От страшнейшей, худшей в своей истории катастрофы смог бы оправиться мир. Он пережил былой кошмар и только начал приходить в себя — и вот, всё повторилось. Всё снова рушилось. Подземный город вновь разменивал своих жильцов на кучи трупов. Имперцы не могли переживать из-за подобной мелочи, скорбеть, оплакивать потери. Никто в здравом уме не стал бы заменять долг затяжной грустью. Не в первый раз жители Лацифиня брели по развалинам, минуя тех, кому не повезло. Не в последний раз они переживали ужас, преследовавший их всегда, росший с ними от рождения и остававшийся до самой смерти.

К смиренной жизни привыкли имперцы. Пусть даже не все — но большинство. Так жила она, вернее, так казалось. Сидеть, ждать, стоять в стороне, пока внизу и наверху растаскивают тела, среди которых мог быть самый близкий на попранной Пустотой колонии мертвец. Ей приходилось ждать прежде, теперь что-то внутри треснуло и надломилось, толкнуло вперёд всех прочих, кто покидал убежище.

Звеифель влетела в первый же транспортник, спустившийся в рухнувший город. Машина неслась с безумной скоростью, минуя исчезнувшие остановки. Улицы казались теперь красно-серой мешаниной, перекрученной обломками домов и мостов. Всё мчалось, вспыхивало и исчезало, так что глаз успевал приметить только одни, отличные в этой суматохе от всего, блестевшие черным золотом точки, носившиеся далеко внизу. Они. Те, мысль о ком изменила её мужа. Слуги Империи, спасавшие уцелевших семиолоидов, сейидов и людей.

Звеифель же волновалась лишь об одном человеке.

В очередной раз фиантиз сошёл с маршрута, закряхтел, остановился у полуживой платформы, поочерёдно открывая каждую из множества дверей. Дальше не пойдёт. Другой посадочный пункт десятью уровнями выше — если уцелел.

Выскочив из транспорта, Звеифель побежала наверх к единственному пути. Мёртвая сеть мешалась редким писком в ухе, напоминавшим, что связаться с мужем она не в силах. По дороге ей встречались искалеченные, слабые, побитые, ещё живые, чьи взгляды следовали за её шагами, кололи, упрекали, что она цела, тогда как Рершер мог давно погибнуть.

— Он жив, жив…

Задрав голову, Звеифель определила путь, змеившийся до кривой платформы. Одна покорёженная лестница обвивала другую, извиваясь возле треснувшей слепой колонны. Вторая раскололась, часть ступеней лежала где-то далеко, расплющив чью-то руку. Осталась единственная дорога. Наверх, где должен ждать свет. Там должен ждать и Рершер, рядом с ней.

Погрязнув в своих мыслях Звеифель споткнулась и врезалась в нечто огромное и твёрдое. Чёрный блеск вернул её в реальность.

— Вы ранены? — спросил гвардеец через переводчик.

— Lei, — невольно выпалила она. — Нет.

Сомненье, ужас — они мелькнули разом и умчались прочь, отогнанные внезапным озарением.

— Скажите, есть ли информация об этом человеке? — Звеифель раскрыла ладонь и включила проекцию: их совместное фото, сделанное лет семь назад.

— Вы запрашиваете данные о смерти?

— Я… — холод сжал горло, глаза задрожали. Она свернула фото и сжала пальцы в кулак. — Скажите, есть ли он среди раненых? Cреди других?

Жар рос в ней от ног до головы, пробирал сознание и резал каждую косточку, каждый нерв ледяными щипками, бросавшими Звеифель от мгновения к мгновению, ото дня ко дню, когда они были вместе, когда бок о бок смотрели в невидимую даль, пока всю память не придавила Пустота. Она росла, поглощая всё, что было на пути. Убивая всё, что было прежде. Будто кто-то сломал саму реальность, сломал прошлое и будущее разом. Сломал их. Не Рершер. Не его это вина.

— Это всё он, — прошипела Звеифель скрипя зубами.

— Прошу спокойствия, — семиолоид приложил руку к загнутому шлему. — Данных нет. Либо тело не нашли, либо Рершер Тонмалис жив.

— Это… этого достаточно.

— Берегите себя. Да хранит вас взор Его и Их.

— Благодарю, да, хранит он вас.

Невнятно бросив привычную фразу, она обошла гвардейца и помчалась дальше. Звеифель бежала, избегая то лежавшие под ногами, то шедшие ей навстречу, мрачные, покорёженные, слабые тела. Она невольно сталкивалась взглядами с каждым первым, вторым, искала среди них знакомое лицо, но каждый раз — не то. Непонимающие и жалкие, дикие ей, привыкшие к этому миру, готовые уже сегодня умереть.

— Прочь, прочь! Нет. Не думай! Он жив!

Она врезалась вновь, и ещё, и ещё раз, вглядываясь в тех, кто встретился ей на пути: люди, семиолоиды, сейиды, ковылявшие от платформы к платформе. Верные жители Архницоля, слуги Империи. Уж они-то верны своему долгу, они бы не приняли в доме врага.

Шаг, вздох. Грязный воздух в лёгкие — отголосок фальшивого ветра. Платформа наконец открылась перед ней, целая, совсем без повреждений. И тут же за тонкими тенями домов что-то блеснуло, привлекло внимание Звеифель своим светом, грохотом, с которым фиантизы рассекали по пещере.

Она зажмурилась, сжала кулаки и вновь представила Рершера, их дом, их мечту, их мир, который никогда не рухнет.

— Он не виноват, — шепнула Звеифель. — Никто не виноват. И я скажу это ему. Точно скажу. Это не наша вина!

Механический монстр стукнул десятком ног, пыхнул и опустился перед ней. Звеифель зашла на борт и, едва двери закрылись, прильнула к прозрачной панели, выискивая во мраке руин то, что не могла увидеть. Ища одну фигуру среди тысяч. От такой глупости ей самой становилось тошно.

Ещё и ещё пролёт, а за ними — блеск знакомых генераторов. Знакомые строения. И спуск, что, благо, выдержал удар стихии.

Сил осталось мало, голова кружилась, ноги выли от бесконечной ходьбы, но оставался последний шаг, родная платформа, дверь.

— Рершер! — крикнула, вбежав, Звеифель.

Молчание. Тишина. Никого не было в комнате, никого родного, только посланный самой Пустотой солдат. Мерзкая туша, свесившаяся с кушетки у стены. Из заспанных губ его вырывались бессвязные слова, подхваченные рухнувшим на пол переводчиком.

— Рейтонная… дуга… Трое… мой, ты… жаль… не отступать до… ждите света его… сын мой…

— Ублюдок.

Она подошла ближе, затем шагнула ещё и споткнулась о брошенное на полу нечто. Чужеродное устройство, отобранное доктором у пришельца: ящик, с одной стороны которого блестело отогнутое лезвие. Звеифель подняла неведомый предмет, наставив остриё на солдата.

— Просыпайся! Очнись, тварь!

Хичкимсэ поднял гладкую голову, моргая третьим веком.

— Отвечай, где Рершер?

— Кто? Где… что это такое? — невнятную речь его цитировал переводчик. — Кто ты? Должен связаться… я? Пикшет сей мой!

Он подался вперёд, дёрнулся и сразу же застыл, согнувшись и придерживая двумя руками грудь. Длинное тело рухнуло на пол, некоторые перевязки отклеились, другие изменили цвет.

— Не дёргайся, Хичкимсэ. Прирежу… клянусь, прирежу. Мне плевать на твои стоны, хоть устрадайся! Из-за тебя пострадала я. Если не хочешь умереть от этого оружия, — Звеифель вцепилась в коробочку дрожащими руками, лишь бы выглядеть твёрже, ровнее, лишь бы не показать рвавшийся наружу страх. — Ответь, где Рершер?

— Вспомнил, — прошипел он. — Муж твой ведь использовал его. Наставил на меня сие лезвие. Он… он принудил рассказать меня всё. Дуга, война, будто знаю всё я об Империях двух. Да что было скрывать мне? Вы в Ниривин, гражданские того кроме, будто совсем ничего не знаете. Даже… даже не известно вам, где находитесь вы, в какой части…

— Хватит! Где он?

— Пошёл искать, — Хичкимсэ кашлянул, опёрся на тонкие руки и подтянул свою тушу на прежнее место. — Осознал истину простую. В мире вашем пути два, не боле: либо сгнить в покое привычном, либо рискуя пробиться наверх. Молодец глупец твой, прислушался ко мне он, осознал… да, осознал, как скоро здесь всему придёт конец.

— Плевать мне. Куда он пошёл?

— Переживаешь? Забавно. Даже забавно. Но мне неведомо, где он. Ваш город и не значился на военных картах. Думаю, я единственный из Сашфириш, кто знает об этом… как же его… Лацифине.

— Значит, и от тебя никакого толку, — пикшет выпал из её рук, мир смазался в выступившей на глазах влаге. — Может, я ошиблась? Может, он там? Зачем, зачем? Это ведь я оттолкнула его. Я надавила. Что я наделала?

Хичкимсэ вздохнул и отвернулся. Редкие слова его исчезли за тихими возгласами и стенаниями. Звеифель переходила из комнаты в комнату, ни шагу прочь, ни взгляда на платформу, ни мысли о возможной трагедии. Всё — вон. Прочь из головы. Даже гзацион не напоминал об окружавшем мире: перчатка молчала, связь никак не появлялась.

Звеифель двигалась хаотично, в тишине, под бой ударов из груди. Время сжалось и растянулось в пустую вечность, из часа в день, из дней в секунды.

— Он не хотел этого, — тихо твердила она. — Не хотел. И я не хотела. Да ну никто же не хотел. Не поняли друг друга, вот и всё. Да что же такое? Рершер, ну, где же ты?

— Он жив.

Она подняла заплаканное лицо. Расплывчатый облик в зелёной накидке, привычная ухмылка, серо-белая кожа. Рука Ферниц’Гала мягко легла на плечо Звеифель, прогнав из того дрожь. Доктор Орайним опустился на одно колено и продолжил:

— Рершер у меня. Жив он.

— Когда ты пришёл?

— Едва ли давно. Покуда связь в норму не вернулась, просил меня Рершер проверить — вернулась ли сюда ты.

— Он в порядке? А почему не пришёл? Что случилось? — она подорвалась, выскочила из угла на свет. — Ответь, ответь, прошу! С ним всё хорошо?

— Боюсь, был не у меня он, — голос доктора зазвучал морозно, твёрдо. — Моя в том вина. Рершер в центре оказался, его после гвардеец мне доставил. Нога у него была вывернута, стопой сам шевелить не может он теперь.

— Как…?

— Не нужно волнений. Протез нынче у него. Рершер сможет ходить, пусть и хромая. После, всё будет как прежде, ранение сильное, но критичного нет в нём.

— Я… тогда я хочу поговорить с ним. Как это случилось, где он был, почему ушёл? Хотя, — она злобно глянула на Хичкимсэ, косившегося на них из своих обмоток. — Кажется, я понимаю, куда он уходил.

— Отправляйся в дом мой, он выстоял. Рершер сейчас учится ходить, но к твоему прибытию должен освоить временную стопу, — Ферниц’Гал говорил мягко, не спеша. — Прибереги силы, за солдатом присмотреть могу и я. Поспеши к Рершеру, Звеифель, он ждёт.

Эти слова смогли унять разбушевавшуюся в сознании бурю. Звеифель кивнула, схватила попавшуюся под руку накидку и поспешила прочь из дома.

Какое-то время её шаги ещё звучали с платформы, шумел город, ползали редкие фиантизы. И всё же гомон утих, заклинившая дверь наконец захлопнулась, оставив доктора Орайним наедине с пришельцем.

— Неведомо мне, что ты задумал, — сказал Ферниц’Гал. весе — Но запомни одну вещь, Хичкимсэ. Рершеру ты выдал больше, чем следовало, так теперь неси за это ответ.

— Невероятно, — зашипел солдат. — В Ниривин лишь семиолоиды что-то знают? Или дело… да нет никакого дела мне. Сам знаешь, доктор, не жилец я. Угрожай, если вздумаешь, но дружок твой многое узнал, так и выйти сможет он, и донести, что должно. Угрожай, убивай, его уж ты не сдержишь.

— Угроз ты не дождёшься. Но я не столь низок, чтоб ничего не знать о войне. И мне известно, в какой части галактики находимся мы. Ответь только: чего ради ты открыл эти тайны Рершеру?

Голос доктора Орайним звучал мрачно, точно он сам явился с фронта. Руки он убрал за спину, спину держал так ровно как мог в столь низком месте, и с каждым новым словом делал шаг, медленно передвигаясь от стены к стене во время своего допроса.

— Чего хочешь ты, доктор? Открыл я врагу своему истину, в которой тайны нет, какое тебе дело? Боишься ты за человека? За Архницоль? Быть может, страшишься… подумать… и впрямь ты испугался. Ещё семиолоидом себя звать посмел, аристократ.

— Оправдываться не стану. Долг свой я исполнял, защищал Рершера и Звеифель, как мне и подобало. Сдать их властям я не сумею, предавать не стану их, но ответь, чего ради тебе им помогать?

— Рершер уж поведал, что вас ждёт? — Хичкимсэ говорил медленно, прерываясь на тяжёлые, долгие вздохи. — Они уже в пути. Уже летят. Город… знает ли кто, что будет? Рершер сделает что должно, без этого ему не будет места там. Ему дал шанс я присягнуть верной Империи, вот и всё, что должно тебе знать, ниривинец.

— Их там ждёт смерть.

— Всё лучше местной жизни, — снова кашель, Хичкимсэ поднялся на локтях и заглянул доктору в глаза. — Но вот что не возьму я в толк: ведь ты всё знал. Хотел защитить Рершера от ужасов поверхности, от того, что ждёт их над Лацифинем. Знал ты, в какой части не галактики, а сеньрины Римсиф находится эта планета, так что же? Мог ты убить меня, ещё тогда, в самом начале, но не стал. Мог остановить это, но не стал.

— Я сделал что было должно.

— Значит мы оба исполнили свой долг, доктор.

Ферниц’Гал присел рядом, наклонился, взял с ближайшей полки знакомый крохотный символ, прокрутил в руках и положил возле солдата.

— Долг. Чудное очень слово, — он натужно улыбнулся. — Рершер уж отрёкся от своей Империи. Так велит ли долг тебе убить его? Враг ли он кому?

Хичкимсэ уже не отвечал. Его глаза закатились, руки лежали почти без движения. Ещё не умер, просто спал.

— Если хочешь умереть солдатом, то умри, выполнив свой долг. Теперь он связан с Рершером и Звеифель. Коль я подвёл их, так защити ты. Раскрой всё, что сможешь, чтобы спасти их от войны Империй.

* * *

Мне известно было больше других. С рождения знал я то, что оставалось неведомо многим до самой смерти. Таковы правила, таков сей мир: одним дано всё от начала, другие не получали ничего никогда. Мы не равны.

Я верил в это и верю. Рершер был существом иного плана — не биологически, и даже не по мысли. Он родился среди рабочих и должен был всю жизнь отдавать долг Империи, не думая даже о том, что находится за пределами стен и скал вокруг него, но в нём ли дело, в обстоятельствах, в солдате, явившемся с неба?

Сейчас меня поражает то, что успел я сказать ему, о чём успел спросить. Хичкимсэ бредил, и не думаю, что полностью понимал слова мои. Он был солдатом чужого мира, чужих правил и законов. Захватчик, подобно тем, что три тысячи лет назад вторглись в нашу галактику, что истребили нам подобных. Он жил руки об руки с теми, кто атаковал союзников Императора Основателя, кто спровоцировал нас к началу этой войны. Даже говоря в полном здравии и на одном языке, мы бы не поняли друг друга. Впрочем, и с Рершером, и с кем-либо ещё, полного понимания мне было не достичь. Хотел бы я знать, возможно ли понять хоть кого-то в этой Вселенной? Смогут ли те, кому дойдут послания мои, понять, о чём думал я?

Желания мои и попытки привели к одному: всё завершилось. Сам я боялся поведать Рершеру о Фронтовой дуге, о правилах мира, в котором мы живём, об истории города Лацифинь. Каждая планета в Империи ограничена порядками своими и скованна ими, и любой житель её способен лишь отдавать свой долг. Для имперцев моего статуса это смешно, но многие, особенно на колониях, не знают даже ориентации своей системы. Да что уж говорить, я сам уж не уверен в знаниях своих.

Сколько же сеньрин нынче в галактике, ещё ли тридцать шесть? Быть может, за год их стало меньше или больше. Быть может, какую из них захватил враг. А ведь каждая сеньрина — гигантский регион, в каждой из них миллионы звёзд, планет в них и того больше. Крупнее сеньрин может быть лишь сама Империя. И всё же, многим имперцам неведомы их названия, расположение и даже то, какие регионы касаются Фронтовой дуги.

Как же мы слепы. Все мы.

Нелепостью уж кажется мне то, что Хичкимсэ об этом знал. Ему было ведомо, в какой части галактики он оказался и как далеко от центральных миров находился. В сеньрине Римсиф его войскам уже тысячи лет как искать было нечего, лишь разрушать наши города, убивая всех вокруг и прорываясь дальше, вглубь, на другой край галактики, к столице. Простой солдат и тот мог думать о подобном, просчитывать ход союзников своих. Гражданским же, что живут день ото дня лишь долгом и не стоит думать о таком. В незнании их благо.

Представить не могу, что чувствовал Рершер, когда говорил в последний раз со своим «пленником». Сознание Хичкимсэ затуманилось ещё до второго землетрясения, а после — от солдата осталась лишь оболочка да куски памяти, сумевшие кольнуть даже меня.

Мой старый друг, столкнулся ты с той истиной, что я таил, её тебе открыл безумец. Едва ли там осталось что-то от воина, от семиолоида вражьей стороны. Ты видел лишь тело, что издавало звуки умирающего разума, слышал волю, несомую из прошлого, а не из рассудка.

Но большего я предложить не смел. Я дал Рершеру помощь, дал шанс уйти.

После тех толчков, что город размозжили в прах, мне встретился уникальный пациент. Он корректировал скважины, о которых подобало молчать, по которым наш мир соединялся с верхним. Такие быстро заделывались, дабы сохранять фильтрованный воздух в городских глубинах. Токсичные испарения поверхности всегда были врагами столь же страшными, сколь и армия Сашфириш с одним из Трёх во главе. Так говорили нам, и тем нас сдерживали здесь.

Тот низкорослый человек, горбатый, кашляющий, хилый — помню его как сейчас. В отплату за спасение жизни его помимо денег он предложил помочь чем-либо. Удивительно, что просьба моя о личном доступе к новым скважинам, появившимся минувшей катастрофой, не вызвала в нём изумлений. Похоже, не полагал он, что аристократ решится на безумство.

Я получил шанс подобраться к путям, что вели к вершине мира. И конечно, доступ этот передал ему.

Рершер — мой давний, первый друг мой. Возможно, именно потому я столь сильно желал помочь ему. Потому вновь нарушил клятву, сделав выбор между двумя жизнями. Я пренебрёг Хичкимсэ. Сейчас, думаю, его можно было спасти, но жизнь его угрожала бы и мне и тем, кто втянут был в прошедшее. Ему оставалось только умирать от полученных ран, отдав всё, на что он был способен. Сказав то, что знал. И я надеюсь, что слова его в последние дни жизни, какими бы пустыми не сделались, были честны. Что они смогли помочь другу моему, открыли путь для Рершера со Звеифель. Если им мог помочь хоть кто-то во Вселенной.

Всю жизнь Рершера пытались спасти от самого себя. Я — доктор, и долг мой, как и предков моих — спасать других, пусть истинна моя и оказалась ложной. И я делал всё, что в силах было для друга моего. Продвигал вперёд. Не думаю, что мог защитить тех двоих от грёз их, но пытался уберечь от чего-то иного. От того, чего сам ещё не понимаю до конца.