Говорят, в переводе с тюркского Унжа — «зло». Кто тут больше виноват — угрюмые лесные мужики, жившие по диким берегам, или норов самой реки — теперь судить трудно.

Спокон веку жили на Унже лесорубы да сплавщики. Древние это профессии и людей, и реки.

Отцы, деды и прадеды сегодняшних сплавщиков не однажды измерили унженские берега от устья до истоков. За сотни верст шли они за плотами к Макарьеву и Кологриву.

Нынче капитаны сплавных катеров забираются по весне еще дальше — древняя дорога плотогонов удлинилась, увеличился сплав. А сроки его остались те же. Они неизменны, как продолжительность весеннего паводка. Поэтому не удивительно, что трудностей на сплаве не убавилось, особенно по весне — на весновке.

По всей Унже не найти такого судоводителя, который не знал бы, что такое Верхний Кокиль. А о плотоводах и говорить нечего! От самой Понги, а то и от Виги начинает высчитывать капитан, когда доведется проходить через Верхний Кокиль: днем или ночью, в какие часы, какая погода будет, видимость…

Кокиль находится чуть выше Кологрива. В примечании «Лоцманской карты реки Унжи от селения Грушино до устья» сказано:

«Кокильская излучина является сложным для плавания участком. Судовой ход узкий, с малым радиусом закругления. На перекате Верхний Кокиль действует прижимное течение к левому берегу. При высоких уровнях воды суда и плоты затягивает на левобережную пойму. Проводку плотов необходимо производить с вспомогательным судном».

В Кологрив наш катер пришел вечером. Оба моих попутчика (Пакин Вениамин — диспетчер от Волжского объединенного речного пароходства и Александр Иванович Дьяконов — инженер из треста «Костромалесосплав») были озабочены предстоящей весновкой. Поселившись в угловой комнатке почти пустой деревянной гостиницы, мы снова ушли на берег: у каждого были свои дела.

Тих и уютен Кологрив, особенно на вечерней заре. Защищенный со всех сторон лесами, он и поныне будто додумывает свою древнюю думу. Вот уже почти пять веков стоит он одиноким стражем унженского верховья. Да, был он заложен здесь как крепость… Но теперь другие заботы. Лес и прежде всего лес заботит его нынче: вырастить, заготовить и, пожалуй, самое главное — сплавить. С каждой весной Кологрив преображается: его покидает вековая задумчивость, буйно разлившаяся река оглашается раздольным перекликом судовых гудков и сирен, вся жизнь городка сосредоточивается на берегу под столетними липами и тополями, мимо которых несколько суток кряду будут плыть плоты. В эту весну, как я узнал от попутчиков, с Унжи должно было уйти в плотах шестьсот тысяч кубометров древесины, то есть около ста тридцати плотов. Это много. Из Волги спешили в Унжу на помощь катерам тридцать сильных судов-плотоводов.

Уже вторые сутки я был на Унже, и вторые сутки было пасмурно, сеялся мелкий дождик. Но сегодня малиновый шар солнца садился в тихую, возле самых сосен, воду. Мы бежим туда на катере № 34 от Кологрива по малиновой глади реки, и шар этот половинится — на глазах улезает за дальний лес.

— Хороший капитан ведет воз! — вслух думает рулевой. — Терентьев, на Д-51…

Интересно посмотреть, как пройдет Кокиль Терентьев. Вспоминаю: плавает с женой — она матросом на катере — малых ребят оставили дома, в Мантурово пришел вторым и из Понги идет вторым. Первый плот уже провели. Говорят, что плохо: ушел вниз аварийным. Поэтому настроение у всех в Кологривской сплавконторе неважное.

Подъезжаем. Вот он Кокиль, Нижний и Верхний: река делает два крутых поворота. На листе лоцманской карты этот участок напоминает голубую жирную букву «S».

Плот уже входит в извилину реки, выгибается дугой, один из буксирных тросов виснет, тонет в воде, другой — как струна. Мы скорее подбегаем к хвосту плота, заделываемся за гуску и начинаем отрабатывать назад, потом к одному берегу, к другому… Всякий раз с учетом того, чтобы плот никакой своей частью не задел за яр и не сел на мель. Это и есть основная задача нашего катера Д-34 — того вспомогательного судна, о котором упомянуто в «Лоции». На помощь нам должен прийти еще один катер, но его пока нет, поэтому стараемся изо всех сил. Капитан нервничает, ругает Терентьева, дает ему гудки… Но поздно: «головка» плота упирается в яр, нас вместе с хвостом отбрасывает к другому берегу — «перехлестнули» плотом реку. Вода начинает бурлить, запруженная, она требует выхода, корежит, в «гармонь» сминает плот.

«Ну все!.. — говорит наш капитан. — Сейчас пучки понесет». Быстро сбрасываем свой конец, бежим отжимать от яра «головку»: Терентьев не осиливает, работает впустую… Каким чудом, и до сих пор не пойму, но «головка» подалась, Терентьев вышел на стрежень, и воз мало-помалу ожил, выпрямился, пошел снова. Правда, имел он уже помятый вид, позади плыли три оторвавшихся пучка. Наш капитан не перестает ругаться: «Неужели он не видит, ведь светло еще!.. И капитан-то опытный… Не пойму!..»

Миновав оба Кокиля, мы подходим к Терентьеву, чтобы забрать у него документы на плот и сдать их в Кологривскую сплавную контору. Он с женой стоит в полутемной рубке. Стараются быть спокойными, молча вглядываются в сумеречную даль реки. Но все равно чувствуется — настроение у обоих испорчено: впереди ночь, а вести искалеченный плот еще целых сто километров. Да и впереди кто-то мается на реке вот с таким же аварийным плотом.

Уснул я в носовом кубрике, не раздеваясь. Снились высокие, высокие сосны, вершины их освещены солнцем, и мне было так хорошо, тепло, тихо тут, и дышалось как-то уж очень легко, после грозы будто…

В два часа ночи будят: «Вставай, идет пятьдесят третий с плотом, к Кокилю подходит, тебе попутный». Со сна не могу сообразить, кто на нем, катер вроде знакомый. Д-53… Уже пристали, кричат… Скорее прыгаю на темную палубу. Темно и в рубке. Лица капитана не видно, он в серой с опущенными ушами шапке, голосу нет, сипит:

— Не закрывай дверь. Не надо…

— Что же ты в шапке? — спрашиваю его.

— А я с севера… — говорит он с подковыркой и выходит на борт, явно нервничая.

Один на всем катере — ни помощника капитана, ни матроса.

— Где остальные-то?

— Спят, — снова нехотя просипел он и опять вышел.

Я узнал его: Виноградов Венедикт. Когда-то мы работали с его братом Александром на плавкране, и Венедикт пришвартовывался к нам на ночь — помогал ремонтировать двигатель. Встречались и после. «Не узнает, видно, сейчас». Молчу и я: «Не буду пока признаваться. Интересно, узнает или нет?»

Плывем молча. Опять Кокиль надвигается навстречу, смутно выступает из ночи. Плотнее прижимаюсь к штурманскому столику, чтобы Виноградов свободно мог бегать из рубки на оба борта. Чувствую, что мешаю.

— Чего сипишь, простудился?

— Каждую весну глотку перехватывает…

— А помощник спит?

— Болеет, лежит вторые сутки… Рука пухнет.

Ухожу на палубу: темно, холодно. На хвосте у плота «висит» «тридцатьчетверка». Три огонька на плоту. Значит, два фонаря погасли или утонули вовсе. Куда-то плывем, не узнаю знакомых берегов. Сзади непрестанно «шарят» прожектором, и мы тоже. Чувствую по поведению капитана, что находимся в самом изгибе, на изломе… Он сбросил шапку, выключил все ходовые огни, бортовые даже, чтобы лучше видеть, и все время бегает: на борт — в рубку; на другой борт — к штурвалу… Выскочил, уперся одной ногой в кромку фальшборта и, придерживаясь за крышу рубки, крутит во все стороны головой… Вдруг сдернул с крыши длинный полосатый шест-наметку, кинулся с нею к носу, стал, широко замахиваясь, закидывать ее перед катером в черную воду. Хлопнул шестом о палубу — и снова в рубку. Только слышно, как шуршит, крутится все время штурвал…

Наконец с облегчением вздыхает, крепко отирает рукой лицо, долго держит пальцы на уставших веках.

— Что, прошли, что ли?..

— Вроде пронесло… Сейчас второй поворот проскочим… Ну, тут полегче… Да… экие это мученики на 34-м. Сколько нас за сутки-то пройдет! К каждому выходи…

Миновали Кологрив, теперь вокруг вовсе ни единого огонька. Река стала еще загадочнее, мрачнее. Только сзади маячат огоньки провожающего нас 34-го. Кругом по всему горизонту черным кольцом лес. Самая темнота — перелом ночи. Где-то впереди убегает в эту темноту река, куда-то загибает русло. Как он его видит? Высокий лес по обоим берегам, отражается будто в разлитой смоле. Впечатление такое, словно идем по вершинам елей.

Капитан что-то ищет прожектором, выключил, убежал на палубу. Вернулся — опять ищет… И вдруг совсем сбавил ход.

— Тьфу… мать, не видать!

— Что?

— Река кончилась — вот что! Заблудился! Куда дальше-то?.. Ни-че-го не понимаю…

Почти стоим на месте, приглушенно работает двигатель. И в этой непривычной тишине вырастает из ночи плот, напирает на нас, отжимает куда-то в черные кусты, на песок… Светим по сторонам — везде берег. Судовой ход будто кончился, возле ельника слоится белесая пелена.

— Ну… сейчас еще туман навалится — и все! Капитан есть, реки нет. Вот так! Пятнадцать лет плаваю, не бывало такого.

Работаем чуть-чуть, чтобы не задавило плотом. Все время шарим прожектором.

— А, вон он!.. Сво-лочь…

— Кто?

— Створ, вон на берегу, — прибавляет обороты. — Всю дорогу боялся этого места и все же уперся. Верх. Лужковский остров называется, им загородило… А идти вон на створ надо.

В луче прожектора далеко на черной шубе леса едва-бледнеет белый квадратик — так, с тающий кусочек сахару.

— Сказать кому — насмеются… — все еще дивится капитан на себя, и ко мне: — Спать будешь?

— Вот порассветет.

— Скоро уж, четвертый час. Все… проскочили. Теперь виднеть начнет.

— Ловко прошел, ведь в самую темень.

— Да, удачно. Как в игольное ушко… — говорит он, и я замечаю, что хрипота у него проходит и мне не надо переспрашивать теперь и думать после каждого его ответа.

— А что один? Хоть бы матроса разбудил.

— Зачем?.. Пусть отдыхает! Еще наработается, весна долгая…

Побледнело сразу, начавшийся было туман рассеялся, капитан достал высокий раскладной стул — вместо полотна натянуты ленты старого пожарного шланга, — сел. Голова его иногда валится на штурвал: вторую ночь без сна. Хочу спать и я, уйти бы, но вроде совестно. «Буду хоть разговором поддерживать…»

— А Терентьев чуть не разорвал… Светло еще было, и капитан хороший, обидно.

— Перестарался! Это часто…

Проснулся матрос. Завариваем крепкий чай, пьем прямо в рубке. Река впереди — будто канал, уходит далеко, прямо на юг. Берега высокие от лесу. Сосна, береза, ольха… Лес здесь красив даже голый — настолько густ, и тиха вода, и русло стрелой. Прямоугольник плота как впаян в середину водного зеркала. Слабы стали огоньки фонарей на плоту в дневном свете. Тонкие палочки подфонарников стоят прямо — неоспоримое свидетельство, что плот нигде не «гребанул» берега.

Капитан глушит двигатель, идет выбирать буксиры. Выбрал, спрыгнули мы на плот, и он, пошатываясь, пошел по бревнам, к хвосту плота — снимать на день фонари. Катер, тихий, стоит, прислонился бортом к головке плота. Несет потихоньку и плот, и катер. Матроса опять не видно, ткнулся, наверное, в кубрике, спит: на заре хорошо спится.

«А вдруг катер далеко отойдет от плота!.. А на катере все спят… И навалит и плот, и катер на берег… Или встреча вдруг — появится снизу судно…» На секунду мной овладевает панический страх, катер действительно отошел от плота, и мне туда уже не запрыгнуть…

Подошел капитан, поставил сзади фонари (все пять!), сел на бруствер[3] рядом. Катер опять потихоньку подносит.

— На берег не навалит?

— Нет, здесь участок прямой. Долго. С русла никуда не уйдем, середкой так и пойдем. Это — не Кокиль.

— Как по лоции это место?

— А никак. «Чайное плесо» мужики звали. С исстари это. А Кокиль — «табашное»: курить, нервничать, значит. А здесь чай пей, отдыхай.

Тепло, тихо. Туман еще прячется по кустам у воды, а по высоким вершинам сосен уж мазнуло желтой полосой солнце, с обеих сторон несутся ранние птичьи пересвисты. Где-то воркует тетерев… Все птицы празднуют весну, и это очень понятно нам: мы тоже празднуем — с первым лучом солнца празднуем свою победу над Кокилем. И место для этого как раз подходящее. «Чайное плесо…»

Мы сидим на самой головке плота, на бруствере, к которому прислонены пять закоптелых потушенных фонарей. Капитан уронил кудрявую голову на черные от масла руки, знает, что встречных катеров быть не должно: местные все вверху, идут только вниз, с плотами, а первые суда из Волги где-то еще далеко, километров за сто пятьдесят — двести. Он догадывается: эти десять минут и будут его единственным отдыхом за весь приплав плота, пока не поставит он его на ставеж у Мантуровского фанерного завода.

Я не шевелюсь, нельзя его будить, да и утро так чисто, так наивно-простодушны простенькие голоса пичуг, и воздух — хоть пей его, и от всего этого нет тяжести (даже после бессонной ночи) ни в голове, ни на душе.

Хлыст бруствера, на котором мы сидим, тянется поперек плота от борта до борта. Я знаю, что ширина плота двадцать восемь метров, и силюсь представить, как стоила эта сосна в лесу… Значит, высилась она там метра на тридцать два, не меньше. Увидеть бы такое!.. Может, глухарь на ней токовал еще прошлой весной, тоже древняя царственная птица, под стать дереву. И вот оно тут, прошло Кокиль, и на нем сидит маленький небритый капитан в залоснившемся кителе, подпер грязным кулаком безвольную голову. Спит.

«Как в игольное ушко проскочил», — вспоминаю его слова и лицо его опять вижу перед собой, глаза, широко и глубоко поставленные. Штурманские глаза, с хитрой искоркой, которая не гаснет даже в усталости. Пытаюсь вспомнить, как он ругался, но вместо этого вижу ночь, огоньки фонарей на изогнутом плоту и его самого, шныряющего через рубку с борта на борт.

Наконец берем фонари, переходим на катер. Днем рубка стала как будто просторнее. На столике под серой шапкой его лежит толстая замасленная папка — документы на плот. Смотрю кое-что: «длина плота — 240 м, осадка — 1,8 м, объем 4357 куб. м, пучков — 277 шт. Ответственный за приплав — Виноградов Венедикт Дмитриевич».

А на стене рубки в рамке под стеклом листок — «Судовая роль» называется. Там уж о всей команде сказано. Проставлен номер диплома капитана и год рождения — 1926. Район плавания — р. Унжа и р. Волга от Костромы до Горького. Механик (он же помощник капитана) — Лучков Александр (это тот, что болеет). Матрос — Лоскунин Анатолий… Вот и вся команда.

— Ты извини, что вчера накричал на тебя… Сам видел, как пролезали: тут самого себя облаешь не раз, — не отрывая взгляда от реки, говорит Виноградов.

— Ну что ты!.. Я ж понимаю, не первый день на реке.

— Это да-а… — улыбается он, — и не надоела тебе еще эта Унжа?.. Опять по катерам мотаешься.

— Значит, узнал ты меня?.. А вчера виду не подал.

— А то нет! Не узнал… Но ведь в Кокилях-то не обнимаются.

Часа через полтора Виноградов встал со стула, начал насвистывать и приплясывать за штурвалом. Сменщику его Лучкову стало еще хуже. Он лежит, не владеет правой рукой: штурвал держать не сможет. Наверное, в Мантурове ему придется сойти на берег, в больницу. И Виноградов насвистывает, борется со сном.

«В полночь будем в Мантурове. Он сдаст плот, поспит часа три-четыре, пока темно, и снова побежит за плотом…» — думаю я под ровное хлопотание дизеля и не замечаю, как глаза мои медленно смежает усталость.

Унжа так много сплавила на себе леса, что, говорят, дно у нее теперь сплошь деревянное. Сколько никем не измеренного труда, сил и жизней вложено в эту реку. Старожилы еще и сейчас помнят первые унженские плоты: каждый по пять целен[4] (метров сорок в длину), сплоченные и учаленные не проволокой и стальными тросами, как теперь, а еловыми вицами да деревянными канатами. Канаты эти надо тоже было сначала изготовить. Ранней весной или осенью рубили черемуховые вицы, распаривали их в бане, затем перекручивали для мягкости на вертале, плели веревки длиной во весь будущий плот… А уж после на деревянных самодельных станках скручивали из них жесткий и толстый, как полено, канат. Все лето лежал этот свитый в бухту канат в реке или озере, чтобы не пересох от жары. И только зимой взваливали его на сани, везли на плотбище, где и пускали в дело.

До глубокой осени затягивался унженский сплав. Лед появлялся на реке прозрачный и тонкий, самый первый, который зовут здесь «чирок», бревна и канаты обмерзали, скрипели в излучинах и на перекатах. Плыли не в одиночку, а караваном, плотов по пять зараз, по двое на плоту. С передним плотом шел опытный плотогон, хорошо знавший реку, следил и за задними, не велел растягиваться. «Держись луговой! — слышалось в ночи. — Держись горной!.. Одерживай!» Но если все-таки кто-то терпел аварию, с каждого плота выезжали на специально приготовленных для этого случая плотиках-кобылках на помощь.

В сильный ветер, чтобы не разорвать плоты и не растерять лес по реке, выезжали с орачо́м[5] на берег, пахали этим орачом песок и луговину — останавливали плот, зачаливались, ожидали затишья.

Потом на реке появились беля́ны[6], гуся́ны[7], и со́ймы. На соймах уходили вплоть до Астрахани. Отправившись ранней весной, только к сенокосу едва успевали вернуться домой: плыли тише течения. Соймы — самые большие плоты, уходившие из Унжи самосплавом. На них и жилье было внушительное — настоящий рубленый дом с окнами и крышей конем, и мостик ходовой был, как на судне, потому что вел сойму лоцман, а остальные 15—20 человек ему беспрекословно подчинялись. Управлялась сойма вручную, через ворот, щитами и лотами.

Хорошим сплавщиком, как хорошим моряком, или, скажем, геологом, нельзя стать сразу. Тут нужны годы, а более того — среда, окружающая сызмала. Признаться, не так уж часто случается плыть сплавщику через реку на двух несвязанных бревнах, однако уметь должен. Бывают удальцы, и на одном стоя переправляются.

Но одна ли тут удаль? Скорее всего навык, с детства полученный. И по сей день дети сплавщиков, как и сами они когда-то, босиком бегают по бревнам с берега на берег, окуней удят в шалманах, реку переплывают на спор по семь-восемь раз кряду… А в четырнадцать — пятнадцать лет уж идут работать — катать участки. В летнюю жару, когда войдет река в меженный уровень, много на ее пологих песках обсыхает лесу. И надо его разобрать, по бревнышку скатать в воду. Целый день по раскаленному сыпучему песку катят и катят сплавщики бревна в реку. Труд этот и по сей день нельзя облегчить никакой техникой.

В 1913 году по Унже ходил всего один катер «Мельник», носивший позднее имя «Главлес». Отработал он на сплавной Унже более полувека. Никто уж не помнит теперь первого капитана этого катера, а последний — Аристов Алексей Михайлович — и сейчас плавает по Унже.

В Унженской сплавной конторе сосредоточен нынче почти весь сплавной флот реки. А потребность в нем, да и возможности, появились особенно после пуска Горьковской ГЭС.

Сейчас эта сплавная контора имеет около полусотни катеров, два сухогрузных теплохода, пассажирский теплоход для перевозки рабочих, множество плавучих погрузо-разгрузочных кранов самых различных марок: «Ганц», «Астраханец», «Рижский»… Козловый кран для быстрой загрузки барж лесом, плавучие самоходные ОСЛ (озерные сплоточные лебедки), гидроперегружатель, множество брандвахт, барж.

В затоне поселка Дорогиня первоклассные ремонтные мастерские, где двигатели проходят далее капитальный ремонт. Сколько стационарных лебедок работает на запанях, ускорителей для плывущего леса, новейших сплоточных машин с гидравлическим управлением!.. Рейд генеральной запани горит летними ночами, как большой город, — не одна тысяча людей работает здесь круглые сутки в разгар молевого сплава. И сутками до глубокой осени плывут и плывут от запани плоты.

А первый плот с Унжи уходит ранней весной. Сразу, лишь вскроется река.

Как памятно это время! Время моей работы механиком в дорогинском затоне. С каким нетерпением ждали мы все начала навигации! Поселок готовился к ней будто к празднику. Накануне в чисто прибранном клубе устраивали собрание: подводили итоги зимнего ремонта, говорили о предстоящей воде, винтах, перекатах… Вспоминали случаи из прошлых весновок, выступали старики, молодые… Однако вспоминай, не вспоминай — одинаковых весен не бывает.

Нынешняя весна началась тоже необычно: слишком рано.

К ледоходу я оказался в родном дорогинском затоне. Через два дня был уже вот в Кокиле, теперь плыл с Виноградовым вниз, а мне надо было в самые верховья, чтобы потом пройти с плотами по всей Унже. Раньше, когда я работал в низовой конторе, я видел в основном жизнь гензапани — в устье. И судил обо всем сплаве, конечно, со своей профессиональной точки зрения, как средней руки механик. Что делалось в верховьях, как, представлял смутно. Особенно — в давние времена. Да и кто знал, к примеру, что делали катера на весновке лет двадцать — двадцать пять назад, если уходили они одни, без диспетчера, без капитана-наставника. Где работали, у кого, сколько времени?.. Все это было покрыто дымкой речной романтики. Нынче я решил твердо: забраться в верховья, посмотреть все самому.

Я опять оглядываюсь назад, на огромные хлысты бруствера — и меня неудержимо тянет туда, где формируют плоты, где река сжата с обеих сторон вот такими лесами. «Какая там сейчас горячка! Окутываются дымом катера, прыгают по бревнам сплавщики, ревут, залезая гусеницами в мутную воду, трактора… Там не знают покоя ни днем, ни ночью — там делают плоты. Вот эти самые, которые с великим риском ведут капитаны через все перекаты, проносы, Кокили…»

Только к полудню показался первый встречный катер. Мы помахали возле своего борта белым флажком-отмашкой — встречный сбавил ход.

Я перешагнул леера, ступил на новую палубу — и так отправился в Вигу.

Шел уже четвертый день навигации — шестнадцатое апреля. На катере из пассажиров я был один. Лесные берега бесконечно менялись и все-таки были бесконечно однообразны… Плыть же мне предстояло еще долго: лишь к ночи мечтал я добраться до места.

Удивительно затягивает река, когда поднимаешься к ее истоку. Становишься как-то мягко-спокоен: непрестанное движение воды и лесов навстречу завораживает, заманивает вглубь. Всю дорогу только вода и лес. Иного мира давно уже с тобой нет, и память неохотно возвращается туда… Встретится изредка на берегу крохотный домик у самой воды. Пристанешь, зайдешь в него, а там по ослизлому замшелому желобу бежит ключ-вода. Наберешь ведра, прислушиваясь к воркованью ручейка, выйдешь, оглядишься кругом. Старик, как привидение, стоит над тобой, там, на самом верху горы. Старик-лесовик. У него борода широкая, сивая. И весь он какой-то приземистый, сизый — не нынешний. Глядит непонятно куда: на тебя ли, на леса ли за реку. О чем он думает, чем живет? Может, сын у него работает на сплаве или внуки… Крикнуть бы ему, спросить, но ведь не ответит. Наверняка нет: и так все понятно — вот река, сплав на реке. Значит, беги скорее туда, куда тебя направили люди, исполняй свой долг. А зачем пустословить, тут даже сама природа молчалива и сосредоточенна в своем извечном деле. Значит, и люди; значит, и ты будь таким.

Плывешь дальше.

Изредка шли нам навстречу плоты, буксируемые катерами.

— Это все из Понги ведут, — определял капитан.

— А из Виги? — интересовался я.

— Из Виги пока не видно. Вигский плот сразу узнаешь…

По чему «вигский плот сразу узнаешь» — это мне пока было не ясно. Узнал потом, на Виге.

Еще в Дорогине, когда караван выходил из затона, я решил вести дневник. Но сделал всего одну запись. Теперь у меня было время продолжить. Я спустился в кубрик, достал тетрадь, нашел ту первую запись:

«13-е апреля. Затон Дорогиня. Пасмурно, тяжело светает. Зябко. На берегу полно людей, все спешат: несут спасательные круги из малярки, двое волокут по песку винт, кто-то побежал домой… Из поселка все тянутся сгорбленные фигуры, несут на спинах тяжелые рюкзаки.

Возле причальной стенки, наверное, вся полсотня голубых катеров: нынче голубая краска. Двадцать катеров вчера вечером взяли полную кладку солярки и масла, сигнальные ракеты, запасные винты, погрузили троса и волокуши для плотов, продовольствие, питьевую воду… Сейчас им выходить. Ухожу с ними и я.

Возле караванки, маленькой бревенчатой будочки на песке, мерзнет, ожидая торжественного момента, школьный духовой оркестр.

Учительницы — тут же. Рядом с ними, на самом высоком месте, руководство транспортного участка: механики, мастера, технорук и с мегафоном на груди начальник участка Виталий Блохин.

Семь часов. Уже светло. Катера осторожно отходят от причальной стенки и, расталкивая льдины, выстраиваются по затону в кильватер. На головном судне диспетчер Галина Лапина, на замыкающем капитан-наставник Виктор Семенов. Наш катер второй за головным. Начинается последняя поверка. Блохин через мегафон запрашивает каждое судно… Он на память знает каждого капитана и матроса. И Унжу знает. Как капитан исходил ее всю лет 10 назад сам. Все перекаты, проносы, заводи — все помнит.

Пора… Ребятишки вразнобой, но с большим подъемом рванули «Варяга». Катера завыли, вода забурлила, и мы тронулись. С берега махали прощально, пока мы не обогнули речной мыс. Вывернувшись на стрежень, караван начал набирать настоящую скорость.

Подуло весенним холодом, загнало меня в кубрик. В кубрике еще не прибрано. Влажно, пахнет непросохшей краской и соляркой. Сапоги, фуфайки и форменный китель — все валяется в одной куче на диване. На другом диване стопа простыней и продукты в двух наволочках: хлеб, консервы, чай, папиросы. Все наполовину высыпалось из наволочки к валику дивана. Команда наверху: в рубке. Катер дрожит мелкой дрожью, иногда начинает тонко вызванивать печная дверка и так же неожиданно стихает.

Идем час. Встречного льда пока нет. Катера жмут на обгон, затонский порядок давно нарушился. Три катера, которые придут в Мантурово первыми, получают премию. Такова традиция. 150-километровый прогон — первое испытание катерам после зимнего ремонта, многое зависит и от умения капитана. У них, капитанов, свое на уме: кто первым придет в Мантурово, тот и плот первым поведет. А за весенние плоты платят хорошо.

10 утра. Проходим Доманское озеро. Серой громадой темнеет в голом дубняке длинный приземистый барак. Вспоминаю, лет 15 назад весновал здесь с бригадой Николая Морозкова, жил в этом бараке. За 12 дней сплотили девять плотов. Был здесь и в позапрошлом году вместе с мастером Максимовым. Сторож в бараке все тот же, крупный старик. При нас жаловался, ругался, что не дают ему лесу на баню. А баня нужна: они живут тут с женой круглый год. Каждой зимой он заготавливает по нескольку сотен шестов для сплавной конторы. Угощал нас бражкой, в дорогу дал щуку. Просил помочь выхлопотать лесу. Я не придал тогда значения его обиде, ворчливости, а все оказалось очень серьезно. После уж узнал я, что он старый сплавщик, сорок лет отработал в сплавной конторе, был главным инженером, но погубило образование (точнее — отсутствие его). Практик. Выйдя на пенсию, стал сторожить. Тогда и приехал на должность главного совсем молодой — после академии — инженер, к тому же заядлый рыбак.

Сначала они подружились со стариком. Молодой инженер часто приезжал к сторожу. Спрашивал по работе, рыбачили вместе. Рыбу старик ловил на удивление всегда удачно, и молодого постепенно начало заедать это. Пришло время — разругались по-настоящему. А когда старик попросил себе лесу на баню, тогда главный и решил показать ему свою силу. Но старик тоже не сдавался, бился за свою правду: писал, хлопотал… Главный же, как бы в шутку, пугал его рыбинспектором, обещал уволить из сторожей… В общем, сживал.

Этой зимой написал мне Максимов письмо, и я узнал, что сторож сошел с ума. Три дня, страшно матерясь, он искал свои рукавицы, перерыл все на чердаке, разобрал там по кирпичу боров, потом спустился в избу и стал ломать печь. Жена все поняла — побежала в деревню… «Увезли его в больницу, и он там умер», — заканчивал свое письмо Максимов».

Я оторвался от дневника, задумался: «Везде жизнь непроста… Но неужели вот здесь, где вся она проходит в этой неуютной, тяжелой работе, в борьбе с рекой, плотами, в постоянной спешке, неужели еще и здесь остается место для такой вот мелочной и жестокой мести?..» Тяжело мне как-то стало в подрагивающем пустом кубрике: будто и мы с Максимовым были виноваты в этой стариковой смерти. Живо представил я снова, как три дня назад шел наш караван мимо того барака. Пусто было на берегу, никто не стоял у крыльца, только сидела у воды черная собака, глядела нам вслед, и понял я, что сторож теперь уже другой и собака другая: у старика была пегая.

Я снова начал читать дневник: «Идем четвертый час. Бинокль переходит из рук в руки, все удивлены: куда подевался лед. Нынче он тронулся на десять дней раньше обычного срока…»

На этом дневник кончался, потому что пришел наш караван в старинный город Макарьев. Собрались мы всей гурьбой в контору, чтобы узнать, свободно ли русло выше Макарьева…

А из Макарьева караван ушел без меня. Поэтому до Мантурова я добирался машиной, чтобы встретить свой катер там.

Мантуровский сумеречный берег был тих и пустынен. Я сидел возле склада, избочившегося к воде. Пенилась, приплескивала мутная река, подмывала яр, и песок сонно оползал в реку. Вода прибывала, но слабо. Густел, наливался темнотой лес на другом берегу. Там уже совсем была ночь, невозмутимый покой.

Но в сплавной конторе, что повыше склада, на горе, широкие окна ярко светились. Здесь, как на финише, с нетерпением ждали караван, знакомых капитанов, диспетчера Галину Лапину… И, как на финише, гадали, кто же придет первым. Обычно приходил Виталий Терентьев на своем Д-51. К этому уже привыкли. Если, бывало, и уступал он кому, то ниже третьего места сам не спускался.

Кто же нынче?..

И вот издали загудел затонский первенец. Долго, победно выл он сиреной. Уверенно заваливаясь на левый борт, нарисовал широкую дугу на потемневшей реке и с полного хода ткнулся голубым носом в обрывистый берег у склада: знакомый причал, нечего здесь опасаться.

Нет, не Терентьев это был, а Артемьев на Д-42. Терентьев пришел вторым, а третьим оказался Виноградов на Д-53.

К полуночи подвалили все, и берег смутно заголубел от свежей краски бортов. Не было ни шума, ни оживления на катерах. Быстро, по-деловому походили по палубам, закрыли люки машинных отделений, плотнее захлопнули двери рубок, и вскоре один за другим кружочки иллюминаторов погасли: завтра чуть свет снова в рейс.

Тишина. Спущены флаги, приглушены двигатели. Только на мачтах недремлюще светят огоньки клотиков. Шумит в темноте река, набираясь силы, ручьи позванивают, стекая с яра, — весна движется рекой, пробивается вместе с катерами в лесистые, еще заснеженные верховья.

Утих, попритушил огни и город. И от этого ярче горят два окошечка в сплавной конторе. Здесь, пока капитаны спят, будут решать, кому из них на каком плотбище работать весну: кто будет буксировать плоты, откуда; кто останется на вспомогательных работах… До конца весеннего сплава пробудет здесь диспетчер Галина Лапина. Этой ночью она вместе с главным инженером Мантуровской конторы и местным диспетчером распределит весь флот. Вспомнят они, кто и где из капитанов работал в прошлые весны, кому какое плотбище и какой участок реки лучше всего знакомы… 35 лет на сплавной Унже Галина Лапина. Ей все давно знакомо до мелочей: и река, и люди, и дело. Она здесь и останется за старшего по флоту. А главный инженер уйдет завтра вместе с катерами на всю весну к верховным плотбищам: завтра начнется сплав.

Удивительно пробуждаются лесные реки! Пусть река бежит из лесов к югу, пусть уносит свои воды в тепло, но ледоход на ней начинается с севера. С верховий. С самого потаенного в дремучей лесной тиши подснежного ручейка.

Сугробы еще по чащобам метровой глубины, еще морозы прижимисты по ночам — а уже ледоход! Скопившаяся прозрачно-зеленая снежница волной накатывается на иссушенный морозами лед, подмывает его, отдирает вместе с землей и травами от берегов, взламывает и мнет, увлекает вниз…

С победным ледяным звоном ревет в промерзлых крутоярах отчаянная речушка, лижет обнаженные корни сосен, гнет в одну сторону затопленные кусты. Все! — не устоять теперь и большой реке. Ледоход!

Скоро и величаво буйное шествие льда мимо притихших лесов. Взыгравшая на воле вода пенится, как на дрожжах лезет из берегов, устремляется в снеговые ложбины, выкатывается на поймы — все хочет заполнить собой, все утащить вниз. Вместе со льдом и разным лесным хламом она стапливает в поймах, снимает с суха пучки, плоты зимней сплотки, боны…

Вот тут и начинается весновка! И раньше всего на малых, верховых, реках. Бригады сплавщиков уходят на эти реки к своим отдаленным плотбищам еще по зимнику. Добираются автобусами, поездами… А по лесному бездорожью многие версты одолевают пешком. Идут лишь в ранние утренние часы, пока морозец, пока дорогу не развезло. Уставшие приходят они в свои старки и заводи. В знакомых по прошлым весновкам бараках уж протоплены печи, вымыты полы, заправлены койки. Ошкурены заготовленные с зимы шесты для багров, завезен такелаж, продукты… Все здесь готово к их приходу.

Так должно было быть и на Виге. Из Мантурова ушли туда прямым ходом два катера. Наш катер пробирался третьим.

Чем дальше, тем у́же, безлюднее становится река: кусты подходят к самой воде; оба берега — ровная покатая луговина, а течение уже журчит и как будто скатывается с пологих луговин к нашему катеру. Одни мы шумим тут на всю реку.

Наконец клином вдается в самую сердцевину реки лес. На самом мысу несколько деревьев срублено, стоит красная веха — судовой знак. Вот тут и кончилась Унжа! Почти на четыреста километров забралась она в леса от Волги, Ивановскую и Костромскую области прорезала. Здесь уж Вологодская. Направо теперь будет Малая Унжа, а налево — сама Вига.

И сразу же на Виге плоты. Зачаленные за деревья, они стоят возле обоих берегов, загородив нам путь. Течением отнесло их на середину реки, вода за ними завивается воронками… Это и есть одно из самых дальних по унженскому бассейну плотбищ. Потемневший сарай у самой воды, оттуда скипидарно пахнет смолой. Значит, тут такелажка — хранятся троса, цепи-волокуши, проволока и секционки — все, чем учаливаются и крепятся плоты.

Воздух здесь тонок и как-то особенно чуток. От берега ведут в глубь леса жиденькие жердяные мостки с перилами. Они высоки, и внизу сухо: вода мала нынче, а обычно все тут заливает, и вода доходит, говорят, вон до баньки. В сумерках тяжелой усталой походкой уходят с реки по этим мосткам сплавщики, бросают багры к углу барака и идут в столовую, а потом спать.

В темноте белеют стволы берез, как-то особенно поспешно тарахтит в этом березняке передвижная электростанция в вагончике. Идешь мимо нее дальше, на освещенные окна за путаницей ветвей, и оказываешься на поляне, со всех сторон окруженной ночным лесом. Разузнавать, что и где, некогда, идешь в первый же барак, спать, потому что в одиннадцать часов движок глушат, и сразу глубокая ночь выходит на поляну из леса. И воцаряется первобытная тишина, томительная, протяжная, и всю ночь чудится, будто бы таинственные шорохи и всхлипы просачиваются из леса сквозь бревенчатые стены… Когда переломится ночь, в болотине за поляной начинает токовать глухарь; в тихую погоду, если выйти из барака до свету, его можно услышать.

А в пять часов уже совсем светло, леса наполнены птичьим звоном, и сплавщики все на ногах. Еще не отойдя как следует ото сна, они идут в столовую, но всем сразу там делать нечего. Поэтому многие сидят на ступеньках, курят, откашливаются. Кто-нибудь начинает пересаживать багор, с переливом звенит тонкая сталь топора. Рыжий сплавщик, парнишка, подманивает молодого барана, берет его за рога и начинает бороться. Хозяин овец каждое утро ругает парнишку, но каждое утро все повторяется снова, и баран все охотнее принимает вызов, видимо, и ему нравится эта зарядка…

В столовой один стол, дощатый, длинный, от стены до стены. Три совсем молодых девчонки — практикантки из Судайского училища — с трех часов ночи при керосинке начинают готовить. Сами таскают дрова, воду из колодца: сплавщики так «урабатываются», что забывают помочь им. И они жалуются: «Прокорми-ка целую сотню здоровых мужиков, четыре сплавных бригады!» В комнатушке, где живут практикантки, размещается и медпункт, но сюда редко кто заходит. На весновке болеть некогда, разве палец кто поранит тросом и забежит мимоходом. Медсестра Шура встает вместе со столовскими девчонками и хлопочет с ними у кухонных котлов почти круглые сутки.

Когда-то здесь был поселок. Анфиново назывался. Двенадцать домов было. А теперь только три барака: в двух живут рабочие, а в одном — маленьком — служащие: тут и бухгалтерия, и кабинет главного инженера (телефон стоит), и общая спальная. Кроме столовой, есть еще магазинчик, пекарня, да банька поодаль — к реке, в лесу спряталась. Когда сплав затягивается, ее топят, парятся. Тут и колодчик рядом — сруб под крышей коньком — тоже как маленький домик. Вот и все строения, «службы».

Сплав на Виге — с весны и до осени. Особенно большой сплав — летний, молевой. Малая эта речушка дает одну треть молевой древесины Унжи: примерно шестьсот тысяч кубометров. Ну, весной не так чтобы много: всего пятнадцать тысяч планировалось за эту весну, всего пять плотов.

Невелик вигский сплав, но сложен. Называется — дистанционно-патрульным, или пучковый сплав вольницей, потому что пучки приплывают на запань издалека. Самый верхний пуск их почти на семидесятом километре от запани, и весь этот путь они идут самосплавом, вольницей, значит. Четыре катера выше запани постоянно дежурят, помогают пучкам спускаться вниз. На сплотке заняты четыре бригады. Работают они от темна до темна, потому что весенний паводок в верховье краток. Неделю, от силы полторы длится здесь вся весновка.

В тресте «Костромалесосплав» считают, что держится вигский сплав бригадой Назарова, а из руководства — старшим инженером лесосплава Жуковым. И это действительно так. Вячеслав Жуков с отличием окончил Костромской лесомеханический техникум, отслужил на флоте, теперь шестой год работает на Виге. И сплавщики здесь опытные, всю жизнь на Виге. Весной к ним на помощь приезжают три бригады сезонников. Но основную работу ведут назаровцы. Они и весной на самых ответственных участках. По два, по три человека из бригады Назарова есть в каждом звене, по всей реке. Давно они работают на своей Виге. Вся жизнь у них тут. Сам Анатолий Назаров вот уже восемнадцать лет бригадирит.

Хоть и далеко сплавщики друг от друга, на десятки километров по всей Виге, а работа каждого видна. Одни пучки пускают, другие дежурят на катерах по реке — контролируют приплыв пучков — остальные работают в устье на сплотке.

До восхода солнца начинается сплавной день. От столовой расходятся сплавщики в разные стороны леса: одни идут вверх реки, другие к устью, Жуков уходит к верхней перетяге, главный инженер Перовский — возле такелажки…

И каждое утро у всех — у инженеров, мастеров и рабочих — два первых основных вопроса: «Как вода? Как погода?» Отметки о горизонтах воды приходят с водомерных постов на плотбища по нескольку раз в сутки. Надо знать, какая вода внизу по реке и какая вверху, чтобы предугадать на завтра свою воду и верно спланировать работу. А погода часто вносит существенные поправки в планы людей: морозы могут совсем «высушить» и так малую воду, дожди — прибавить ее с излишком. Поэтому при хорошей воде здесь дорожат каждым часом. Пока инженеры и мастера осматривают, что «наделала» за ночь река, пока перекуривают рабочие на плотах, а другие упорядочивают пучки, подошедшие за ночь к перетяге, молчит полевой телефон. Только дрозды насвистывают, с весенним возбуждением кочуя по вершинам елей. Река, будто стекло, тихо переливается, отражая застывшие берега. Вот дымы потянулись вверх в разных местах — значит, кто-то уже сидит у телефонов, подбодряет вчерашний костерок. Где дым — там и телефон. Вот тут-то и раздается звонок Жукова с верхней перетяги: «Ну, как у вас? На запани, на плотах готовы?.. Пускаю!» И по его команде из-под перетяги выпускают несколько пучков. На запани их поджидают рабочие с баграми, провожают дальше, а когда пучок поравняется с плотом, наперерез ему стремительно выезжают на легкой лодочке-долбленке «хватали». Поймав пучок, они захлестывают его тросом — шлагуют, учаливают. Вот так по пучочку и наращивают одновременно все пять плотов. Весь день, без перерывов от темна до темна. Дождь ли пойдет, снег ли — с плота никто не уходит. В длинных резиновых сапогах, в грубых брезентовых куртках, заляпанных тросовой смазкой, сплавщики все обветрели, брови и ресницы у них белесые — повыгорали на солнце, руки потрескались от холодной воды и ветра… По триста пучков надо поймать и учалить в каждый плот. На стрежне, на быстрине, всегда в спешке… Работали бы и ночью, если б видно было, но в конце апреля ночи стоят темные, безлунные. Только слышно, как журчит в голом бесприютном лесу разыгравшаяся вода.

Почти каждое утро встречал я возле такелажки Александра Михайлова — инженера из производственного отдела треста. Высокий, в очках и длинных сплавщицких сапогах, он чуть ли не каждый день собирался поводить меня по диким овражистым берегам Виги, без конца пытался убедить меня, насколько красива и необычна Вига, как ответствен сплав на ней и как хорошо знают дело назаровцы… А я не возражал ему, не спорил, и, может, поэтому ему все казалось, что я недостаточно понимаю всю важность и трудность вигского сплава, не могу разом постичь речную и лесную красоту… Нет, в его словах не было какого-то расчета, говорил он, конечно, от чистого сердца, по естественной потребности души.

Однажды мы пошли с ним к запани, потом к верхней перетяге. Костерок там горел у воды. Черноватый молодой человек сушил над огнем сапоги. Сидел он прямо на луговине, сунув одну ногу в голицу, другую — в мокрой штанине — держал над огнем. Рядом на прошлогодней поникшей траве стоял коричневый полевой телефон.

Это и был старший инженер Жуков. Закурили мы у костра. Жуков крикнул на реку: «Давайте еще пучочек…» — и тоже прикурил от головешки. Маленький пучок тихо проплыл мимо нас, скрылся за поворотом, ушел к запани. А рабочие сидели, ждали следующей команды.

Сверху изредка приплывали к ним новые пучки, натягивали и без того тугой трос, перегородивший реку. По-детски как-то была организована работа. По крайней мере так показалось мне.

— Ну-у… у вас золотой сплав, — сказал я, — скоро ли так, по пучочку.

— Да, золотой, — невозмутимо ответил Жуков, надевая голицу на другую ногу. — А пучки-то серебряные, — и он улыбнулся, — фанерная береза! Думали, думали — другого способа не придумали… Ее только так и только сейчас и сплавлять. Летом молем не пустишь — утонет, железной дорогой тоже не повезешь — рассохнется. И на другой год оставить нельзя: береза требует специального хранения. Вот таким «макаром» быстрее всего и выходит. Глядеть — пучок маленький, а он почти весь в воде! Чтобы совсем не утонул, в него хвойнику (сосны, елки) добавляем.

— Главным инженером ставили, — кивнул Михайлов назад, когда мы отошли от костра, — отказался…

— Почему?

— Рабочие его очень любят, а он тоже не хочет уходить от них. Ну, а уж когда главным — с рабочими контакт не тот… Да он и так тут как главный. Все на нем держится. С Вигой нам повезло, за нее мы спокойны… — И он снова начал расхваливать бригаду Назарова, самого бригадира, и все с неподдельным восторгом. А я слушал я все дивился: «Как же Михайлов, кабинетный трестовский работник, так сумел полюбить и реку, и людей этих — весь этот глухой угол?»

Особенные здесь плоты. Нет у них ни оплотника, ни брустверов, — весь плот опутан тросами. Глядишь издалека — напутаны эти троса по белым телам берез, как черные нитки. Главное — продольное крепление плота — тоже толстый трос — лежень. И сплотка называется лежневой.

Унженские капитаны эти плоты любят: «И крепки, и в кривулях как змеи изгибаются». Так и должно быть, потому что вести их через всю Унжу, через многие перекаты, проносы, ночами…

Нет, не легка эта служба — водить тяжелые в четверть километра плоты по извилистым, узким и стремительным лесным речушкам, тянуть их без судоходных огней, в сплошную темень, туман, когда рядом ничего не видно и нельзя остановиться, потому что напирает течение. А весенние плоты не имеют ни якорей, ни плотовщиков, да и стоять некогда… И никогда не узнаешь, что тебя ожидает в пути: зажмет ли где катер плотом или — еще хуже — выкинет на берег. А может и ко дну пойти судно!.. И придется несчастной команде берегом, налегке возвращаться в родной затон. Нет большего позора!

Но бывало ведь и такое…

Пусто и тихо днем в бараке. Один лишь Яков Степанович Князев сидит в конторке. Оторвется от бумаг и ходит меж заправленных по-солдатски коек, разминается. Остановится у окна, заглядится на овец на поляне, задумается и стоит, пока не зазвенит телефон… А потом снова сидит щелкает счетами. «Э-хе-хе-е…» — вздохнет иногда и опять осторожными шажками идет к окну.

Вечерами, когда все возвратятся с реки, он первым укладывается спать, очки, газета рядом — на стуле. Вокруг спорят, разбирают прошедший день, а он молчит. А чего ему спорить: он тут старше всех, всякое повидал… Бухгалтер он. Шестнадцать лет в сплавной конторе и всегда с десятого апреля уже здесь. Нынче последнюю весну, последние шесть месяцев дорабатывает. На пенсию собрался. Шестьдесят исполнилось. Постоянная его работа в Вигской сплавной конторе — заместитель главного бухгалтера. А здесь он по веснам.

Могу себе представить сплавщика молодого и средних лет. Знаю, все живут рекой, всех радует удачный сплав, весны каждый ждет, как новой жизни… Но вот человека, который по весне прощался бы с рекой, с делом своим — не представляю. Наверное, есть у него на душе что-то такое, что неведомо нам. Заговорил как-то я с Яковом Степановичем, намекнул об этом, но он только хмыкнул и ответил всего: «Привык». Попробуй поговори тут. Да и стоит ли? У каждого свой разговор с рекой, своя жизнь.

С уходом весеннего паводка разъезжаются с Виги сплавные бригады. Остаются только назаровцы. Они закрывают на Виге четыре запани и звеньями по пять-шесть человек расходятся по всей Виге: начинается сплав молевой. Все лето живут они на пикетах — в избушках и землянках по берегам. Тут уж ни столовой, ни бани нет…

В июньскую жару и без того слабенькая река мелеет, и, чтобы поддержать сплавной уровень, приходится сплавщикам строить на речке даже самодельные плотины.

Только к осени, когда уйдет с Виги весь лес, наступает у них долгожданная передышка. Тут разъезжаются они по домам и живут наконец с семьями.

И не только на Виге наступает это зимнее сплавное затишье. По всей Унже так. Однако без дела никто не сидит: многие уезжают на зимнюю заготовку леса, другие идут учиться. При впадении Унжи в Волгу стоит старинный город Юрьевец. Здесь есть Лесотехническая школа всесоюзного значения. Зимой она и начинает свой учебный год. Многие унженские капитаны, механики, машинисты, мастера учились и учатся в ней без отрыва от главного своего дела — сплава. По зимам.

А ближе к весне они вновь стекаются к своим конторам. Назаровцы приходят на свою Вигу. Начинают подготовку к новому сплавному сезону: вяжут пучки, рубят подматочники для весенних плотов, завозят такелаж — опять готовятся к весне. И живут опять в своем бараке на поляне. Теперь уж одни, без сезонников. Но здесь они всегда спокойны за свое житье-бытье: здесь у них есть хозяин, да такой, которого знают не только на Виге, а и по всей Унже.

Девчонки из столовой-называют Русова Александра Григорьевича «комендантом города», а капитаны и механики с катеров «Сашкой-разбойником». Любя, конечно, зовут так, да еще потому, что, знают — не обидчив он. Живет Русов в устье Виги уже двенадцатый год, и один, как бы шутя, правит своим «городом». Каждую весну он покоя не дает никому во все время суток, кроме глухой ночи. И сам его не знает. Ежедневно с самого раннего утра он — тщательно и чисто выбритый — носится по поляне в белой курточке и свежестиранном поварском колпаке. То в магазин, то в пекарню, потом в контору, а там и на берег… Бежит и все время кричит — громко и всем одинаково: столовским девчонкам, черной собаке Чайке, главному инженеру и рыжей своей лошади:

— Девки, гречку повучать! Живо в магазин… Чайка, мовчать! На место! Борис Витальич, к телефону: звонок охрип! Бегом, едрена корень!.. Забыв, как в солдатах служив?.. Ха-ха-ха!.. А ты, лешая, что привязавась? Обожрешься, чего ты там нашва в отходах? Будешь стонать потом на конюшне, лечи тебя… А ну!.. Гэ-гэ-гэ!.. Сейчас возьму гвозди, заковочу ящик. Девки!..

Голос у него лихой, звонкий, и так забавно и неожиданно вставляет он вместо «л» какое-то мягкое проваливающееся «в», на местный манер, что невольно остановишься, вслушиваясь.

— Русов, в бухгалтерию! — кричат ему с крыльца.

— Бегу-у!.. Мария, смотри хлеб, через десять минут выборка!

— Ру-сов!..

— Бегу-уу!.. Девчонки! Припасай тару… сейчас фонари отпущу, магазин открою.

Так у него проходит весь день. Он и комендант, и завскладом, и завмагазином, и конюх, и даже… пекарь. Успевает везде. Прибежит, сделает что надо и только потом вздохнет:

— Ух, задохнувся, бежав… — и обязательно улыбнется. И опять побежит, словно бы оставляя усталость там, где присел. Выглядит всегда свежо, бодро, и возраст его определить трудно. Хотели ему прислать пекаря, но он отказался. Изба его разделена надвое: в одной половине живет он с женой Марией Ивановной сам, а в другой половине — пекарня: печь, дежа, стол и стеллажи для хлеба. Которые сутки по три выпечки: печь маловата. И хлеб только белый. Говорят, «черный» у Русова не получается. Он об этом молчит, но муки «черной» не завозит. Зато уж белый хлеб — лучшего по всей Виге и Унже не найти! В пекарне он работает профессионально — быстро и точно. И чистота тут у него удивительная.

— Александр Григорьевич, скажи хоть, как у тебя получается такой хлеб? — спрашивают его.

— А как? Дело любить надо, вот и повучится.

О том, что когда-то учился в Новосибирске на кулинара, он молчит. Про себя, должно быть, решил так: раз кулинар, значит, и пекарь…

Но вот Русов приходит в магазин — и мигом преображается: лихо вертит кульки, заправски кидает совок, гири, деньги, резко щелкает счетами:

— Следующий!..

И зачем бы такая быстрота здесь, в лесу? Но ему, видимо, это нравится. В магазине у него все. Он и сам не забывает похвастать:

— Вот быв на соседнем плотбище. Там что?.. Ничего! Один суп кубанский, ха-ха… А у меня все: гречка, макароны, треска, консервы. Хошь говядину, хошь, свинину не одну банку.

Зато спиртного не держит. Ни-ни!.. Сухой закон. До поры, пока не кончится сплав. А когда закончится — и сам он поет и хохочет вместе со всеми на всю поляну…

Вечером, когда все вернутся с реки, Русов снова преображается: снимает с себя белое одеяние, которое держит всегда в удивительной чистоте, надевает голубой свитер и идет в конторку — поговорить, послушать, как прошел день на сплаве, что намечается на завтра, как вода… Тут он опять другой: насмешлив и прост со всеми, но не навязчив и не фамильярен. Вместе с бесшабашностью в нем уживается ровное, глубоко запрятанное достоинство и внимательность ко всему.

Уставшие за долгий весенний день люди устраиваются на ночлег, а он присядет возле чьей-нибудь койки, курит, несет всякую околесицу и сам смеется громче и больше всех.

Хоть и говорит он часто, что лесной, дескать, я человек, ни в городе, ни в деревне жить не люблю, а все-таки каждой весны ждет с нетерпением и рад людям до страсти. Вот кончится сезон, уедут сплавщики, и все лето только его лошадь да овцы будут бродить по поляне. А он и не подумает загнать их на ночь в хлев.

— Да медведь же сожрет!.. — скажет заглянувший сюда сплавмастер.

— Не сожре-от… — протянет в задумчивости Русов, — хлев и конюшня у меня всегда открыты — захотят, так лягут… А вон Чайка у меня! — наконец догадывается он. — Все время с ними, она скажет, ха-ха-ха!..

К осени жена его забирает детей и уезжает в деревню: ребятишкам в школу надо. И он на всю зиму остается один. На двадцать верст вокруг — ни дорог, ни жилья… Теперь со дня на день ждет он назаровцев.

К нему лоси приходят под самое окно, он знает глухариные тока, но держит их в секрете (и правильно делает!), знает, где водятся ондатры и выдры, и все жалеет: «Куропатки нынче много погибво от пожаров. Находив не одну — так и свернувась! Робкие какие-то… А вот рябчики сбереглись, их тут уйма по ельнику, рябков-то…»

Бегут весны, меняются рабочие в бригадах, повара в столовой, мастера и инженеры… А Русов бессменен. Никому и в голову не приходит: вдруг его не станет! Такое и допустить немыслимо. Бывает, еще по дороге в Вигу начнут сплавщики разговор о воде да о плотах и заспорят, разругаются. Иной раз и до большого дело доходит. Но вспомнят Сашку — и сразу потеплеет на душе у всех. У него нет врагов, все друзья.

Каждый день сплавщики ждут беды: такая уж работа. Откуда она нагрянет, беда, не угадаешь заранее, но чаше всего, как и радость, беду приносит вода. Вода и погода у сплавщиков — два бога. Малая вода — ни плотить, ни выводить плоты: вся древесина на мели. Слишком большая — тоже не во благо. Ревущее течение мешает работе, разносит пучки и бревна по полоям, набивает в кусты. Приходится ставить оградительные цепочки из бревен, боны… А бывает, неделями дует низовый ветер — гонит пучки вспять, против течения, уносит обратно от запаней… Или зарядит дождь вперемежку со снегом: боны, бревна, панели — все ослизнет, того и гляди улетишь в ледяную воду… А время торопит: весенний паводок очень короток, и все, что приготовлено для сплава зимой, любой ценой надо отправить вниз. Летом уже не спустишь! А вывозить машинами или железной дорогой — ох, влетит в копеечку!

Вот и работают сплавщики две-три недели весеннего сплава без выходных, без праздников, от темна до темна.

Здесь, на Виге, вспомнилось мне, как после морозной и малоснежной зимы 1969 года Унжа долго стояла, а когда тронулся метровой толщины лед, то под Кологривом шутя снял он с берега восемь тысяч кубометров приготовленного для сплава леса. 250 верст тащило рекой аварийную древесину, и не было никакой возможности остановить, спасти ее…

В ту весну я возвращался после занятий в институте к себе на родину, два года прошло, как рассчитался из сплавной. На Унжу выбрался возле Мантурова — на реке был самый ледоход. Вместе со льдом двигался аварийный лес, а я, немного опередив его, спускался к низовьям берегом. Лес уже миновал Кологривскую сплавконтору, Мантуровскую и Макарьевскую. Оставалась последняя — Унженская, в которой когда-то работал и я. Во всех конторах поднялся переполох. «Если не перехватят в Унженской — вынесет на Волгу!» — с тревогой следил я за движением леса, ночевал то у знакомого сплавмастера в деревне, то в бараке или прямо на катерах… Теперь все надеялись на Унженскую контору. Я же особенно, потому что знал там не только инженеров и капитанов, а и многих рабочих.

Возглавил всю операцию главный инженер конторы Станислав Федоров. Напротив поселка Первомайский, где река, огибая Осиевское озеро, делает узкогорлый крутой изгиб, вышло навстречу лесу больше десятка катеров. Полого перекрыв бонами и маневрируя, они направляли лед вместе с бревнами в озеро. До полуночи не уходили с катеров мастера, рабочие, инженеры. Спасли. Все. А у меня пролетело пол-отпуска. Спохватившись, отругал я самого себя, не догадываясь о том, что уже по-настоящему заболел какой-то странной тоской: когда-никогда, а увидеть унженский сплав воочию от далеких истоков до знакомого мне устья. И вот все сбывалось.

Нынешний же сплав был особенно ответствен: прошлогодние лесные пожары нарушили работу многих леспромхозов. Однако зимняя формировка плотов, как узнал я, прошла успешно, и теперь дело оставалось за сплавщиками.

Беда нагрянула неожиданно. «Вода уходит!.. В верхах вода уходит!» — побежала по реке весть… И вот считают плоты, считают кубометры, суда все на перечет: не успеть!.. Переполох на реке. День и ночь, без остановок обгоняя друг друга, кинулись все пароходы и теплоходы вниз: тянули плоты, баржи, бежали порожнем…

Много судов по высокой весенней воде забирается в малые реки: завозят продовольствие, строительные материалы, топливо на целый год для заправочных станций, удобрения для колхозов, машины… Конечно, уходит вода не сразу, однако быстро, и уходит в первую очередь с верховий, как прибывала. День, второй — еще не верят, ждут сплавщики: может, дождь хлынет, или ветер подует низовый — нагонит воду, или пойдет вода «почечная» (зовут ее еще «почвенная», потому что вода эта — не снежница, а уже грунтовая от ключей и оттаивающих болот).

Однако все это пустяки. Уж коль мал оказался главный паводок — на дождях да на ветре лес не сплавишь.

К нам на Вигу эта беда пришла на третий день сплава — раньше всех. Плоты были еще недоделаны, а уж головки у них обсыхали, выгибались по берегу. Правда, с верхов Виги лес был отправлен весь, и катера продвигались с зачисткой. Девятнадцатого апреля эти катера миновали двенадцатый километр от устья, и все инженеры, мастера и рабочие вернулись оттуда в глухую полночь промокшие, заляпанные выше колен грязью — ставили верхнюю запань уже для летнего, молевого сплава.

На следующий день налетел, стал кружить над рекой вертолет. «Управляющий трестом осматривает реку…» — определили сплавщики. Часа через два зазвенел в конторе телефонный звонок: управляющий — уже из Кологрива — приказывал немедленно уводить плоты. В Вигу шли дополнительные катера нам на помощь.

Плоты доделывали лихорадочно. С реки вернулись опять все ночью. Девчонки уж закрыли столовую… Пришлось им вставать, открывать снова…

И только отужинали, движок смолк, стало глухо. Застигнутый темнотой врасплох, я неподвижно сидел на бревне, привыкая к ночи. Думал, сколько же вот такого никем не измеренного труда, здоровья и сил остается в лесах, на сплавных реках… И все это ради обыкновенного бревна, истинную цену которому, пожалуй, только и знают лесоводы, лесорубы да вот еще сплавщики. Куда только не пойдет этот вот лес! На унженском лесе работает Балахнинский бумкомбинат, пойдет этот лес в Москву (потому что есть Московская сплавная контора на Унже), пойдет по всей Волге от Рыбинска и до Астрахани… На всякие нужды: баланс, фанера, стройлес, палубник, телеграфный столб, судолес, рудничная и вагонная стойки, резонанс… Каждый год с Унжи уплывает по полтора-два миллиона кубометров такого леса — это половина всего, что дает ежегодно стране трест «Костромалесосплав»…

В ночной тиши думалось хорошо, и я незаметно в этих неспешных думах уплыл далеко от Виги. Вспомнилось мне студенчество и как в летние каникулы уходил я из Унжи с плотами, особенно — в самый дальний свой рейс до Казани. Почти две недели плыли мы тогда, живя в дощатом шалаше на плоту. Из Унжи попали в Волгу, прошли через городецкие шлюзы плотины, и еще много дней и ночей плыли вниз по Волге. Хранили каждое бревнышко, по нескольку раз в сутки проверяли все крепления плота, зажигали на ночь и снимали на день фонари, спали по очереди… И чем дальше мы спускались вниз, тем беспокойнее нам было: по ночам вокруг плота кружили моторные лодки, с них стреляли из ружья — пытались запугать или, наоборот, пристать незаметно, чтобы оторвать от плота несколько бревен и увести их на буксире за лодкой. Все было понятно: места уже пошли безлесные, а бревна нужны всем — кому на дом, кому на баню, а кому и на дачу. Две ночи не было отбоя нам от этих лодок, капитан до утра светил на плот прожектором, давал гудки, связывался по рации со встречными судами, и они тоже направляли ослепляющие пучки света на наш плот, на эти лодки.

Так мы добрались до Казани, плот сдали в субботу, но документы оформить не успели, и пришлось нам жить в своем шалаше до понедельника. Жить бы спокойно, ведь не плыли больше, но по плоту ходили какие-то незнакомые люди и, будто сами хозяева, не обращали на нас никакого внимания. И трудно было нам согласиться, поверить, что плот теперь уж действительно не наш — сдан потребителю, лесозаводу. По привычке мы все еще следили за ним. А ночью от плота отрезали и увели три пучка — кубометров пятьдесят отменной древесины. Напарник мой, старый сплавщик, был вне себя. Мы пошли к затонской охране, к главному инженеру, директору завода… Но высокое начальство выслушало нас с привычной усталостью, намекнув в конце: «Теперь не ваша забота, если уж сдали нам…»

Затонский катер, всю ночь дежуривший возле плота, тоже «ничего не видел». Мы забрали чайник, кастрюли, прожженные фуфайки и, не оглядываясь, побрели песчаным берегом к пассажирской пристани. Вот там нам и рассказали, что затонская охрана, конечно, знает все: капитан сторожевого катера в заговоре с людьми, которые ночью специальными ножницами отрезают пучки и сильными лодочными моторами, буксируют их куда-то в Волгу на лесопилку. Там бревна пилят на тес, который продают потом по сорок — пятьдесят рублей за кубометр. Значит, в ту ночь «удальцы-молодцы» сорвали около двух тысяч рублей! А мы сутками жили на сухарях, варили жиденький суп из концентратов, мерзли по ночам, ворочаясь в куцых фуфайках на сене… Обидно нам стало, горько. Помню, на оставшиеся от билетов деньги мы выпили по стакану кислого вина, сели на пароход и поехали опять на Унжу за новым плотом. А как получается этот плот, скоро ли, каково его сохранить в Кокилях?.. Ничего этого не ведают, конечно, ни та затонская охрана, ни те местные контрабандисты. Они имеют дело с готовой древесиной. Зачем им знать, что вот сплавщики — всю зиму провели в лесу от темна и до темна по пояс в снегу, сейчас — на весновке, не успеют как следует распуститься деревья, начнется (и до глубокой осени) летний сплав, а там опять зима — опять лес… И так год за годом…

Долго ли я сидел на бревне, не знаю, время будто остановилось. Молчал лес. Темны и беззвучны были бараки. Влажная глухая ночь заполняла окрестность. Изредка в робком пепельном свете низкого северного неба пролетали надо мной какие-то призрачные птицы. Они торопливо махали короткими крыльями, и вслед за ними скользил по волглому воздуху низкий вкрадчивый звук: «Жа-а… жа…» Не скоро я догадался, что это прямо над крышами тянули вальдшнепы. Время-то стояло такое!..

Слабая надежда, что убывающая вода остановится, еще пойдет на прибыль, гасла с каждым часом: погода не менялась. Поэтому не только на Виге, а по всей Унже была дана команда — срочно свертывать весенний сплав. Напряжение достигло предела. Измученные бессонницей и работой люди старались в последний момент отправить, свести в низа как можно больше готовых плотов. Но по-прежнему главной тяговой силой — даже на больших расстояниях — были катера.

Три катера пришли в Вигу на помощь. Они объявились утром, и среди них был Д-53, Виноградова. Я обрадовался, пошел туда. Матрос Анатолий Лоскунин, как-то косолапо, вразвалку ходивший по палубе, узнал меня, замахал рукой:

— Иди, чайку попей!..

Мы спустились в знакомый пустой кубрик. Заметив мое удивление, Анатолий пояснил:

— Оба в контору ушли, документы на плот получают.

— Когда добрались?

— Наутре. Всю ночь без останова валили. Вчера вечером спрашиваю Виноградова: «На ночлег вставать будем ли?» — «Вот, — говорит, — до полуночи попойду, пока светло, а там ткнемся». А какое светло! Как в трубу идешь, ни звезд, ни месяца… Уж как он там, не знаю… Все время на полном жал. Я задремал, а проснулся — уж здесь стоим, в Виге.

— Да-а… Любит Виноградов по ночам лазить. Вот оставите где-нибудь винт — и потащат в затон на буксире.

— Не оставим… У нас литой. Пятую навигацию ходим, не меняли.

— А где добыли? В затоне ведь сварные винты…

— Не знаю. Где-то на Волге выпросил он, у пароходских. Он в Юрьевце живет, так у него там знакомых полно… Ну-ка, давай стакан-то поближе…

Вот тут-то мне и стало понятно, почему Виноградов так лихо бегает по всей реке в полночь за полночь. О винтах у капитанов унженских старый разговор, только безрезультатный пока и потому уже брошенный. Однако вернуться к нему стоит.

Работа на сплавных реках опасна для судов: множество топляков по всему фарватеру невидимо поджидают и, бывает, крепко таранят судно. Больше всего капитаны боятся за свои винты. А если приходится работать за запанью, где бревен по поверхности реки больше, чем самой воды, — тут уж и говорить нечего! Считают по осени эти винты в Дорогине, и получается, что иные капитаны по тринадцать винтов оставляют на унженском дне за одну только навигацию. А где эти винты брать? Винт — деталь дорогостоящая со сложной технологией изготовления (бронзовое или стальное литье с последующей точной балансировкой)… И решили «глухари» (так зовут в шутку котельщиков) вырезать из цельного стального листа лопасти винтов автогеном, потом выгибать их на специально придуманном станке, сваривать попарно и приваривать к ступице. Не ахти как получалось, но по нужде можно было работать: все лучше, чем судну в разгар навигации стоять у стенки. Тогда-то и успокоилась техническая служба как в управлении Унженской сплавной конторы, так и в тресте «Костромалесосплав». А успокоились, кажется, зря. Капитаны, зная о «своих» винтах, не очень-то и берегут их на работе, а иной и специально норовит покалечить свою посудину, чтобы постоять у причальной стенки, домой сходить лишний раз в суматошное время молевого сплава. Летом, почти в любое время суток, увидишь под дорогинским берегом катер, меняющий винт. Обходятся эти простои в большую «копеечку». А котельщики «клепают» винты почем зря, как говорят сами же капитаны. В летнее время нет большого труда сменить винт: всегда кто-то найдется, чтобы отвести попутно в затон. А на весновке? Когда разбегаются катера по всей реке, за сотни верст друг от друга? Тут уж свой винт бе-ре-ги-и!.. Вот и осторожничают капитаны, боятся незнакомых участков, боятся темных ночей… А что им остается делать!

А «глухари» клепают винты! Вот уже около десяти лет!

Один лишь Виноградов не заходит к ним подряд пятую навигацию, давая кое-кому повод для невеселых раздумий.

Анатолий разливает чай, и мне видно, что рука его, которой он держит, чайник, в запястье как-то нелепо изогнута.

— Что с рукой-то, не сломана?

— А и ноги-то обе.

— Где ж так?!

— Да где еще, кроме леса. На валке. В марте уж… дул ветер сильный, а все равно работали: план горел. Осину пилил — восемьдесят два сантиметра поперечник… Лес настоящий был, ели до полсотни метров встречались, не то, что здесь. Это разве лес? — указал он в иллюминатор. — Это мутовочник, кукольник… Как дунуло (не допилил я, скол дала) — на пять метров тридцать сантиметров назад стрельнула. А я отбежал всего на пять. Замеряли потом… Да и не так бежал, надо под сорок пять градусов всегда… Хорошо, на свой пень упала, а то бы — все! Костями оба сапога прорвало. Сначала-то и не чувствовал, лежал в сознании. Восемьдесят километров до лесопункта на тягаче везли, потом на машине. Как тряхнет — в глазах темнеет, теряю сознание-то… Выжил, потому что кровь хорошая. Да еще мороз был, замерзла кровь-то, не вся выбежала. У меня ведь девяносто девять гемоглобинов… «Предок», — назвал меня хирург-от. Ну и сердце, видно, хорошее. Я раньше бочки по сто шестьдесят килограммов на хребте таскал. Трое не сбарывали. Сила была большая… Три года отлежал, четыре наркоза делали — все не так срасталось, ломали. Четыре ребра вынимали на кости, для ног-то… Теперь на пять с половиной сантиметров ниже стал… Сначала-то не работал, пенсию давали. Ну, грибы, клюкву собирал… А теперь вот легкий труд. Матросом. А то разве бы я здесь работал… Пей еще?

— Не хочу, спасибо. К непогоде болят?

— Нет, болеть — не болят, а вот день набегаюсь по палубе, навожусь с буксирными тросами, да в резиновых-то… Ночью лягу — и гудят. Понимаешь, как телеграфные провода гудят. Чуешь?.. А вон и наши стоят, пришли…

Я взглянул в иллюминатор: Виноградов и механик Лучков стояли на берегу и с кем-то переговаривались, глядя на соседний катер. Мы с Лоскуниным поднялись в рубку.

— …Кончать это дело надо, — слышался голос Виноградова.

— А что? — спросили с катера.

— Да то. Сегодня спустился в машинное — вся слань горит!

— Так потушил ли?

— Да в глазах горит! — рассердился Виноградов. — Кажется!.. Доработался, значит.

— Ну что, сменщик сам поправился? — кивнув на Лучкова, спросил я у Виноградова, когда они оба поднялись на палубу.

— А куда денешься? Он видит, что я ровно тень хожу, а работать некому… Поправишься!

Лучков виновато улыбается, и оба они, прижимая к себе какие-то кульки, консервные банки и буханки белого хлеба, спускаются по трапу в кубрик.

— Пойдем завтракать! — кричат они мне снизу. — Сашкиного хлебца отведаем… Да сейчас плот брать будем.

Все плоты забуксировали в этот же день. Я узнал это уже в пути, потому что ушел с Виги со вторым плотом.

Так всего за пять суток и закончился вигский сплав.

Далеко уже была Вига, а я все вспоминал, как мы отходили.

У нас была длинная волокуша, подвешивал ее к плоту сам старший инженер Жуков. Первую, с которой мы хотели было идти, он забраковал: «Это разве волокуша? На такую цепь только кобеля привязывать!..» И распорядился подвесить другую. Да не только распорядился, а и заделывал ее с рабочими за подматочник сам. Инженер Михайлов бегал по бревнам с разогнутыми голенищами сапог, сновали мастера; нашли где-то и мне старенькие рукавицы… Всем миром отдавали и выбирали тросы, кричали и радовались, когда плот зашевелился, пополз с мокрой луговины. И пошел, потянулся воз из Виги в Унжу следом за катером, а тот задымил, забурлил во всю силу… У красной вехи стояли Михайлов и Жуков, махали нам, провожали, и мы им махали…

Два катера пошли нас проводить за поворот, и, когда плот выпрямился, растянулся по реке, они загудели прощально, забежав вперед, дали две широкие дуги у нас перед носом и вернулись опять в Вигу.

Урчит, хлопочет вовсю катер. Дым сзади нас плывет над плотом меж узких высоких от леса берегов. Не река, а лесной тоннель: вода чуть ли не в меженном уровне, упала почти на два метра. По обоим берегам тянутся по урезу воды две широкие полосы, трава зализана на них течением, нанос из щепок и трубочек бересты белой цепочкой сквозит через кусты — вот тут была вода еще два дня назад.

Если глядеть на воду возле борта, то — стоим на месте, не движемся. Все-таки перестарался Жуков, тяжелую нам повесил волокушу — идем со скоростью течения, километров пять-шесть в час… Но капитан вовсе не расстраивается. «Тише едешь — дальше будешь», — довольный говорит он, прихлебывая из кружки чай.

Вечереет, дым поплыл за кормой ниже, ползет по самой воде, на острые вершины елей дрозды собрались к реке, начали высвистывать: «Тиу-виии… тювить!» — значит, солнце уже село, закатилось там, за лесами.

А я как примостился еще в Виге на баке, так и не уходил оттуда, все смотрел на лес, дышал его холодным сырым воздухом и все думал. «Вот и промелькнули в моей жизни какая-то Вига — прошла, как лесная сказка — и народ этот: «Сашка-разбойник», столовские девчонки, Михайлов, Жуков… Славный народ. Они рады: сплав закончен, сейчас девчонки, наверное, уже моют котлы, собираются в свой поселок, по танцам соскучились… Но их не отпустят, задержат еще дня на два-три, пока не поставят все запани на Виге. И будут они переживать, воспримут это как истинную трагедию, может, даже всплакнут потихоньку, чувствуя какое-то смутное томление в весеннем воздухе и в самих себе. Ах, юность, юность!»

А ночь опять была темная, шли опять куда-то наугад, и капитан еще сколько раз вспомнил с благодарностью Жукова за его волокушу.

Чем, ниже спускались мы по реке, тем больше видели неотведенных плотов на ставежах. Катера сновали по заводям, дымили, рвали эти плоты с берегов. Волжских буксиров-плотоводов мы видели всего два: один вышел перед нами из Понги, другой стоял в устье, ждал своей очереди. Навстречу не попалось ни одного судна: значит, вода уже не позволяла. Об этом можно было догадываться и по тому, как много разных теплоходов шло вниз и с каким усердием старались они обогнать нас, проходили почти впритирку, рискуя вылезти на берег.

Да, дела сплавные, видимо, оборачивались неважно. «Конечно, древесина не пропадет, — думал я, — что не успеют отвести в плотах, отведут по частям, а что останется — распустят, размолюют и сплавят летом…» На первый взгляд, вроде и беды большой не было, но какие затраты предстояли, сколько работы лишней!

В Кологриве было уже сухо, жарко, уже в ботиночках и туфельках прохаживались по набережной. А мне было тяжело в длинных резиновых сапогах, тяжело ногам: быстро как-то подошло нынче лето.

В сплавной конторе всегда приветливая молодая диспетчерша на этот раз неохотно и сухо назвала мне цифры.

— Восемьдесят пять тысяч кубометров осталось еще не выведено, — сказала она и захлопнула тетрадку.

— Ого!.. — вырвалось у меня. «Это примерно седьмая часть того, что намечалось сплавить». Я взглянул на таблицу горизонтов воды: уровень все понижался. Значит, перспективы никакой. Постучал к директору: тот сидел с расстегнутым воротом сорочки, пиджак нараспашку, резиновые сапоги сбросил под столом, сидит в носках, что-то подсчитывает на бумажке. Кто же все-таки виноват, хотелось узнать мне: речники, сплавщики или только вода? Однако Захаров ответил как-то неопределенно, что, мол, и сами пока точно не знаем, надо подытожить, да и отводить не кончили… Был он так расстроен, что мне и приставать к нему показалось неловко. Я собрался уже уходить, когда он остановил меня:

— Вот сегодня в Мантурове встречаются заместители министров — речного флота и наш, лесной… Там вы всю истину узнаете.

Увы! Я туда мог успеть разве только на самолете. Но где его взять? В весеннее время здесь не только самолеты, а и автобусы стоят. Один путь — вода. «Нет, теперь реке никто не поможет, воды не привезет никто».

Понурившись, поплелся я в знакомую гостиницу с единственным желанием поскорее сбросить надоевшие горячие сапоги, умыться. И все-таки мне очень хотелось послушать, узнать бы, что они там говорят, где ищут правду. Ведь не может же быть, чтоб виной всему была лишь вода. Уж очень это просто да и не ново.

В прихожей гостиницы дежурила та же старушка, как и в первый мой приезд сюда. Несмотря на теплое время, она протапливала печь (ночи были еще холодны), на плите закипал чайник.

Я сел на скамейку возле окна, сказал:

— Плохой нынче сплав…

— Да какой сплав! — подхватила она. — Гляди, река-та отощала совсем. Все берега оскалились, как хребты торчат, — она подбросила в печку поленце и повернулась ко мне. — Пойдемте, я постелю вам в старом номере, там и товарищи ваши оба. Пойдем…

Каково же было мое удивление и радость — Пакин Вениамин и Александр Иванович из треста жили все в этой же уютной комнатке на втором этаже, и койка моя была свободна.

— А, пропащий!.. а мы все ждем, — Александр Иванович отбросил газету. Он лежал еще не раздевшись, а Вениамин задумчиво сидел напротив, на своей койке.

— Ну, давай рассказывай. Как там у вас, на Виге?.. — спросил Александр Иванович с нетерпением.

— На Виге порядок. А вот у вас тут, говорят, дело табак. Что ж вы подвели сплавщиков, Вениамин?

— Как? Наши суда хорошо водят.

— А восемьдесят пять тысяч кубов?

— Не знаю… плоты были не готовы.

— Как это не готовы?! Мы катерами водили, а вас все не было! — привстал Александр Иванович со своей койки.

— Не знаю. По полсуток стояли, ждали ваших плотов.

— Где это?

— Да хоть в Понге!

— Ну это единственный случай, исключение… Да и не полсуток. А по правде говоря, пароход ваш там ремонтировался!..

— Ремонтировался?!

— А чего ему без дела стоять, раз пришел? На вас глядеть?

«Так вот они — мои министры! — обрадовался я. — Оба всю весну на реке, оба в самом центре событий. Уж им ли не знать правды! Конечно, каждый из них будет защищать свою правду: один — судоводительскую, другой — сплавщицкую. Ну, все равно, что-нибудь да разрешится…»

Как известно, сплав во многом зависит от флота. И не только в смысле техническом, а и в организационном.

— Вениамин, а если бы катера не взялись водить плоты транзитом, что ж, все засушили бы? — спросил я.

— Почему? Мы не стоим, постоянно отводим. Что в наших силах…

— Но ведь на транзитной отводке всего пятнадцать теплоходов волжских работают. А помнишь, ты говорил, тридцать в устье ожидают. Где ж они?

— Правильно, говорил!.. Но не все ж порожнем шли, — с баржами, с продовольствием, удобрением для колхозов… Это надо завозить? — Надо. А по мелководью как потащишь?..

— Вот вы там и стояли до 16 числа. Льда ждали! — усмехнулся Александр Иванович. — А лед-то не пришел нынче! В дороге растаял. Прождали… у моря погоды.

— Да какой лед!.. Мелко было — не пройти!

— Это в устье-то мелко?! Да до Макарьева можно по любой воде идти! — Александр Иванович вскочил с кровати. — Вот судового хода ваши капитаны не знают. Это да! Посадят баржу на гриву и дерут ее дня три всем караваном… Попросили бы тогда унженских капитанов — провели бы. Они эти гривы вдоль и поперек посуху излазили; грибы тут собирали раньше, до пуска Горьковской ГЭС.

— А зачем это нам, у нас свой лоцман.

— Лоцман… у лоцмана план не горит. Скажи, вытолкнули вас из затонов недоделанными. Вот и темнили: то а устье, то на ставеже; как ткнулись — так и ремонтироваться. Понятно ведь! Знаем, не первый год… А нынче на реке ремонтироваться некогда было. Отводить-то вы начали только семнадцатого числа. Мы до вас три дня одни таскали…

— А что ж начальство у речников не видело всего этого, и заместитель министра только сегодня приехал, — спросил я.

— Так не сообщили раньше-то, чего ему? — чувствуя новый аргумент, торопливо вставил Александр Иванович.

— Нашему-то чего… А вот ваш-то чего? — неожиданно ответил Вениамин. И никто из нас, ни Александр Иванович, ни я, не знали, что ему на это сказать: действительно, что думало сплавное начальство, почему не било тревогу?

— Известно, чего, — ответил сам себе Вениамин, — боялись, наломают бока кой-кому. Думали, пока то да се, еще кое-что поотведем, а там видно будет, там, мол, если пропадать будем, зазвоним во все колокола — вплоть до Москвы.

— Вот и дотянули — гривы обсохли. А теперь вину валить — давай на нас! — с досадой сказал Александр Иванович. — Еще бы дня два, так и без вас управились. Многие катера транзитом по два плота отправили: вместо вас ведь работали!

— А есть и побольше, — добавил я, — Виноградов три транзитных отвел.

— Ну вот… Я и говорю, унженские капитаны не то что вы… — и Александр Иванович посмотрел на Вениамина. Тот не отвечал. На этот раз все трое мы замолчали надолго. А о чем было говорить? Конечно, и Александр Иванович, и Вениамин хорошо понимали, что правда у каждого из них с изъянцем, относительная, так сказать, правда. Мысленно еще раз представил я всю картину зимнего ремонта судов в затонах, всего весеннего сплава на Унже, и мне стало понятно, что подвела речников неожиданно ранняя весна, лед, который удивил всех — растаял в дороге. Я взял чайник и пошел вниз набрать кипятку.

— Вот кофе бы я выпил, — сказал Александр Иванович, когда я вернулся.

— Ничего, ничего, — говорил Вениамин уже совсем дружелюбно Александру Ивановичу, — коль попали в такую компанию, — пейте чай.

«Да… Все старались делать правильно, но подлаживались под старую, привычную правду, — думал я. — Никто не решился отступить от этой привычной правды. Кроме Виноградова… Но он выиграл свой сплав».

— Вениамин, вот ты штурман, скажи, ходовые огни в рейсе положено выключать?

— По «Правилам плавания» — нет.

— А Виноградов выключал…

И я подробно рассказал им, как Виноградов проходил Кокильскую излучину и как ему показалось, что слань в машинном горит, о болезни Лучкова рассказал, о застаревшей истории с винтами в затоне и о том, где Виноградов раздобыл свой винт… А ведь мог бы и постоять Виноградов где-нибудь у берега, отдохнуть. Никто бы не упрекнул. Значит, дело не только в обстоятельствах… Я взглянул на собеседников, и мне показалось, что они согласны со мной.

Мы погасили свет, но все было видно: уже светало.

На другой день мы разъехались.

Я по-прежнему продвигался по реке вниз. В шесть часов утра приплыл в Мантурово. Здесь снова встретил диспетчера Галину Лапину — после ночного дежурства она собралась было идти отдыхать, но я невольно ее задержал — начались звонки, и она вздохнула:

— Ну, все! Раньше не ушла, а теперь уж не уйдешь… Сейчас канители не меньше, а еще больше стало. Еще бы денька два вода продержалась — все бы вывели. Из шестисот тысяч осталось-то пустяк — каких-нибудь семьдесят тысяч кубометров.

— Как? Восемьдесят пять, говорят…

— Ну, это было восемьдесят пять, сейчас только семьдесят. Тысяч двадцать еще отведем; а около пятидесяти останется… Тут уж никуда не денешься. И не припомню таких весен. Рано… да и вода мала. Все обманулись… А наши-то катера хорошо работали, даже «пээсики» по тысяче кубов таскали. Из Пеженги, Ужуги… А весь-то катер — малютка.

Пожалуй, она больше всех знала о нынешней работе флота. Да и как ей не знать! С тысяча девятьсот сорок первого года она более десяти лет ходила по Унже и Волге штурманом, начинала еще на тех старых пароходах и катерах, работавших на чурках. «Стахановец», «Запанщик», «Красное Сормово»… — вспоминала она свои суда. И теперь уже двадцать лет она на Унже диспетчером.

— Ну, ПСы плоты водили… Это безумие, это зря, — говорил мне потом один капитан, сплавщик опытный, много на реке повидавший.

Что ж, может быть, и безумие. А водили вот. Виноградов — тоже.

Да, не часто реки дают такие уроки сплавщикам и речникам. Но помнить об этом, видимо, надо всегда.

И все-таки весновка кончалась! Обгоняя убегавшую с верховий воду, катера весело налегке спешили в родной затон. И, глядя на осунувшиеся просветленные лица капитанов, как-то хорошо мне было, легко, свободно.

— Сейчас приедем, в баньку сходим… — мечтательно говорил наш капитан, вглядываясь за дальний речной мыс. И я представил, как, наверное, ждут не дождутся капитанов в затоне. Ждут родные, а у караванки на песке снова стоят механики, мастера… У кого винт, у кого газораспределение, у кого корпус пробит — почти каждый катер как-то да покалечен — хоть начинай в затоне второй ремонт! Конечно, и начальник Блохин тоже весь день на берегу, он старается первым встретить капитанов, раньше механиков. Капитаны уж знают его привычки. Знают и уважают его. Но не меньше и боятся. Другой начальник все лето на легком катере по Унже шныряет. А Блохин нет. Он садится на попутный. И как сел, встает по левую руку капитана и не уходит из рубки, пока не приедет на место. Стоит и все спрашивает: когда будет следующий буй по правому берегу, когда надо выходить на створы? Или: как бы разошелся со встречным плотоводом вот в этой излучине, почему не сбавляешь ход перед формировочной сеткой?.. И так без конца. А капитан как на иголках: Блохину не соврешь, он капитан. И отец у него был капитаном, до пенсии ходил на катере, в лучших был. А Блохин-сын стал уж начальником надо всеми в затоне, в том числе и над отцом.

— Куда бежишь!.. — спрашивает он первого встречного капитана.

— Да вот огни ходовые не все горят, пусть посмотрят…

— А сам не можешь?

— Так ведь я не инженер, — отвечает обескураженный капитан.

— А тут инженера и не надо: иди по проводке от аккумулятора до самой лампочки — и найдешь. Проверь все предохранители, выключатели по порядку… А то взяли моду со всякой мелочью к механикам лезть! У них сейчас серьезной работы вот так! Ну-ка пошли, сейчас найдешь… — Так Блохин приучает молодых капитанов к самостоятельности и поднимает авторитет своих механиков.

Одну за другой закрывали на Унже и на ее притоках следом за нами запани: как бы ни прошел весенний сплав, а подошла пора летнему — начинай его расторопно, вовремя.

Было двадцать четвертое апреля. В иные весны катера в это время только еще выходят из затона. А нынче — возвращались!

То и дело попадались по берегам огромные штабеля желтоватого леса, уже готового к летнему сплаву. Земля вокруг штабелей была еще голой, холодной, еще совсем бесприютной, хотя солнышко становилось уже жарким, прилипчивым. Как быстро промелькнули эти полторы недели! А на реке началась и уже закончилась целая сплавная страда!

Отшумела весновка… Вслед за перелетными птицами мы проводили весну к речным верховьям, туда, на север, а сами снова бежим назад, уже навстречу лету, торопимся в свой родной затон…

Вовсю цвели вербы. Белой и желтой кипенью плыли они нам навстречу — одни пока красовались среди голых лесов. Чибисы выходили с лугов от свежезеленеющих мочажин, выстраивались шеренгой по самому яру и долго неотрывно смотрели нам вслед. В бинокль хорошо были видны их белые грудки, коричневато-темные бока и острохохлатые головы, которые они медленно поворачивали за уходящими катерами. Они будто прощались с нами.

Ну что ж, до новой весны, до будущей весновки!

Нет, не зря, видимо, загадал я о новой весновке: на следующий год я вновь оказался на Унже. Правда, по реке уже никуда не ходил, а жил постоянно в Мантурове. Вода пришла нынче поздно и держалась против обыкновения очень долго. Май входил в силу; уж легкой зеленью, будто призрачным дымом, подернуло прибрежные кусты; ночи стояли теплые, тихие, в сплошном соловьином торжестве… И непривычно было видеть в такие ночи огни весенних плотов, слышать шлепанье плиц, предостерегающие гудки… А плоты все шли и шли: настал их черед. А до этого — вода не позволяла. Теплоходов в этом году хватало: пароходство, наученное опытом прошлой весны, выделило их больше тридцати. Одним словом, весенний сплав заканчивался удачно.

И все-таки не стерпел я, в один из дней зашел в головную Мантуровскую сплавконтору. Николай Арсеньевич Новиков — давний бессменный директор ее — встретил меня как знакомого, и видно было, что нынешним сплавом доволен. Выходило, что и говорить нам о текущей весне как будто не стоит. Назвал мне Новиков несколько цифр, близких к плановым, и все стало ясно. Заговорил он о перспективах, о будущем сплава с позиций современной экономики, техники, разумного лесного хозяйствования и с первых же слов приятно удивил меня своей эрудицией, широким и убежденным взглядом на будущее не только Унжи, а всего нашего лесного хозяйства.

— Убывает унженский лесок, убывает… — вздыхал он. — И будет еще убывать (и даже критически), если не перестать рубить. Особенно хвойник! Надо сокращать объем работ, количество кубометров, переносить центр лесоразработок в Сибирь… Хотя бы временно.

Да, пора дать отдых европейским лесам и рекам, надо помочь рекам углубить и очистить свое русло, пополнить запасы воды (а это находится в прямой зависимости от силы прибрежных лесов), надо дать пожить вольной жизнью рыбе и птицам. Ведь сплав — молевой особенно — всему этому большая помеха! Но как же быть устоявшимся, отрегулированным сплавным предприятиям, целым тысячам лесорубов, сплавщиков? Чем им заниматься? Не надо думать, что сплав прекратится сразу и начисто. Пусть в малых объемах, но он будет еще продолжаться. А высвободившиеся со сплава рабочие найдут себе место на лесозаводах и комбинатах. Такие заводы на Унже есть: фанерный и лесозавод — в Мантурове, здесь же строится (правда, медленно) биохимический комбинат, который будет из древесного сырья изготовлять кормовые дрожжи для скота; есть лесозавод в поселке Первомайском, есть тарные цеха в других поселках… Однако всего этого пока мало. Пока что эти «малогабаритные» предприятия берут ничтожную долю от полутора-двух миллионов кубометров, ежегодно сплавляемых по Унже. Большая часть этих кубометров транспортируется в Волгу.

И все-таки значит ли из всего вышесказанного, что леса на Унже иссякают начисто? Вовсе нет. Кончается зрелая древесина хвойных пород. Но рядом доживает до старости и валится наземь осина, ольха, липа, иногда береза… За что же такая немилость к этим лиственным породам? Плавать не умеют. Сколько осины, проклятой сплавщиками, лежит на унженском дне! И никто об этом не сожалеет. А кому она нужна, кроме спичечных фабрик? Вот поэтому большая часть осины совершает свой трудный путь под снисходительным штампом «дрова». А какие из осины дрова! Только дымоход прочищать, как говаривали в старину.

Пора, давно пора пересмотреть наше отношение к этому дереву! Ведь финны, к примеру, делают из осины лучшую в мире бумагу! А мы на это производство пускаем отборный хвойник. Да, осина — дерево быстропортящееся, особенно скоро у нее загнивает сердцевина. «В середку к ней хоть в тулупе полезай!» — еще и сейчас, бывает, услышишь от лесовиков. Да, с изъяном порода. И колется она плохо, и сохнет долго. Но есть у осины и свои преимущества: она неприхотлива к почве, быстро растет, сырая податлива к обработке (издавна из осины делали лодки-долбленки, изготовляли дранку для крыш…). Высохшее изделие из осины легко и крепко как кость. Не зря же из нее изготавливают приклады и колодки огнестрельного оружия. Она хорошо шлифуется, принимает лак и краску, поддается имитации под любое благородное дерево, Да мало ли что можно придумать при современной-то технике и химии! А осины по Унже…

— Вот если бы у нас был спрос на осину, — оживился Николай Арсеньевич, — мы бы всех завалили!

Оно и понятно: считай, уже целый век ведутся крупные лесозаготовки по Унже, а осину все обходят и обходят. А ведь она растет в два раза быстрее сосны и ели, в два раза быстрее созревает. Значит, в два раза быстрее и гибнет, если не рубить ее.

Несмотря на сильный подпор волжской воды (Горьковского водохранилища), мелеет Унжа. Особенно в верхнем и среднем течении. Из года в год ведутся дноуглубительные работы, выправляется, очищается от топляка русло… И из года в год молевой сплав сводит всю эту работу на нет!

Река засоряется все больше, совсем пропадает рыба. Раньше водилась стерлядь, жерех, судак… Сейчас о них и думать забыли.

Означает ли все это, что необходимо совсем прекратить молевой сплав? Да, означает.

— …Лет через пять-шесть молевого сплава на Унже вообще не будет, — говорит Николай Арсеньевич.

— За счет чего?..

— А-за счет грузового, весеннего.

— Но позволит ли вода, краткие сроки? — усомнился я. — Надо же многочисленный буксирный флот… В конце концов хватит ли на реке фарватера судам?

— Фарватера хватит, уберутся… А вот дополнительные ставежи, плотбища при этом потребуются. Уж сейчас делаем искусственные поймы, прокопы… Всем дальним потребителям плоты будем отправлять весной, а уж остатки все наши — пойдут на потребу приунженских предприятий. Конечно, будут новые трудности, всякие недоразумения… А куда от этого денешься?

Николай Арсеньевич встал, распахнул окно. Было по-летнему жарко. Даже от близкой реки не тянуло прохладой. Вода еще держалась, но плотов на ней уже не было видно. Вот-вот откроют запани, и лениво потянутся по реке одиночные бревна — начнется сплав молевой. Может, один из последних…

И стало мне почему-то жаль лишиться навсегда этой привычной картины, запаха сосновой коры, млеющей в теплой воде, гулкого звона прожаренных за лето бревен, протяжных криков пикетчиков в вечернем затишье… Ничего этого уже не будет. Тишина поселится на берегах, покой. От весны до весны. Река уйдет как бы в длительный отпуск. В свой первый трудовой.

Тихо было пока и в директорском кабинете. Телефоны непривычно молчали. Видимо, по всей реке наступила после весновки короткая передышка. Река прогревалась, отстаивалась от пены и мути, высвечивалась под ласковым солнцем. Не знаю, о чем думал Николай Арсеньевич, а мне вспомнилась моя первая весновка на Лухе, те величественные давние леса, вся та бойкая сплавная пора на Унже, когда лесные запасы казались тут нескончаемыми, а реки вечными в своей выносливой рабочей силе. Но как быстро летит время! Всего два десятилетия минуло с той поры, и вот уже отощали леса, уже требует человеческого внимания и поддержки река, уже по-иному надо вести на ней дело…