, в финальный заход.

Одна рука коснулась серебрящейся пыли, летавшей над твёрдой землёй. Толчок. Подъем. Световая линия делила мир надвое, отделяя небо от гор. Миллиарды белых, голубых и золотых точек смотрели из синеющей высоты, моргая среди густых серых полос.

— Мы здесь. Рершер. Мы здесь!

— Да.

Он опёрся ни пикшет, выпрямился и огляделся по сторонам.

— Смотри-ка, горы. Настоящие. Представляешь? Настоящие. В одну такую бы влез весь наш город. И их тут сотни!

Звеифель молчала. Она упала на колени и смотрела в глаза своего мужа, в его блестевшее красным лицо, в трещину на запотевшем шлеме.

— Подожди, не переживай, кажется… — Рершер открыл наручную панель и вдохнул воздух, пыльный, холодный. — Мы выбрались. Да, ты посмотри. Атмосфера не из лучших, но дышать можно. Всё хорошо.

— Как? — Звеифель тут же миг скинула шлем. — Невероятно. Так колит в носу.

— Хичкимсэ был прав. Нам говорили, что поверхность затянута газами. Но тут можно дышать, чисто. Здесь так спокойно, так тихо. А нас всё время держали там, там.

Он со всей силы вдарил по земле кулаком.

— Почему? Зачем?

— Дорогой, ну какая разница? — Звеифель улыбнулась. — Дай мне руку, вставай. Пойдём. Кажется, ночь кончается.

— Да, Звеифель, нам пора.

Рершер поднялся, держась за пикшет, шагнул и застыл от достигшего ушей грохота. Гул прокатился по небу со всех сторон. Земля пошатнулась и взревели горы на краю мира.

— Что это? — Звеифель вцепилась в Рершера.

— Это…

Молния пробила ночные облака, хлыстнула громом видевших её. На мгновения тихий мир погряз в золотой вспышке, угасший перед тем, как всё вокруг затянул жгучий красный свет.

Горизонт озарился. Свет мелькнул за горными пиками и волнами двинулся по сторонам. Он рос, нависая белым диском над бескрайней пустошью, сияя в трещащих горах и взлетавшей кверху пыли. Тот свет, от которого тело охватила дрожь, от которого разум оставил свою жалкую оболочку, о котором рассказывал Хичкимсэ.

Ветер взбесился и помчался в сторону нараставшей вспышки, к ужасу, родившемуся над головами Рершера и Звеифель.

Он прижал её к себе так крепко, как мог. Бесполезный пикшет рухнул в пыль, влекомый к шару в небе, пожиравшему ночную темень, горы и облака, пожиравшему весь мир белым пламенем. Оно становилось лишь больше, ближе. Громче.

— Это и есть рассвет?

— Это… неважно. Смотри на меня, Звеифель. Уже ничто не важно. Смотри только на меня.

* * *

Есть истина, открытие которой подобно смерти для любого. Её познал я в день тот, когда исчезли Рершер и Звеифель, когда умер Хичкимсэ, когда сбросили на поверхность планеты рейтонную бомбу.

Свет её пробился сквозь мельчайшие щели в потолке и стенах. Город трясло безумнее, страшнее, чем когда-либо. Прочнейшие дома рухнули в тот день, тогда не осталось места в Лацифине целого, не было уж тех, кто безучастно продолжил исполнять бы долг. Я слышал нескончаемый крик за шумом мира. Чувствовал удары, что волнами пробивались к самому ядру планеты. Все тоннели, все ходы, что соединяли нас с иными городами, рухнули тем днём. Громадные светильники обрушились на головы наши, что выжившим пришлось долгое время ютиться в непроглядной тьме.

С тех пор лишь две руки при мне остались, иная пара же — протезы, что ставил мне мой ассистент. Теперь я вспоминаю тот ужасный день, открывший правду о мире нашем мне.

Мы все — на Фронтовой дуге. Наш Архницоль таился в самом её эпицентре, ибо дуга проходит прямиком через сеньрину Римсиф. Всё это время война висела над головами каждого из нас.

Именно так Хичкимсэ попал в город, поэтому солдат Сашфириш рухнул на нас в тот давний день. И бомбы, раз за разом гремевшие на поверхности, и вызывали те удары, те толчки и катастрофы, что рушили города. Все землетрясения, что пережили мы — их создавала не природа, но две Империи, раздиравшие планету нашу на куски. И Ниривин, давшая нам всё для жизни, сделала всё, дабы мы не знали ужаса, гремевшего над нами. Сделала всё, чтобы подобные Рершеру и дальше поставляли на поверхность материалы, исправно служившие войне.

Но спустя годы я осознаю — страшит меня именно это. Я знаю тайну Архницоля, она теперь открыта и ясна. Но то, что за ней скрыто — то представить сложно. Тысячи миров в каждой Империи. У всех их своя воля, свой секрет, и всех их хранит тайна двух галактик. Её я знать не смею и надеюсь, коль живы Рершер и Звеифель, то не рискнут они узнать те истины, которые страшнее смерти, которые сокрыты волею самих Империй и, надеюсь, никто которые не осмелится раскрыть.