С приходом ночи в дом вернулась тишина.

За незваным гостем супруги стали следить попеременно: Рершер сторожил ночью, Звеифель — днём. В короткие пересменки над солдатом надлежало смотреть дешёвому дрону, когда-то купленному для наблюдения за домом.

Пришелец медленно вздымал и опускал прикрытую дырявой тряпкой грудь. Приоткрытый рот то и дело ронял краткие вздохи. Полусонный бред, из которого незнакомец не выходил с визита Ферниц’Гала, ненадолго спал, позволив человеческим ушам передохнуть от непереводимой брани.

Полночи Рершер провёл наедине с полуживым солдатом. Враждебная, сопевшая во мраке тень, которую он сам впустил домой, порой выбрасывала редкие слова, лишённые какого-либо смысла. Эти звуки то и дело подхватывал лежавший рядом ксено-переводчик. Усталый мужчина цеплялся за них, стараясь не отдаться сну. Искал то неведомое, что мог сказать солдат: про дальние миры, огромный космос или враждующие Империи. Но слышал он только жалкие, брошенные в лихорадочном бреду отголоски семиолоидской речи, столь же рваные и бессвязные, что и судорожные движения сашфиришца, махавшего то одной рукой, то другой в мимолётном приступе. Его губы шевелились, подрагивали, роняя один звук за другим. И ни на один не отзывался переводчик, лежал, попискивал и ждал, чтобы перевести хоть слово.

— Что? — усталого слуха достигло единственное слово. — Не перевёл, повторил, значит ли это…

— Рершер! — громыхнул голос за его спиной. — С дурной я вестью, друг, с дурной и срочной.

— Ферниц’Гал, когда ты пришёл?

За доктором плавно опускалась дверь. Он согнулся, серая кожа его потемнела, глаза блестели непривычно диким пламенем, словно вот-вот в них догорит фитиль, вот-вот пугающая искра разорвётся, прогнав вернувшуюся в комнатушку темень. Могучий семиолоид опёрся о стену, прокашлялся, и сам себе дал отдышаться, после чего заговорил:

— Спешил к тебе я после случившегося. Подозреваю я, что дело в нём. По дороге через арочную улицу к центральному корпусу приметил я низкого человека, что следовал за мной. Тот изучал, шёл скрытно, но порядком выделялся. Так долго длилось, он шёл и наблюдал. Оторваться мне удалось, однако же, в доме моём часть данных о болезни твоей оказалась стёрта.

— Постой, постой, что? Как это стёрли? Кто следил? Ну, не Гвардия же. Не Гвардия, верно?

— Не знаю, уверен не могу быть. Информация, что шла прямо перед записями о нашем милом госте исчезла. Это значит, что кто-то проник в городскую систему, в медицинский архив, кто-то смог просмотреть данные, внесённые мной.

Рершер уставился на семиолоида округлившимися глазами. По телу скользнул холодный пот, в ушах звоном отдался грохот обезумевшего сердца.

— Что там было? Что ты записал?

— Общее, лишь самое общее, данные о моём «частном визите». Ни слова там нет о твоём госте, так нет и угрозы даже если…

— Кто-то знает? Разведка? Гвардия?

— Не могу сказать. Быть может, произошёл сбой, и сознание моё теперь играет злую шутку. Если же нет, то вероятно за нами следят.

— Ты поэтому пришёл так поздно? Сейчас, после отключенного часа.

— Верно. Пришлось подождать, пока Гвардия окончит последний свой патруль. Рершер, друг мой, этот солдат стал большей угрозой, нежели прежде. Я не вправе решить его судьбу, ведь ту тебе доверил, так реши теперь, как поступить.

— Убей, — зазвучал из темноты переводчик. — Это будет наиболее разумно, ниривинец. Лучше сразу подорви сей дом да пощади своих. Мне не по силам даже встать и перебить вас. Что же, ждите моих войск, они придут.

— Замолчи. Ты ничего не знаешь обо мне или о моей жене. Ни Гвардия, ни ты, никто нас не тронет. Ты не знаешь ничего, Хичкимсэ.

Во мраке стали слышны краткие вздохи. Безмолвные дроны гудели над головами, ожидая новых фраз для перевода.

— Как узнал, ниривинец? Неужто… я…

— Назвал своё имя. Да, в бреду. Уже хоть что-то.

— Не суть, скрывать его мне не зачем. Моё имя и близко не поможет, ниривинец, наверху, — длинное тело поднялось на паре худых рук, подтянув к себе остатки ног. — А ты, чего ради, доктор? Исполнял долг перед Пустотой попранной Империей? Или дружку помог меня сдержать?

— Архницоль вам при любом исходе не покинуть. Однако с теми ранами вы едва бы пережили былую ночь.

— Ради чего? Я верность сохраню великому роду Сашфириш, свободе, не тиранам и не… — он резко замолчал, скрючился, его рот раскрылся в безмолвном крике, оголив острые зубы. Тёмный язык блеснул в горле, прежде чем Хичкимсэ сгорбился в приступе кашля. Грязная слюна заблестела на тонких губах, потекла по рукам к полу. В её потоках отсвечивала краснота. — Служу моему Императору. Я умру, но вам не сдамся.

— Ох, милый гость, милый гость, силы в вас едва остались. Вы не пленник, мой друг желает лишь узнать от вас ответы. Позвольте помочь вам да помогите нам.

— Да поглоти Пустота! — руки солдата сплелись возле груди и тонкой талии. — Я не веду переговоры, особенно с захватчиками Ниривин.

— Мы не захватчики, мне плевать на войну или твою Сашфириш, — голос Рершера взвился до потолка. — Я хочу знать только о поверхности. Что там? Как и куда нам бежать?

— Рершер, — доктор Орайним склонился над своим другом. — Прошу, будь спокойней.

— Ты прав, — вздохнув, он оглянулся на едва видимую дверь. — Ещё вдруг Звеифель разбужу… не стоит ей волноваться из-за этого.

— Если так думаешь о жене своей, то оставайся… здесь…

Слова Хичкимсэ начали тонуть в глухом мычании. Он спрятал голову в тени сомкнутых рук, замолчал. Теперь только скрипучее дыхание напоминало о том, что солдат жив. Рершер какое-то время смотрел на него, ждал чего-то, но в итоге оглянулся на Ферниц’Гала — на тёмную фигуру, подсвеченную сбоку тусклой светополосой. Крохотные ноздри семиолоида задёргались. Доктор прикрыл лицо верхней парой рук и подошёл к Хичкимсэ. В этот миг уже и Рершер почувствовал колкий тошнотворный запах, расползавшийся по дому.

— Вот Пустота, ну что теперь?

— Обычный смрад, друг мой. Однако, вот беда, с подобными ранами опыт я едва имею.

Хичкимсэ покосился на доктора, затем приподнял голову, будто впервые увидел своё тело. Он аккуратно коснулся перевязок на груди парой дряхлых пальцев. Затем пошевелил второй и третьей рукой, коснулся затянутого серой тканью живота. Тёмные глаза подрагивали, рыжая кожа исчезала в обступавшем плечи и подбородок тёмном потоке.

— Вам нынче без помощи не обойтись, — Ферниц’Гал опустился возле раненого и протянул тому руку. — Проявите выдержку, уважаемый мой пациент.

— Я воин Сашфириш. Не в праве я отдавать жизнь на волю ниривинца!

— Учту это, учту. Но в вашем теле разошёлся гной. И металл, как и ядовитые пары, коих вы надышались наверху или в пещере, они вам губят лишь быстрее. Зовёте себя солдатом, так проявите выдержку солдата. Или, желаете вы сказать, что в вас терпения не больше, чем в наших доблестных бойцах?

Больше Хичкимсэ не говорил. Ферниц'Гал склонился над раненым и, судя по движениям и шелесту ткани, снял часть повязок. Солдат зашипел, во мраке блеснули его зубы — некоторые белы до безобразия, но большая часть — кривые, треснувшие, покрасневшие или пожелтевшие. Он оскалился снова, и снова. Вцепился в койку руками, снова зашипел, теперь сильнее. Прилипшая ткань с хрустом отошла от его тела, после чего исчезла в руках доктора.

Рершер отшатнулся, согнувшись в рвотном позыве. Мерзостный запах стал совсем невыносим, растянулся по всей комнате, огибая каждую стену, задевая каждый возможный орган чувств. Он зажал рот руками, зажмурил повлажневшие глаза. Семиолоид же, чьё обоняние куда лучше людского, продолжал работать. Возможно, на повёрнутом к врагу лице даже поблёскивала привычная Ферниц’Галу улыбка.

Доктор Орайним точными движениями работал над ранами, срезая размякшую плоть у их кромок и вводя раз за разом крохотные инъекции. Привычка ли это, или профессионализм, но в нём не было видно ни капельки отвращения, только холодный автоматизм в исполнении своего долга. Он продолжал минуту, иную, за ней ещё, долго, мерзко, шумно, пока сознание затягивалось запахом и шумом, голосом упавшей с небес на Архницоль войны.

Минули долгие часы. Рершер выпрямился, протёр глаза и глубоко вздохнул. За окном по-прежнему стояла ночь, а время сдвинулось всего на 35 минут.

На стене уже гудел небольшой фильтратор, гнавший прочь зловоние снятых перевязок. Из одежды на Хичкимсэ осталась нашейная накидка. Доктор сидел рядом с ним, раскладывая красные свёртки в герметизатор.

— Я избавлюсь от этого, — сказал Ферниц’Гал, увидев, что Рершер пришёл в себя. — Запах и впрямь сильный, ты был близок к потере сознания.

Отдышавшись, Рершер приметил небольшой стакан, которого не было тут минуту, или же час тому назад. Он залпом выпил содержимое, откашлялся и спросил:

— Что случилось?

— Ты выпил яд и жить тебе осталось несколько суток, — улыбчиво произнёс Ферниц’Гал, после чего рассмеялся. — Не удивляйся столь, друг мой, шучу я. Средство это повышает трезвость. Полезно в состоянии твоём. Но повезло, что ты сознание не потерял, иначе бы пришлось оставить пациента.

Дослушав, Рершер выдохнул, постучал пальцами по стакану. Ферниц’Гал задал ещё пару вопросов, после чего вернулся к главному — к солдату. Тот пережил момент слабости и теперь сидел во тьме, скривился на небольшой койке и тяжело дышал, изредка поднимая взгляд на ниривинцев.

— Eapietha sé-itsoli, — заговорил доктор.

— Poaeeits spaiegezip légatsi? — изумился Рершер, на ходу вспоминая общеимперский язык.

— Yo dzésie khovei ie-aiphuez… Ea lei upesoe gezip légatsi.[1]

— Будете на своём говорить, так забудьте про всякие вопросы. На языке дикарей уж точно не отвечу вам.

Сказав это, Хичкимсэ выгнулся и повернулся на бок, придерживая одной из рук одну из ран. Полуживая слабость, с которой теперь нужно было что-то делать, что-то решать, прежде чем он умрёт. Прежде чем о нём кто-то узнает.

— Не представляю, что теперь, — признался Рершер. — Ну, если за тобой следили, и, если он ничем не поможет… Пустота.

— Ситуация трудна, друг мой. Хотелось бы мне знать её исход. Ежели искать выход, то можем обратиться к тому, что велит долг. Долг, да. Мне мой велит бороться за жизнь разумную до конца.

— Неужели ниривинец считает меня разумным? — хищный рот растянулся на желтоватом лице. Даже без сил солдат говорил как семиолоид: протяжно, чётко, уверенно. — Я жизнь посвятил убийству вам подобных. Встреть вас я наверху — не стал бы медлить. Так с чего вы, тугодумные рабы Ниривин, спасать меня решили?

— Вы больно непонятливы, мой пациент. Спасти вас — долг мой. И в том нужда моего друга.

— Но, если он станет опасен, — Рершер заговорил тихо, шёпотом, но на родном, не общем языке. — Сможем ли мы избавиться от него? Если, например, передать его гвардейцам и забыть обо всём. Может, ещё можно всё вернуть?

— Вы думаете, что сдадите меня Гвардии? — косая улыбка окончательно скривилась на вражеском лице. — Верите в это? Для вас же будет лучше, если, добравшись до оружия, я перебью вас. Не знаете вы, что бывает на военном трибунале. Как расправляются с изменниками. Не видели Фронтовой дуги, не видели войны. В зверствах своих Ниривин уж точно не уступит родной моей Сашфириш. Для вас, как и для меня, нет в её рядах спасения. Хотя, аристократ и доктор может сумеет избежать расправы, но не человек. Знай, теперь ты, Рершер, враг своей Империи.

* * *

Фронтовая дуга. Граница цивилизованного мира. Мало кто думает иль говорит о ней на Архницоле. Она не волнует нас, хоть и ведомо о ней любому.

Сейчас я понимаю её иначе, совсем отлично от времён, что были до той встречи: обрывки воспоминаний Хичкимсэ теперь стали точными образами, кои вижу я и по сей день. И миллионы жертв, что каждый миг прибывают к стыку двух галактик на гибель свою — они все на совести чужой. Не только те виновны, кто послал их, но и те, в чьих силах было бы спасти бойцов, подобных Хичкимсэ.

Я полагал, что мыслю верно. И жизнь свою вёл путём Арфицимовой клятвы. Великий мудрец, что поборол мелицкую хгу, величайшую болезнь галактики нашей. Он положил конец временам эпидемий, вырвав Сарифима Второго из рук смерти. Каждый, шедший путём моим, знаком с законами его, с Арфицимовой клятвой, своды которой есть основы жизни любого доктора. Но трактовал я их, как знаю теперь, неверно.

Спасать любую разумную жизнь учил он, и боролся я за судьбы и граждан и солдат, потому кроме прочего я упорно желал помочь врагу нашему. Не понимал тогда, что делаю не так. Лишь после страшнейшей катастрофы мне открылось что Арфицим’Гау Рагтим, выходец из знатного рода ране-имперских времён считал разумными лишь жителей Ниривин. Служащих же Сашфириш он описывал как чудовищ, что подчинены лжи и обману. Убийц этих он велел спасать лишь одним верным способом — лишая их жизни за мгновение. Ибо жизнь в мире рабов и предателей страшнее любой эпидемии.

Узнай я эти слова раньше, может, поступил бы иначе. Теперь их трудно воспринять. После короткого знакомства моего с солдатом из иной Империи я принялся изучать, что же таит в себе война и Фронтовая дуга.

Стал узнавать об армии нашей после встречи моей с Гвардией.

Тогда меня вызвали в центральный корпус, что в громадной башне между низом и верхом Лацифиня. Помню, как холод пробрал конечности, как шею не мог согнуть я, а зубы впились в нижнюю губу до крови. Прежде не думал я об этом, но за день до встречи моей с ними, Хичкимсэ поведал мне с Рершером о жуткой судьбе, что ждёт предателей. И хоть сейчас я жив, причины врать у него в тот миг едва ли были. В одном я уверен — Ниривин не нужны изменники, и Империя их не прощает.

Тогда всё для меня исчезло, тогда я минул точно во мраке половину города. Над головой в туннелях ревел гул, а по зданиям перемещались фиантизы. Мимо меня ползли фигуры горожан: людей, семиолоидов, кажется, даже рафгантасс и сейидов. Хотелось застыть и взглядом утонуть в толпе. Впервые я чувствовал подобное, и, думаю теперь, в последний раз. В тот миг казалось, что многоуровневые здания вот-вот пошатнутся и каменный потолок рухнет на меня.

Но я был жив. Продолжал двигаться под скалистыми сводами, из теней которых тянулись крытые мосты. Многими уровнями выше блестели лампы. Всюду стучали шаги. Грохот. И я думал о нём, о шуме, что разносился всюду. Как и для кого он звучал наверху?

Об этом желал я спросить у выжидавших меня гвардейцев, пусть и не смел помолвить о подобном. Блюстители мира и порядка, стража, что есть в каждом городе. В центральном корпусе я окружён был блеском их чёрно-золотой брони, а слова мои терялись за шелестом их набедренных плащей. Помню, как вошёл в башню под наблюдением двух стражей, как шёл по лестнице и слышал за тонкими стенами крики тех, кто оказался Гвардии немил. Помню их темному, две чёрные фигуры, что вели меня на разговор, пока прочие звуки уходили ниже от нас, пока я понимал — вот те, кого знают как семиолоидов, создания сокрывшие эмоции, незримые под светом золотых забрал. Помню остроконечный герб Ниривин на груди того, кто говорил со мной. Он спрашивал о том, как мне по силам исполнять свой долг, говорил что-то об этом, об ошибках. Сказал единожды, что без дела аристократы не сидят. Что без долга знатный титул мой пустышка. Тогда нечто чуждое, эмоции владели языком моим, не я. Ответы покидали память, едва я говорил их. И всё же, неведомо мне почему, но Гвардия не стала истину искать. До сих пор кажется мне, что знали они больше, чем сказали.

Быть может, тогда проверяли они, угроза ли я. Знаю ли я то, чего не должен. Может, для них тоже оставалось неясным — предатели мы или нет? Измена ли спасать того, кто той же расы, что и ты, и лишь родился в ином мире? Я жив, и продолжаю поражаться тому, как легко суть действий моих могли исказить простые слова, написанные рядом с «непреклонной истиной».

Арфицимова клятва.

Знал бы я правду о ней, помог бы солдату тому? По всем признакам он — живое, разумное существо. Семиолоид, точно я. Потому жизнь его должно было спасти. Но также он — враг, что поклялся в верности властителям Сашфириш. Потому долг любого в Ниривин — сдать его Гвардии, для допроса и последующей казни.

Я принимаю правила и законы нашего мира, не смею отступить, но слишком велика для понимания та воля, что забросила к нам Хичкимсэ. Не воля разума, но самих Империй.

* * *

Звеифель стояла на платформе. Она смотрела на здания, делившие решёткой пещеру на куски, но едва ли видела что-то перед собой. Ночной свет медленно затухал, уступая место утренне-рыжим прожекторам. В огромных тоннелях просыпались транспортные потоки, в окнах загорались первые огни, а жители покидали свои дома, готовые вновь отдавать долг родной Империи.

— Надо бы что-то решать. Запись Ферниц’Гала не навсегда освободила меня от долга.

— Вернёшься в шахты? — не оглядываясь, уточнила она.

— Иначе мы лишимся выплат, тогда либо от голода, либо от чего-то… либо просто погибнем.

— Либо от кого-то, да? — сказала Звеифель.

Рершер застыл. Фальшивый ветер колыхнул его грязно-чёрные волосы. Желание ответить плутало на языке, но спихивалось другим, третьим и за ним четвёртым.

Что-то изменилось в ней. Что-то было не так.

— Ты всё знаешь?

— Почти, — она повернулась, выдохнула. — Я слышала вас, утром. Вчера не хотела говорить, но ведь ты и сегодня ждал его. Днём солдат молчит, но ведь вы что-то узнали от него, да? Что вы скрываете? Почему ты не договариваешь, врёшь мне? Ты ведь, ведь даже не сказал, что знаешь его имя. Но вчера ночью ты говорил с ним, что-то спрашивал, я слышала. Может, мне показалось? Не стой как столб, Рершер. Ответь. Прошу.

— Хичкимсэ. Я услышал имя, пока он бредил. Ну, повезло просто.

— Конечно. Повезло. Но почему ты не сказал об этом, и не рассказал о Ферниц’Гале?

— Я… я просто хотел уберечь тебя.

— Мы договаривались! — продолжала Звеифель. — Рершер, за эти дни ты изменился, стал отталкивать меня, врать. Ты всё умалчиваешь, строишь свои планы, ты всё решаешь сам. Ну почему ты не мог обсудить это со мной? Почему теперь стоишь и молчишь, как идиот? Я уже не понимаю тебя. Да, Пустота, совсем ничего не понимаю.

Рершер опустил глаза. Звеифель была права. Права и потому невыносима. Её вид колол больнее ядовито-золотого света ламп.

— Я не хотел втягивать тебя. Вот и всё. Хичкимсэ иногда говорил такое… ещё и Гвардия. Это ведь такой риск. Ферниц’Гал говорил, что они что-то ищут, следят за ним, вот я и решил молчать, не втягивать тебя в это, чтобы защитить.

— Ты втянул меня в это с самого начала. Не отмалчивайся. Хватит этого! Ты сделал достаточно, когда привёл этого сашфиришца в наш дом! Не притворяйся, будто твоя ложь теперь что-то изменит.

Он приподнял голову, посмотрел на Звеифель: её глаза дрожали. Она покачивалась, ссутулив плечи, упершись горящими щеками в бордовую накидку. Руки она держала за спиной, хаотично постукивая пальцами по ограждению.

— Ты уже всё сделал, — повторила она. — Слушай, не ври мне о заботе. Ты делаешь это ради себя, разве нет? Я просила об одном, но ты и это сделал не так! Всё для своей мечты, а я — пустое место.

— Звеифель, успокойся, я всё делал ради нас. Как же твои желания? Как же звёзды, небо, настоящий рассвет? Тебе это больше не нужно?

— Как ты не понимаешь? — она ухватилась за голову, топя пальцы в скального цвета волосах. — Есть же не только мечты и желания. Есть и жизнь, наша жизнь. Неужели для тебя она ничего не значит? Ты наплевал на то, что сейчас, наплевал на меня, хотя мог просто со мной поговорить!

Мысли скопились на его языке, готовые сорваться, но Звеифель пресекла их:

— Ты выбрал худший момент, чтобы предать меня.

Предал. Это слово встало поперёк всего, что он мог сказать. Предатель Империи, предатель долга, предатель своей семьи. Он не мог даже взглянуть на сжавшуюся в дрожи жену. Её холодные слова всё быстрее раскручивались в разгорячившихся мозгах.

— Я не собирался врать, ни в чём, — затараторил Рершер, едва мысли склеились воедино. — Клянусь, я просто хотел защитить. Уберечь тебя от этого, от…

— От чего? Объясни!

— Фронтовая дуга, Звеифель, реальность. Ты говорила, а я не слушал. Теперь понял. Мы оба мечтали о мире наверху, и о лучшей жизни, но от Хичкимсэ я услышал об этом мире, узнал, что там на самом деле. И теперь не знаю, как быть, не могу рисковать тобой здесь, но и боюсь вести туда, ко всем опасностям.

— Каким? Я слышала про Гвардию, про эту дугу… но раньше тебя это не останавливало. А что теперь? Ты боишься и из-за этого оставляешь меня. Ты полностью ушёл в себя. Скажи, ты правда думал обо мне в этих желаниях, или только о своих страхах?

— Звеифель…

Она отвернулась. Будто не хотела слышать его, видеть. Рершер попробовал подойти ближе, обнять, но замер, услышав тихие всхлипы от жены.

— Я толком ничего не знаю про Гвардию, но сейчас бы предпочла исчезнуть. Чтобы меня пытали солдаты Ниривин, только бы не стоять здесь! — её крик увял в дрожащий шёпот. — Мне больно, Рершер. Просто больно.

Его ответ исчез за воем взмывшего над ними транспортника. Звеифель смахнула с лица слезу и покачнулась, потеряв опору за спиной.

— Не подходи ко мне. Не говори. Не хочу даже слышать!

Гнев сковал Рершера. Его язык не шевелился, ноги не двигались.

Механическая фигура склонилась перед его женой, распахнув вертикальную дверь. Словно не фиантиз, но нечто иное звало её вдаль, от него, от их мечты. Словно сама Пустота распахнулась за дверью.

Стоило оставить Хичкимсэ, дать ему умереть там, под завалами!

— Звеифель!

Но крик умчался в никуда, исчез за громом фиантиза.

На площадке возле дома стоял человек, застывший под светом утренне-рыжих ламп.

Мгновение.

Ярость ударила в голову, выгнав тревогу со смятением. Рершер влетел в дом, в комнату, к дальнему тёмному углу. Причина их ссоры затаилась там, в тени. Он схватил похороненный под обломками доспеха ящик и упёрся взглядом в Хичкимсэ. Тот молчал и хищно наблюдал, сузив тёмные зрачки.

— Громкие эти фиантизы, правда? Или мечтательный ниривинец занят семейной драмой? — шипел его переводчик.

— Отвечай мне, — Рершер выставил устройство пред собой. — О чём ты говорил ночью? Плевать, бредил ты или нет. Плевать, помнишь ты наш разговор или нет! Ответь обо всём: об Империи, о войне, о Фронтовой дуге.

— Видимо, во сне я сильно сговорчив, — солдат согнулся в кашле. — Собрался угрожать мне, человек? Ты не активируешь мой пикшет. Оружие именное.

— Знаю. В бреду ты и это сказал, — рука его скользнула по верхушке ящика, выпустив из того тонкий клинок. — Но предохранитель с лезвия снять могу. Говори. Что мне грозит наверху? Война, да. Но что ещё? Как ты там выжил? Как находился среди бури, газов? Туда же не выйти, так почему?

— Боишься погоды? Не её нужно бояться. Нет там ничего такого, нет! Другая беда ждёт наверху, Рершер.

Руки опустились, чуть не выронив пикшет. Не отпустивший было шок уступил место иному — угроза, о которой говорили — миф. Пришлось приложить все усилия, чтобы не потерять контроль, чтоб удержать оружие, наставив то на Хичкимсэ.

Солдат поднялся, подперев тушу нижней парой рук. Его худое лицо качнулось на длинной шее. Слабый, совсем не похожий на прежний взгляд упёрся в дрожавшего перед ним человека.

— Можешь убрать лезвие. О, Пустота. Про войну вы, гражданские, и в Ниривин знать не смеете. А доктор твой… позор семиолоидской расы. Все до единого тут… Рершер, пусть, отвечу я на вопросы и расскажу о дуге, если выполнишь условие моё. Опусти оружие и ответь, ты согласен отречься от Империи своей и сделать, что скажу? Таково условие. Тебе, в любом случае, после смерти моей не будет места в Ниривин.

— Клянусь своим родом и именем, — он по-прежнему видел женскую фигуру, согнувшуюся на краю платформы. — Я сделаю, что буду должен. Клянусь.

[1] Общий язык Империи Ниривин:

— Он умрёт вскоре.

— Почему ты говоришь на обще-имперском языке?

— Хочу кое-что проверить… он не понимает язык Империи.