Понять Рершера был я не в силах.

Он стремился наверх, к иной жизни, и ради этого отказался от всего, что знал. Всё, что имел, он предпочёл другому. Он успел, прежде чем исчез, рассказать мне, что узнал от солдата Сашфириш. Если вспомнить сейчас, то удивительно, что прежде ко мне явился не Рершер, но Звеифель.

За жизнью их я не следил — не в том был долг мой. И всё же, едва ли до того дня я слышал об их ссорах. Два безумца — вот кем они всегда были в глазах моих — решившие вместе идти к своей сказочной цели. И подумать же, не сдались, во Имя Его и Их, они не сдались.

Подобные создания мне далеки. Стоит подумать о том, так даже Хичкимсэ мне ближе тех двоих, пусть их мне по силам называть друзьями. Мы — не они, мы те, кто посвящает свою жизнь одной цели, одному существу, не идёт бездумно по зову мыслей. Нас роднит это с солдатом. Разнит нас только цель: ему велел долг забирать чужие жизни, в то время как мне их суждено спасать. И оба мы видели нечто большее в собственном выборе, в долге, что предначертан нам.

Интересно, отказал ли он идеалам своим перед смертью?

Я мог сам столкнуться с тем, о чём Хичкимсэ поведал Рершеру, о чём частично знал всю жизнь я и о чём молчал. Реалии мира нашего страшны, и чем больше знаешь о нём, тем скорее желание покинуть собственные стены угасает. Война, что идёт более трёх тысяч лет, на слуху у всякого жителя Империи, и всё же лишь побывавший на ней передаст те ужасы, которыми дуга полна. И посему представить не могу тот страх, что Рершер испытал, услышав напрямую исповедь солдата. Он пересказывал мне кратко, быстро, но вспоминая то я вижу, как кожа вновь темнеет.

И мне не забыть того, что было сказано.

Небеса в мирах дуги затянуты дымом. Из тьмы его выбиваются лишь сотни и тысячи бомбардировщиков, к вою которых солдаты привыкают спустя пару суток, если не гибнут до того. Бойня, что может закончиться менее чем за один оборот, растягивается порой на сотни лет. На планетах не остаётся жизни. Не остаётся городов. Только грохот техники и взрывов, да крики тех, кому не повезло не умереть.

Хичкимсэ бывал на трёх планетах. Подумать только, три гигантских пустыря, заполненных телами. Потоки смертников прибывали туда одни за другими на сменявших друг друга крейсерах. Так продолжалось десятки и сотни лет. Представить не могу, сколько трупов скапливалось там. По словам его, в некоторых мирах мертвецы под толщей своей скрывали землю. Их тёмно-красные тела сплетались грязной склизкой горой, что ползла до горизонта. И полчища солдат вязли среди гнили. Вони. Какой же смрад там должен быть? Смог бы продержаться я в подобном? Не готовых порой выворачивает стоит учуять один труп. Что же чувствует тогда попавший на дугу?

Хоть мне по силам понять мысли солдата, но волю его — никогда. Он жил всё там, куда стремился Рершер, и куда не стал бы идти я. Среди войны. Там выжить, в бесконечной битве — возможно ли? Под воем выстрелов рубить, крошить и разрывать попавших под удар, не видя лиц под шлемами. Не видя ничего вокруг в пустоте или в пожаре. За взрывами, что рвут поля сражений, не слышны крики и приказы. Вслепую сжав пикшет, остаётся им лишь рваться, биться да убивать.

Единожды я видел установку, подобные которой ходят по планетам дуги — громадное чудовище. С десяток орудий высились на квадратном корпусе. Столкнулся я с ним уже после тех далёких событий, после того как узнал об ужасах фронта и роли моего мира в нём. Увидев самоходную установку ту, помню, представил я в моменте хруст, с которым лопались рухнувшие под ноги ей тела.

О Рершер, глупец! Как бы ни силился я скрыть угрозу, узнал о ней ты, узнал больше меня. И что же по итогу? Это не долг твой и не суть твоя, так почему?

Спустя годы мне кажется, что в Империи возможно жить лишь на чужое благо, в связке, словно цепь. Одни здесь служат, иные приказывают. Кто-то спасает, а кому-то суждено убивать. Для прочих выход един — смерть.

И при том я верю, желаю верить, что ошибаюсь. Безумство Фронтовой дуги охватило две галактики, но не все миры.

Те двое могут быть где угодно, Вселенная громадно велика. Они глупы, оба, не по-людски, по-своему, так что в них мыслей ход не отследить. Логику солдата понять можно, но с Рершером подобными попытки понимания все тщетны.

Не должно было мне встревать в их спор, решать что-либо между ними. Не тому я обучен и не в том я эксперт. Но что-то переменилось в тот день, толкнуло каждого из них вперёд. Возможно, мне стоило остановить Рершера. Стоило не вмешиваться, не давать данные! И всё же сделанного не изменить. Я был втянут в его планы с самого появления Хичкимсэ и до тех самых пор, пока Рершер со Звеифель не добрались до защитных костюмов.

И ведь я отговаривал, спрашивал, убеждал. Говорил ему я — желал ли он истинно уйти? Зачем? В чём смысл риска, если тут он обжил место, если тут, пусть и во тьме, да под защитой? Пусть врали мы, врал я всё время, говоря, что наверху ждёт ядовитый газ, но истина была куда страшнее. Но нет, не понимаю, почему, но всё равно решился он идти.

Есть ли в том моя вина или заслуга?

Свой долг я исполнял, и всё же подверг я их опасности. Мне по силам было помочь лишь ранам тела, но не разуму людей. Даже ссора их угасла не по чьей-то милости, но по воле мира нашего. Кажется, владела ими не ненависть, а страх. Мне сложно подобное понять. Но что может пересилить страх, ежели не страх большего размаха? И чего стоит страшиться, если не самой стихии, решившей уничтожить всё вокруг?

То был один из страшнейших дней на памяти моей — второй удар, второе землетрясение с тех пор, как мы столкнулись с Хичкимсэ.

* * *

По тесной улочке, уже вне центра, толпой плелись и люди и семиолоиды. Рершер вяло переставлял ноги, влачась через поток, выглядывая то и дело среди фигур одну, знакомую фигуру: высокую, бледную, вероятно, ещё облачённую в её любимый багряный наряд. Но никого. Только серые, несколько песчаные скалы напоминали цвет её волос.

Перед глазами мир сливался и расплывался: мешались город, камни, мосты и транспорт, люди и семиолоиды. Он шёл, толкаясь то об одно создание, то о другое. В голове всё звучал голос Ферниц’Гала, его слова, сказанные почти час тому назад. Теперь Рершер мог не волноваться, отпустить тревогу, открыв сознание всепоглощающему страху, который не с кем было разделить. Даже старый друг не знал ужасной правды, не до конца осознавал, где расположен Архницоль и что в себе таит их регион — сеньрина Римсиф.

Но тем лучше, иначе он раскрыл бы это Звеифель.

Мысли о ней почти исчезли. Она ведь была у Ферниц’Гала, пыталась разобраться, дойти до истины. Остыла и пошла своим путём, по лабиринтам города, к черте, где тайны раскрывают правду и за которую успел свалиться Рершер. Останься Звеифель в своих эмоциях, откажись она от этой мечты — и он бы удержался, пошёл теперь за ней. Но общий путь их, как и прежде, вёл наверх.

— Наверно, она уже дома, — бормотал Рершер, протискиваясь через толпу. Он двигался вяло, медленнее многих: то и дело заставлял себя ускориться, начинал идти всё быстрее, но силы вновь и вновь испарялись из его ног. — Мы ведь ещё всё обсудим, когда я костюмы принесу. Она всё поймёт. Она же всё понимает.

Над толпой Рершер приметил небезызвестный блеск: чёрно-золотой. Он тотчас заткнулся, замедлился, влившись плотнее в живую массу и, не теряя темп, осторожно поглядывал на четыре фигуры, взиравшие с моста. В их длинных тенях поток имперцев протекал через широкую улицу, расползаясь к цилиндрам своих домов. И Рершер, подобно прочим, поплыл под узкой аркой, то и дело оглядываясь в сторону угрожающей четвёрки. Их тела покрывала блестящая броня, и ткани темнее скальных стен, украшенные пятиконечным гербом Империи, тянулись с их массивных талий. Лица семиолоидов прятали шлема, креплённые к воротникам на изогнутой шее.

Но не вид их взволновал Рершера, не весь. Только длинные ниривинские пикшеты, лезвия которых блестели подобно тому, что он сам недавно направлял на Хичкимсэ.

Четверо гвардейцев следили за многоликой массой, уставив орудия к скалистым небесам. Они ждали, искали. Будто знали.

В полумраке моста Рершер заставил молчать даже свои мысли, загнал так глубоко как мог. Лишь бы пройти, лишь бы остаться неизвестным.

Свет. Яркий, белый. Рершер проморгался, быстро поднял глаза, чуть зажмурился от жалящего блеска и, оглядевшись по сторонам, проверил оставшийся позади мост. Те четверо превратились в чёрно-золотые полосы среди серых теней, так и застывшие на своих местах.

— Не двинулись, — прошептал он. — Ну, может, я зря так переживаю. Хотя нет. Нет, нет, нет. Всё это не зря. Я достану костюмы, а после вернусь, докажу Звеифель. Она поймёт, что я готов.

За каждым поворотом, за каждым углом Рершер по-прежнему выискивал кого-то. С опасением ему приходилось красться в толпе, едва среди тёмных дорог рождался чёрно-золотой блеск. И в надежде он вглядывался в чужие лица, пытаясь заметить среди них одно. Каждый новый шаг, новый взгляд рвал мысли и бросал в комок, в один, другой. Они терзали Рершера, перетягивая из стороны в сторону, не желая отпускать к заветной цели.

Мерзкая дрожь пробирала порой, настигала его в тени огромных зданий или же в лабиринте серых навесов, раскинувшихся над транспортными путями — сквозь весь город она следовала за Рершером, сковывая мускулы и вынуждая в случайный момент застыть посреди пути. Она призывала отступить.

Свыше десятка улиц и двух десятков уровней остались позади, когда Рершер достиг заветного прохода. Под сводом производственных домов дорога уходила вниз, в тоннель, на дне которого пылал знакомый, чуждый свет.

— Интересно, успели уже всё починить?

— Рершер? — его слова прервал знакомый голос. — Мне казалось, ты на восстановлении.

— А, Красшик, дружище… — он выдавил из себя подобие улыбки. — Мне уже легче, всё в порядке.

— Славно, славно. Кто-то думал, что ты помер там. Рад что они ошиблись, а как домашние?

— Всё, как всегда, у Звеифель своих дел полно.

— Вот как, — мужчина на полголовы ниже Рершера подошёл к резкому спуску. — Слушай, раз живой, я бы кое-что спросить хотел. Нам же так и так по пути, да?

— Да. Спрашивай, что хотел.

— Ну хорошо, а чего именно она?

— Звеифель? — Рершер встал на платформу, она шатнулась, скрипнула, дождалась второго пассажира и поскрипела, спуская двух рабочих в шахту. — Наверно, зацепился за неё. Мы просто могли много о чём поговорить, понимали друг друга. Мне, наверно, ничего больше и не хотелось.

— Могли?

— Да.

Полосы света вспыхивали и угасали, то ослепляя его, то уводя во мрак. Тьма мешалась с мимолётными вспышками, рубившими тоннель. Неясность сменялась озарением, пока самоходное устройство опускалось всё дальше в черноту, пока мысли Рершера терялись в холодной пустоте.

— У вас всё в порядке?

— Конечно. С чего ты вообще начал этот разговор?

— Помнишь же последнее землетрясение? — Красшик опустил голову и отвернулся, прежде чем продолжить ответ. — Тогда умерла Зициала. Обвал. Я-то думал, что она со мной навсегда. Ведь каждый день её видел, каждый день она ждала меня. А теперь… Пять дней прошло, и, похоже, я уже нашёл ей замену. Ты со Звеифель вот столько лет, но, если бы с ней что-то произошло, смог бы её кем-то заменить?

— Я никогда не думал, что она умрёт. И не хочу, не буду. Мне жаль, но не начинай тут. Я делаю всё, чтобы с ней ничего не случилось.

— Но это не от нас зависит, Рершер! — сгустившаяся тьма раззадоривала собеседника. — Я не понимаю, что чувствую. Правильно ли это? Можно ли вообще заменить того, кого любишь? Я думал, например, ведь есть семиолоиды, они находят одну пару на всю жизнь. Представляешь, всю жизнь. Но есть ведь и рафгантасс. Я не видел их, но слышал — ты слышал, что говорят? У них позор, если не поменять хотя бы трёх партнёров. А мы, люди, ну что мы за дерьмо неприкаянное? Ни один, ни два, и не понять. Вот что для нас правильно, дружище?

Скрежет металла о камни усиливался, всё больше пожирая тревожные слова. Платформа разогналась, вспышки зачастили — дно уже близилось за этими полосками. Чёрными, белыми. Чёрными, белыми. Тёмными. Светлыми.

— Да чего там, брак, — не унимался Красшик. — Кто-то вон группами живёт, кто-то сам по себе шатается. Ну вот мы где? Что с нами не так? Да мы будто средней паршивости материал на краю галактики. Ни логики, ни эмоций, ничего в нас нормального. Хлам!

— Ну, слушай, расы одни, расы другие. Чего сравнивать? Делай как решишь. Прошлое ты не изменишь, так что не переживай, — Рершер сам не понимал, кому это говорил. — А жизнь ты потерянную не вернёшь. И дело не в том, человек умер или кто-то ещё.

— Да Пустота! Что ты такой… такой? Что с тобой? Мир крутится в дерьмовороте, а ты стоишь себе, ни жалости, ни злости, ни… ни…

— К кому? — подавленный голос Рершера окреп в моменте. — Я спокоен.

Голоса летали эхом среди камней, залетая к таившимся в расщелинах прожекторам, плутая между тьмой и светом, видевшим всё прошлое Рершера, желавшим узреть его настоящее, будущее. Но платформа уже почти остановилась, скрип её затих, открыв пещеру голосам.

— Да, спокоен. Ну а ты, может, правда делаешь что-то не так, — платформа шевельнулась, пискнула последний раз и замерла у входа в шахту. — Людей во Вселенной ведь много, и мы точно не должны сидеть по одному. Может, у всех рас и правда есть какое-то своё место, но я выбрал себе роль. У нас она общая со Звеифель.

Договорив, Рершер сошёл с платформы. Впереди густился дым, плотный, неприятный, уже коловший нос и мешавший сосредоточиться, не дававший глазам привыкнуть к мраку зубастой пещеры. Он в последний раз глянул в сторону старого знакомого — тот стоял, не решаясь спуститься, и молча провожал Рершера стеклянными глазами.

Его ожидала мрачная, долгая витиеватая дорога. Лабиринт похлеще того, что наверху. За каждым поворотом Рершера встречали новые развилки, новые трещины и новые расколы — дней десять назад всё было иначе. Из острых валунов, прежде скрытых за каменной стеной, торчали угловатые светодиоды, а под неровным потолком тянулись потоки кислородных труб. По ним и шёл нерадивый потерявшийся сотрудник, оставивший свой долг на непомерно долгие пять дней. За выдолбленными кем-то колоннами Рершер вскоре смог различить технику, ущелья, смотровые башни. Верные Империи коллеги трудились без устали в тусклом свете: доставали руду, грузили руду, обрабатывали и очищали руду, прежде чем иные умельцы сделают из неё нечто, о котором поведал Хичкимсэ. Место его долга. Шум его жизни гремел здесь.

Он вышел к громадному ущелью, ограждённому длинным забором. Низенькая арка пискнула, моргнула золотым огоньком, признав знакомого сотрудника и впустив того на родную территорию.

Шумную. Пыльную.

Ноги сами на мгновение сменили курс, понесли прямо, к буровой установке и дальше, к очистителям, где пустовало знакомое место. Руки вспомнили форму инструмента, а лицо — тяжесть прилегавшей к нему маски. Только голова держалась за поверхность, за слова семиолоида и наполняла уши шумом, чертила перед глазами те фигуры, которым суждено родиться из здешнего металла.

За рядами труб и механизмов копошились знакомые подземники. Они копали, сканировали, очищали, складировали, и дружно не поднимали голов, игнорируя вернувшегося с поверхности коллегу. Среди них Рершера охватил внезапный холод, зябь пробрала тело и толкнула прочь, в сторону, к полным рудами низинам. Блеск очищенных металлов и грохот массивных установок гнали из родной тьмы очередного человечка, швыряя того места к месту, от углублений с бесценными залежами к нескончаемым трубам, гонявшим сквозь себя ядовитый газ. И так шаг за шагом, глубже и глубже, пока Рершер не ступил в поток очередного дыма, за которым уже не видел ничего.

— Отсутствовал ты долго, — механический голос перевёл слова управляющего. — Разве не подобает тебе на восстановлении быть нынче?

— Йодимьяр Флацион’Ги? — Рершер учтиво вытянул руки вдоль живота и склонил голову. — Всё верно, но, просто нужно кое-что забрать.

— Говори точнее. И прежде — гзацион свой покажи.

Мрачные глаза семиолоида упёрлись в перчатку Рершера. Тот тихо развернул руку, открыв перед управляющим инкрустированную в ткани полусферу.

— Истинно так, — длинный рот йодимьяра скривился. — Тебе ещё не менее пяти суток не следует появляться здесь. И тут же, — он вновь провёл тонкой ладонью над рукой Рершера. — Тут же сказано о риске. Объяснись немедля.

Данные были перед ним. Однако и указаний доктора Орайним оказалось недостаточно, чтобы убедить этого тёмно-серого йодимьяра.

Впервые Рершер обратил на это внимание: их цвет, их лица, их взгляды. Впервые стало ясно видно, как сильно различаются между собой те, кто прежде походили друг на друга как две каменных глыбы. Даже кожей: в сравнении с этим тучным скопищем тьмы, Ферниц’Гал сиял аристократичной белизной. Конечно, во тьме не разглядеть, но у каждого из них были свои лица. Каждого, везде. Под шлемами и масками, под землёй и наверху, и даже столь разные и непохожие один на другого, даже так, все они комкались в одну безглазую, закрытую имперским штампом кучу, летевшую на встречу долгу по городам и по полям сражений, пока случай, или ошибка, или роковой удар не принесёт одного из них в неведомую шахту на всеми забытой колонии.

— Мне нужен защитный костюм, — выдавил он. — Две штуки.

— Рершер, часть оборудования это. Пока не выполняешь ты свой долг, тебе не положено брать его.

— Я должен. Ну, это приказ. Господин Орайним приказал.

Мимо прошли и направили на Рершера поток света неразличимые шахтёры. Йодимьяр махнул одной из рук, приказав вернуть привычный мрак и прогоняя прислужников в него же.

— Моё состояние сейчас не опасно. Однако и моя жена, и доктор Ферниц’Гал Орайним могут рисковать собой, просто находясь рядом. Как я понял, дело в газе, осевшем где-то в моих лёгких. Ну, что-то подобное. Я не знаю подробностей. Это приказ, который мне предписал доктор. Я должен его исполнить: не представлять угрозы жизням других.

Чужой, инопланетный звон вновь отдался в голосе Рершера. Краткое изумление покосило лицо семиолоида, после чего тот вытянулся и отступил во тьму, в гомон машин, ревевших на краю холодного обрыва.

— Быть по сему, — прошипел йодимьяр сквозь зубы. — Ты обязан вернуть их после, Рершер. Разрешение даю, но покинь мой карьер.

Управляющий повёл рукой, развернулся и исчез в пещерной полутьме. Рершер же зашагал к инструментальному центру. Небольшое строение таилось в одной из каменных стен, укрытое забором и окружённое крохотными светодиодами. Пришлось обойти почти весь карьер, чтобы добраться до входной будки: Рершер пробирался по знакомым и не знакомым ходам, минуя датчики газовых выбросов, буровые установки и вездесущие рабочие отряды, зазывавшие при первой же встрече пойти с ними и помочь, а не слоняться по шахте без дела.

Наконец, он оказался у входа. В жёлто-рыжем полусвете не было больше ни души. Рершер подошёл к открывшейся перед ним двери и тут же ощутил знакомый тёплый запах: железо, медь, каменная пыль, немного ржавчины и к этому вдобавок колкий солёный аромат, неустанно следовавший за владельцем крохотного центра.

— О! Какие люди, — низенькая фигура среди витиеватых полок двинулась к вошедшему. — Жив! Ты разве не помер?

— Всего лишь на восстановлении.

Грохнулась за спиной входная дверь, умолкла, всё застыло. Под белым светом два человека переглянулись, покосились друг на друга.

— Если чего хочешь, то сперва к Флациону сгоняй, — собеседник Рершера отполз к одной из оплетавших стену труб, ухватив механической рукой рудный детектор. — Сам знаешь, пока он не вякнет, я и пальцем шевелить не могу. Даже механическим.

— Зацим, у меня есть дозволение.

— Как? — мелкая фигура моментально выкатилась из глубинки склада. — Да врёшь! Не может быть.

— Может. Прошение предоставил доктор Орайним. Нужны два защитных костюма высшего ранга.

— Высшего? — серое лицо Зацима скривилось. — Ну ты загнул конечно, совсем меня решил с ума свести!

— Я могу показать дозволение, оно как раз поступило от йодимьяра.

— Да, Пустота с этим йодимьяром, — Зацим посмотрел на свой гзацион, быстро, небрежно, и тут же сунул руку в один из карманов. — Чтоб я… а ведь правда. Можешь потом поплакать от благодарности своему доктору, это вне его долга.

— Почему? Они же обязаны спасать жизни любой ценой.

— Конечно, — Зацим отвёл глаза к проекционному экрану, на котором тут же стал что-то перебирать. — Но ты ничего не понимаешь, дурень! Костюм то твоей жене нужен, да? Ну так. Думай! Нет такого закона, по которому ей кто-то что-то тут должен. Тем более такой костюм, вот ведь выдал!

— И всё же йодимьяр Флацион уступил, значит, что-то законное в этом есть.

— Да выбора не было у него, врубаешься? Каждый должен выполнять свой долг по закону, понимаешь, каждый… — полукиборг умолк на мгновение, окинув взором сотни мелких и крупных полок, забитых инструментами, костюмами, минералами и камнями. — И при том никто не может препятствовать исполнению чужого долга. А доктор твой не дурак, прям совсем. Он написал, что без костюмов не сможет исполнять свой долг. Выйди на свет такое, и Флациона мигом повязали бы гвардейцы. Вот она — законность.

— Даже не знал. А вот ты, кажется, все законы знаешь. Вот прям все.

— Да кто их все изучит, Рершер? Ну честное слово, дурак ты. Мне нравится в них копаться, и тыкать ими таким как ты. Знаю я их, ну и что с того?

— И при этом ты пошёл в шахты. Как-то я и не задумывался, но почему ты выбрал это своим долгом?

— А куда ещё-то? Ну честно, ну ты дурень. Я ведь верно исполняю долг и уже вон что! Смотри, — парой механических рук Зацим провёл по захламлённым полкам. — Всё принадлежит мне, а дальше только больше. Понимаешь, дальше будут заслуги, награды. Мои наследники так ещё выше пойдут, может, и Архницоль покинут.

— А ты не думал сам выбраться отсюда?

— Выбраться? Сам? — Зацим рассмеялся, тряся морщинистым лицом. — Вот дурень. Куда? Откуда у нас такие деньги? С нашей планеты не летают корабли, не для низших чинов, да и куда, скажи, ты бы подался?

— Вселенная огромна.

— Так быстро выпалил, так уверенно. Хорошо хоть не сказал про Ларбеин, а ведь мог — замахнулся бы на столицу, а? Но ведь жизнь не бесплатна, Рершер. Сколько лет прошло, ты всё никак не отойдёшь от своих фантазий. Мы бы попали в колонию покруче этой, а может и в самую задницу — на Фронтовую дугу.

Услышанное на миг вогнало Рершера в ступор, выбив былой запал. Между тем, с потолка поползли несколько металлических рук, протянулись вдоль стеллажей и выдернули из пыли сперва один, затем и второй костюм.

— А вот и твои наряды!

— Ты знаешь что-нибудь о дуге? — слова сами вырвались у Рершера изо рта.

— Не больше, чем другие. На кой мне это сдалось? Хотя, кое какие порядки тех мест я знаю.

— Понятно. Действительно, странный вопрос. Не бери его в голову.

— Своей бы башкой уже занялся, — с этими словами Зацим всунул Рершеру два заветных свёртка. — Бери, приди в себя, и используй семью как подобает. У тебя всегда были хорошие показатели, так заведи уже детей, подумай о будущем. Хватит тупить, Рершер. Обсуди это со Звеифель.

— Разберусь, — он выхватил костюмы и прижал к себе. — Благодарю за помощь, больше она не нужна.

— Как скажешь. Мы тебя ждём тут, так что возвращайся скорей. Пытаться сделать всё самому так же глупо, как лететь через всю галактику — это удел аристократов. Просто оставь мечты своим наследникам.

— Я подумаю, — Рершер ступил в жёлто-серый дымку пещеры за порогом. — Прощай.

Дверь громыхнула за спиной. Раздражённый, уставший, но добывший желаемое, Рершер направился к подъёму. Перед глазами маячили людские и семиолоидские фигуры, согнутые, тёмные, копошащиеся каждый в своей пыли. Из чужих и знакомых лиц он выцепил Красшика, но тот и глазом не повёл в сторону старого друга.

Тёмный лабиринт, за ним — платформа, и после, наконец, режущий взгляд жёлтый свет города.

— Ну, похоже, всё.

Рершер облегченно вздохнул и, покрепче сжав два свёртка, поспешил домой. Оставалось только надеяться, что получиться успеть до возвращения Звеифель, всё подготовит, проверит, встретит её с гордым видом. Среди каменных столбов, известных в Лацифине под гордым именем домов, Рершер продолжал выглядывать её, смотрел из стороны в сторону, от одного лица к другому лицу, но каждое отличалось от другого столь же сильно, сколько походило на него. Из всех взглядов его интересовал один, за которым он мчался через толпы горожан, по грязным улицам и под мостками. Бежал вперёд, пока не замер от резкого толчка.

Дрожь пробежала под ногами. Шатнулись тени, мосты над улицами затрещали под собственным весом. Волна живых существ в один миг обернулась кричащим скопищем, подгоняемым тысячей подземных ударов.

Попытка вырваться провалилась, грохнулся один из домов, отлетели несколько тел и вот уже Рершера швырнуло в самый эпицентр. Он вцепился в костюмы и пополз вперёд, через упавших под ноги бедняг, по камням и трещащим балкам, следом за всем городом, спасаясь от землетрясения.

На головы бежавших осыпались скалы. Дрожавшая в обломках кровь скользила под ногами, жители толкались, кричали, падали, разбиваясь о треснувшую дорогу. Кто-то полетел с взмывшей вверх улицы, кого-то раздавило стеной дома — через кляксу, бывшую когда-то человеком и другую, обрывок, обломок, только вперёд. Трясло так, что все похоже позабыли про убежища. Осталась только паника, росшая с каждой секундой от каменного неба к подземелью.

Рершер прищурился, прикрыл ладонью нос и рот, сдерживая рвотные позывы. Никогда прежде его не забрасывало в сердце умирающего города, никогда он не видел, как вся планета сжимает Лацифинь беспорядочным месивом.

Толчок за толчком вырывали куски улиц из-под ног, подбрасывали в воздух и давили вниз, к кровавым кускам, обёрнутым в одежду. Вновь удар: вперёд идущая дорога раскололась. Шаг, дрожь и с болью, резкой до слепоты, он рухнул, увидев только взметнувшиеся на встречу обломки. Мягкие костюмы спасли Рершера от смерти, смягчив удар, но крик сам по себе вырвался из груди. Выставил руки, попробовал встать — не смог. Правая стопа завернулась, застыв и разрывая ногу изнутри сломанными костями. Ладони Рершера скользнули в крови. Земля дрогнула и согнулась, покатив его следом за кучей других тел, под тень падавшего дома.

— Нет! — он закричал, дёргаясь и вырываясь из хватившей его смерти. — Дерьмо! Нет, нет! Пустота! Я не могу, нет! Звеифель!

Треск. Грохот. Камни хрустели под весом падавшего дома, лопались стёкла, скрежетал металл. Но слух резанул быстрый стук шагов. Движение, тяга. Нависшая тень взвыла и рухнула позади Рершера, обратив мертвецов в пыль. Он всё ещё кричал. Мёртвой хваткой его липкие руки сжимали два свёртка.

Его измазанное кровью, грязью и слезами лицо повернулось в поисках спасителя. Тонкие четыре руки держали Рершера. Из дымки поблёскивал нависший над человеком чёрно-золотой шлем. Рершер закрыл мокрые глаза и прикусил губу, заставляя себя молчать перед спасшим его семиолоидом. Заставляя себя не выдать свой главный страх перед гвардейцем.