Это было зимой, когда механики ушли в отпуск, а технорук уехал в командировку. На весь наш технический отдел я оставался один. И вот как-то утром, едва рассвело, заходит старушка.

— Здравствуйте.

— Здравствуйте.

— О-ох…

— Что?

— Как что! Чего теперь делать-то?

— А что?

— Да к другой у меня бродит трепло-то! Помогай давай…

Положив на стол папку с документацией, я стал думать, на какой же посудине плавал ее муж, с кем я ее видел летом.

— На восьмой вы были?

— Да-да… Десятый год уж все на ней. Теперь-то как? Я с им, с треплом, больше не поплыву. Ставь на другую.

Пока она говорила, я вспомнил окончательно ее мужа, сухого, бойкого, с седыми висками старика. Константин шкиперил на восьмой брандвахте. Чем им помочь, как? Любой из них старше меня почти втрое. Но сказать что-то надо, ведь ждет она, надеется, иначе не пришла бы.

— Ладно, пусть завтра с утра зайдет ко мне, — ответил я, с деловым видом развязывая папку.

— Да, конечно! — встрепенулась она. — Вызови его, нахала, может, стыдно будет, — поправила на голове платок и с надеждой ушла.

Вспоминая минувшую навигацию и все, что в ней было, я, наконец, добрался до того места, как мы познакомились с Константином. Было это в конце позапрошлой навигации. Стояло время листопада — сухих ласковых дней. Я сидел тогда в этом же кабинете, читал первые ремонтные ведомости. Надо было поправить их и вернуть механикам и шкиперам на доработку. Изредка поглядывая в окно на пожелтевшие березы, я думал уже об отпуске, об охоте. И вот врывается какой-то возбужденный весь, взъерошенный шкипер (по обличью видно, что шкипер) — китель нараспашку, на плече ружье, в руке патронташ. Сдернул с седых волос шкиперку и гаркнул на весь кабинет:

— Ружье купи!

— Почем? — в тон ему выпалил и я, сходу стараясь войти в курс его дела.

— Задарма́! Хоть за пятнадцать рублей… Во! Со всем хозяйством! — и он бросил на стол патронташ, а потом начал вылавливать из карманов гильзы, ерши, мерки, ужимки…

— Что так? Ведь осень, сезон… Сам-то пойдешь?

— Ой, да разве бы не пошел! — сел он успокоенно на стул. — Бывало, как барин… Идешь, листья… Нет! — вскочил опять. — Забирай. Ничего не надо!

— Почему?

— Да сын у меня! Вот-вот приедет. А пьет — страх! Как напьется — и за ружье. Боюсь, наделает делов. Сбыть его к черту скорее, пока не приехал! Хочешь — стрельни? Правый ствол, правда, помнят маленько, а левый садит резко. Пошли?!

— Пошли.

Дело было горячее, разовое. Иметь двуствольное ружье я мечтал давно и мельком уже заметил, что стволы у этого ружья тонкие, «витые», какой-то знаменитой иностранной фирмы. Я еще не знал, какой, но чутьем охотника уже чуял, что счастье мне выпало редкое.

Приклад ружья был самодельным, изготовлен, видимо, местным затонским умельцем (может, даже самим Константином) из нашей русской березы, это тоже было не трудно определить.

Мы отошли от конторы к леску, спустились в низинку и стали выискивать взглядом, что бы такое приспособить вместо мишени.

— Да вот давай хоть в фуражку, — в нетерпении сказал Константин. Я поглядел: фуражка хоть и не новая, но бравого вида не потеряла. И потускневший «краб» хорошо «прижился» над козырьком.

— На пенсию, что ли, собрался? Ничего не жалеешь.

— Нет, работаю.

— Значит, не боишься, не бьет ружье-то.

Ох, как он взъерепенился! Стащил шкиперку с седых волос и ринулся ее ставить ко пню.

— Подожди! — остановил я его за рукав и взял в свои руки ружье. Поржавевшее оружие в замке хлябало, в стволах было черно, как в трубе. И все-таки стволы были хорошей стали! Как пекарь определит качество хлеба по внешнему виду, так и мы, механики, угадываем крепость металла даже на глаз. Пусть запущенное было ружье, старое, но мне уже не хотелось выпускать его из рук. Правильность моей догадки подкреплял еще и самодельный приклад: к плохим стволам не стали бы его делать заново.

Я прислонил к пню голенище старого, резинового сапога и отошел на выстрел.

Старенькая двустволка заграничной фирмы ахнула неожиданно бойко. Не только сапог, а и полусгнивший пень были прошиты насквозь. Константин помолодел даже.

— Ну, что я говорил! Эх, не сын бы… Жаль продавать-то. Ведь я это ружье знаю. Да устарел вот… — и он осекся. «Значит, дело не только в сыне», — подумал я.

Боясь, что он передумает, я тут же отдал ему деньги. Закурили мы возле пенька, посидели на сухом песке и разошлись. Я с ружьем, а он налегке.

Вспоминая все это, я сидел и думал в своем кабинете, как буду с ним разговаривать завтра, когда он придет.

Но на другой день он не пришел. Не было и ее.

Пришли они только весной. Оба вместе.

— Давай ставь, — сказала она, первой войдя в кабинет.

— Куда?

— Как куда? На нашу восьмую.

— Вместе? — спросил я.

— А как же! Почти сорок лет вместе плаваем. Неужели порознь! — по-хозяйски заявила она. Обмахнула стул рукавичкой и указала Константину:

— Посиди.

И он послушался, присел, сполна доверив разговор ей. «Ну, слава богу, — подумал я. — Перемололось, видно».

До середины лета о них ничего на реке слышно не было. Значит, шло у них все ладно, мирно. Но однажды, в июле, когда я собрался с утра ехать на запань, начальник среди прочих указаний вспомнил вдруг:

— Да загляни там на восьмую брандвахту. Шкипер чего-то там дурит, рабочие обижаются.

— Константин, что ли?

— Ну да.

Меня удивило то, что обижались именно рабочие, жившие на его брандвахте, а не Павла, жена его. Что бы такое могло быть?

Я заехал сразу, еще не добравшись до запани. Чалку у катера приняла она. Накинула ее на кнехт и как-то уж очень осторожно пошла снова в каюту.

— Хозяина позови! — крикнул я ей вдогонку. В ожидании его я обошел брандвахту, заглянул в котельную, в красный уголок — беспорядок везде был вызывающий. Рабочих никого не было, все находились на запани, на работе. Ясно мне стало, почему обижались они.

Из каюты вышла опять она, а не Константин.

— Хворает он, головы не подымает, — сказала она виновато.

Времени у меня было в обрез, а разговор предстоял серьезный, поэтому я сказал:

— Ладно, на обратном пути заеду. Все прибрать, вымыть! Запустили хуже свинарника, народ жалуется. Скажи ему, снимем на берег, если не может. Другого найдем!..

Капитан, видя, что я направляюсь к катеру, запустил двигатель, и мы отвалили.

С запани я возвращался под вечер. Не особо усердно, но порядок на брандвахте был наведен, палуба темнела, окаченная водой.

Павла стояла возле своей каюты и легонько поманивала меня рукой к себе.

— В каюту-то зайди…

— Иду.

Не успел я перешагнуть порог, как она закрыла дверь на крючок и, сняв фуфайку, оказалась в серой шерстяной кофте — новой, не рабочей. Сам Константин, причесанный и застегнутый на все пуговицы флотского кителя, чинно сидел во главе праздничного стола. Глаза его ласково поблескивали, и весь вид у него был торжественный. Объяснять ничего было не надо, даже того, зачем позвали меня сюда. И утренняя «болезнь» Константина, и виноватый вид Павлы, и запущенность брандвахты — все говорило само за себя. Непонятно было только одно: в честь чего вершился этот пир.

— Рыбки жареной подложи, — попросил Константин, прислушиваясь, как потрескивает за ситцевой шторкой сковорода.

— А сейчас, сейчас… — заторопилась она, выбирая с посудницы тарелку.

— Подвигайтесь, Арсеньич… — неожиданно перешел Константин на официальный тон. И мне стало смешно, потому что в навигацию было принято у нас простое обращение. Хотя мы и не забывали, кто есть кто. Это была своего рода условность, которая просто облегчала общение и работу. Но еще больше удивило меня другое: оба они будто бы совсем и не чувствовали за собой никакой вины. Уловив приближение откровенного момента, Павла вышла из своей кухоньки.

— Нет уж, Ваня, снимать, так обоих… Мы всю жизнь вместе. Вот уж сорок лет в одной каюте живем.

— Юбилей у нас, — стеснительно объявил Константин. — Отмечаем маленько, — и улыбнулся. Я почувствовал внутреннее облегчение и уже совсем просто поглядел на крючок, которым меня здесь заперли.

Павла, поправив тарелки на столе, села рядом с Константином, робко дотронулась до рюмочки:

— Выпей с нами?

— За что?

— А за любовь, — сказала она, и Константина будто подтолкнуло. Он тут же выпил и осторожно поцеловал Павлу в маленькое лицо.

— За что за что, а за любовь выпью! — сказал я и, подержав на уровне глаз рюмку, выпил.

— Вот это правильно! — уже совсем с легкой душой сказала Павла, и отпив два глоточка, ответно поцеловала Константина в выбритую порозовевшую щеку. Он с достоинством одернул китель и даже как будто выше стал на стуле. Дивно мне все это было, не верилось как-то.

Провожать они меня не собирались, но видно было, ждали, что я им скажу на прощанье.

— Начальник послал к вам на брандвахту, — сказал я. — С проверкой. Жалуются на вас, что порядка нет. Так что смотрите, сам может заехать. Входите в норму, я пока ничего ему не скажу. На вас надеюсь…

— Не бойся, Ваня. Все сделаем, — заверил Константин.

— А к нам-то заезжай, — попросила она.

— Обязательно, проверять приеду.

— Вот и правильно! — привстал из-за стола Константин. — Когда по-человечески разговаривают, так и работать охота. А то приедут, наорут… Чай, мы ведь тоже люди. Душа-то одна!.. Ты думаешь, у меня не болит она? О-о… еще как! Не думай! Завтра все как к Первому маю будет! Не беспокойсь…

Катер зазывно завыл сиреной, я ответно махнул ему от дверей каюты и распрощался.

«Неужели разыгрывают, — думал я под урчание двигателя. — Да нет… не может быть. Зачем это им передо мной-то… Ведь старики». Долго еще, почти два часа, пока катер натужно урчал до затона, я все сидел и думал своей холостяцкой головой: «Неужели и вправду любовь? До таких лет… Или хмельная блажь обоих?» Вспомнил, как она приходила зимой, как весной обмахнула стул рукавичкой, усаживая его, как он ружье продавал, на сына жаловался… Сравнивая одно с другим, прикидывая так и этак, я совсем запутался. «Черт знает что, какая-то шкиперская любовь! Нет, надо будет приглядеться… У них и тут, верно, не как у всех людей».

Новая весна сулила Константину такие перемены, каких он и предположить не мог. Давно собирались в сплавной конторе вытащить одну из брандвахт на берег, чтобы устроить на ней основательное общежитие для сезонных рабочих. Удобно это было тем, что не надо было ничего строить, а сразу — имей жилье на несколько бригад и прямо на запани, у самой работы. Начальству это как раз было и надо. Во-первых, потому, что поселковое общежитие всех не вмещало, другое дело — рабочие там гуляли, опаздывали на работу, а иногда не выходили и вовсе. А здесь все это отпадало.

Зимой, когда Константин был в отпуске и в уме ничего такого не держал, судьба его была уже решена.

В конце апреля, по самому высокому паводку, привели его брандвахту к тому месту, где должны были, вскоре поставить запань. Встречать его вышли на своем катере главный инженер и начальник производственного отдела. Они уже хорошо промерили глубину воды в пойме и определили для Константина место. Место это было помечено белой доской на поверхности целого моря весеннего половодья. Доска, привязанная за груз, маялась в течении на одном месте. Подвели Константина к этому месту, и главный махнул рукой:

— Бросай якорь!

Константин отдал по всем правилам носовой якорь и вытравил цепь. Второй якорь отвезли вниз по течению на катере и тоже бросили в воду.

— Здесь будешь стоять все лето, — сказал главный.

— Как? — не понял Константин. — Через две недели обсохну!

— Так и делаем. Рабочих к тебе поселим. Полную брандвахту. Весело будет. Где летняя дорога, как думаешь?

— А вот как раз на ней и стою.

— Так и хотели. Посмотрим, когда обсохнешь…

Уходила вода, и Константин прощался с ней навсегда. Из «водоплавающего» шкипера он превращался в обычного сухопутного коменданта. Не он уходил от реки, а она от него. Обсыхал он хорошо, днище старой брандвахты садилось на гладкую песчаную палестину ровно. Эта песчаная проплешина на краю лугов, поблизости от летней дороги, никогда не зарастала травой. За лето кое-где укоренялись на ней хвощи, мать-и-мачеха, редкий тальничек… Но после каждого половодья она опять безукоризненно белела среди зеленеющих лугов промытым песком. Хорошо это было и плохо для Константина. Хорошо тем, что место было ровное, сухое, брандвахту не косило, не ломало ее старых суставов. А плохо потому, что в песке любая древесина чахнет, превращается в труху. Из-за этого Константин переживал. Но не эта беда ожидала его впереди.

Обсыхая, Константин как бы автоматически уходил из-под нашей флотской опеки и попадал под власть поселкового ЖКО. Когда начались работы на запани, скоро были сделаны двое сходен с брандвахты, и к Константину поселили сезонников. Много среди них было вербованных и молодежи. До полуночи играла на брандвахте музыка, звенькали гитары, приходили сюда парни и девчонки из поселка и на уговоры Константина соблюдать порядок мало обращали внимания. Константин и сам чувствовал, что прежнему уже не бывать. Как ни говори, а дистанция между шкипером и комендантом не малая. Это каким-то чудом поняли и жильцы и их гости. Да и скрыть было трудно. В любом судне, вытащенном на берег, всегда есть что-то жалкое, несуразное, открытое насмешке. Так и тут: смешным казались два якоря, брошенные врастяжку на сухой песок, швартовые концы, которые ненужно валялись возле кнехтов, спасательные круги, развешанные по перилам обноса…

Не прочь было пошутить над Константином и наше речное начальство, которое, по старой памяти, еще заезжало (точнее — заходило) к Константину. И были теперь эти наезды как-то поспешно-снисходительны, вроде бы и необязательны. Зайдя на палубу и потопав ботинками, обивая песок, гости обычно спрашивали у Константина:

— Ну как, не качает? Не боишься, что унесет ночью? Теперь тебе рай, а не жизнь. Хоть сенокосничай по утрам, скотину заводи…

Константин хмуро слушал. Он чувствовал, что отношение к нему уже иное, не то, что прежде. Наверное, чувствовал и другое: кончилась его речная жизнь навсегда. Оба они с Павлой были уже на пенсии и понимали, что дело хоть и неспешно, а движется к извечному концу. Привыкали они к новой жизни с трудом. Теперь даже умываться им надо было ходить к реке.

Вечерами Константин стоял на верхней палубе и глядел на закат, который отражался в притихшем рейде. За долгие годы навигаций Константин привык отходить ко сну, как и положено, последним. Но здесь этого было не дождаться: брандвахта не успокаивалась, жила всю ночь. И Константин, никогда ранее не удивший рыбы, стал уходить вечерами к реке с удочкой. Он и не удил там, а сидел просто так. Приходила к нему в сумерках и Павла, садилась на бревно, ждала. Вдвоем и сидели они до темноты, о чем-то неспешно переговаривались, оба в фуфаечках, серенькие. Константин теперь не носил уж свой китель, будто стеснялся, надевал его только в каюте.

К середине лета брандвахта совсем изменила свой облик. Как дикое животное начинает паршиветь в неволе, так и она быстро утратила свой прежний вид. Она будто заболела: с бортов ее в горячий песок стекала расплавленная смола, вокруг всего корпуса валялись консервные банки, пустые кульки, обрывки газет. Широкие окна запылились. Когда поднимался ветер, песок сухо сек по стенам и стеклам, набивался в щели. Брандвахте на берегу, как и всякому судну на суше, не хватало водной прохлады, живительного речного воздуха.

Не хватало всего этого и Константину. Когда однажды я зашел к нему, то удивлен был его видом: он постарел, осунулся, стал просто старик, а не шкипер. Не было уже в нем прежнего задора, победной уверенности в себе… Что-то сломалось в нем. Он сдался. Всегда это больно видеть в человеке, тяжело было смотреть и на Константина. Его ничего не интересовало, о брандвахте он говорил мало, без охоты. Одно только его беспокоило:

— Надо переделывать отопительную систему. С этим котлом на берегу нельзя, сгоришь…

Как узнал я после, говорил он об этом не раз, и не только мне, а всему начальству, какое бывало у него. Но стояло лето, нужды в отоплении не было. И самое главное, не было теперь у брандвахты хозяина: из списка судов ее уже вычеркнули, а береговым властям так еще и не передали, не оформили актом. Как-то я заикнулся об отоплении у начальника в присутствии технорука. Они переглянулись и сделали вид, что говорить об этом не стоит.

— Осенью что-нибудь придумаем, — сказал технорук. И я понял, что вопрос этот у них уже решен. — Как это часто бывает, мы тянули время, ждали осени, чтобы Константин у нас доработал навигацию. А там… А там видно будет, пусть новые владельцы И заботятся сами. Примерно также, наверное, думали и береговые хозяева нового жилья.

Но подошла осень, и новые заботы захлестнули всех. Нам надо было думать о стягивании флота в затон, о расстановке судов на зиму, о подготовке их к ремонту, об отпусках плавсоставу… Тут уж о Константиновой брандвахте забыли вовсе: ему-то ледостав больше не угрожал. А потом поднялась канитель с топливом, затеянная Боцманом, — там и вовсе стало не до Константина.

Октябрьские праздники большинство судов встречало уже в затоне. Как обычно, на эти дни был назначен по затону старший дежурный. Нынче им оказался наш плановик Максим Снопихин, известный всему затону как азартный охотник и игрок в карты.

Когда в клубе закончилась торжественная часть и люди устремились к своим праздничным столам, Снопихин из-за стола уже вылезал. Как главный страж флота, он помнил свое дело и знал, когда его надо вершить.

Еще накануне он забрал со склада у Чугунова списанные за истечением срока сигнальные ракеты. Теперь, посадив за руль мотоцикла своего старшего сына, приехавшего на праздник из института, Максим будто в розвальни ввалился в коляску, запахнул шубу и скомандовал: «На берег!»

На полной скорости мотоцикл с ревом летел вдоль спящих судов, плановик палил из ракетницы в черное небо, и огни, отпугивая тьму, освещали кресты мачт.

— Вон плановик пыль в глаза начальству пускает, — говорили люди, расходясь от клуба.

«Задав страху», Снопихин на той же скорости вернулся к застолью. Потом играл с домашними в преферанс. Дома было жарко натоплено, и Снопихин в эту свою празднично-рабочую ночь еще дважды выезжал на моцион, освещая салютом полночные суда.

Долго еще потом вспоминали об этой пиротехнике. Оно, может быть, и не вспоминали бы, не смеялись так, если б наутро, придя в затон, не увидели все, что одна из брандвахт, стоявшая у другого берега, ушла под воду по самую крышу. Стали искать Максима, нашли его дома, спящим глубоко и праведно возле колоды карт на стуле.

Шкипер затонувшей брандвахты, наверное, единственный человек, ночевавший в эту ночь на своем судне, слегка подмок, но выбрался на берег. Выбирался уже на затопленной лодке. Роковым образом не везло ему в эту навигацию! Весной он утопил свой катер, а теперь, в самом конце навигации, затонула и брандвахта. Напуганный, он до утра сидел на берегу, с надеждой глядя в сторону караванки. Он даже кричать не решался, а терпеливо ждал рассвета. Не успели мы опомниться от этой беды, как из главной конторы позвонили: «Ночью сгорела ваша брандвахта на берегу у дороги!» Сердце во мне упало — это была брандвахта Константина.

Мы выехали туда втроем: начальник затона, я и милиционер Паня. По смерзшейся дороге грузовик рвался сквозь притихшие перед зимой леса. Паня, придерживая на коленях прыгавшую сумку, о чем-то сосредоточенно думал и иногда загадочно улыбался, глядя в глубину леса. Мы не разговаривали. Начальник сидел в кабине с шофером.

Часа через полтора выехали из леса и остановились на краю бора, на самом возвышенном месте. Река открылась нам пустынной, безжизненной, с пологими скучными берегами. Не было на ней уже запани, никакого движения — не наша теперь была эта река, не навигационная.

Видна была как на ладони и брандвахта Константина, вернее, то, что от нее осталось. На сахарно-белой палестине прибрежья, как сгоревший пирог на скатерти, чернело пожарище. А от него, слабым пунктиром испятнав скатерть, будто бы бежали прочь два обгорелых черных паука. Они отбежали одинаково и, застигнутые жаром, как в предсмертной судороге, вцепились всеми лапами в холодный песок. Это были теперь уж окончательно никому не нужные якоря на цепях врастяжку. В воздухе, стояла осенняя, как бы стеклянная, ясность, голы были кустарники в лугах, скупо блестели среди них озерины, отражая холодный блеск уже низкого солнца. По очереди оглядывая пожарище, мы молча передавали бинокль из рук в руки, вздыхали и притопывали зазябшими без движения ногами. Возле пожарища никого не было, только два человека сидели на бревне поодаль и глядели на овально-черный дымящийся след брандвахты. Конечно, это были Константин и Павла. Они терпеливо ждали своей дальнейшей участи.

— Чисто! — сказал начальник со скорбным, будто на похоронах, лицом и, шагнув, положил бинокль в кабину.

На берег мы пошли пешком, по панелям. Увидев нас, Константин не удивился, не вышел из своего равнодушно-печального состояния.

Мы спросили, нет ли жертв. Слава богу, их не было; только один капитан, ночевавший у Константина, прыгая с верхней палубы, сломал ногу. Его увезли в больницу.

— Кто поджег? — спросил Паня.

Константин молчал. Павла тоже не знала, но ответила, что брандвахта загорелась в полночь и поднялась суматоха.

Паня обошел пожарище большим кругом, вглядываясь в следы на песке. Потом, наступив хромовым сапогом на лапу якоря, что-то писал, а вернувшись к нам, сказал, строго глядя на Константина:

— Допрос сымать там буду. Обоим зайти ко мне.

— Я говорил, что сгорю, — сказал Константин.

— А ты вроде рад! — рассердился начальник.

— Как хошь… Рано или поздно все равно бы сгорел.

— Разберемся… — неопределенно ответил начальник.

Василий Степанович и Паня еще спрашивали Константина, выпытывали у него, но он так и стоял молча, виновато сутулясь в своей фуфайке. От пожарища тянуло жаром, хотя почти уже все сгорело. Только безобразно почерневшими скелетами выпирали из груды углей железные остовы коек, торчали трубы и радиаторы отопления.

— Пошли? — кивнул начальник в сторону бора. — Надо еще в контору зайти.

Они с Паней ушли, а я остался наедине с погорельцами: как-то еще не верилось мне, что брандвахты этой больше не существует. Но что можно было теперь придумать?

— Поехали? — сказал я им. — Чего теперь ждать-то?

— Езжайте, мы доберемся, — неохотно ответил Константин.

— У нас машина там, — указал я к бору.

— Да надо нам… — робко вступилась Павла, глянула на Константина и добавила: — Колечко у меня сгорело… Обручальное. Сняла на ночь-то, в тумбочку… Дак поищем. Вон она, наша-то каютка, — слабо махнула она на груду углей. И стала пальцем утирать слезы. — Почти сорок лет хранила.

«Эх, что теперь там найдешь», — подумал я, глядя на угли.

— И документы сгорели? — спросил ее я.

— Да какие документы! Все в кадрах, в конторе.

Я поспешил догонять своих. Шел, оглядывался. Они опять сидели рядком. И что-то сиротское было в их печальном единении. Сидели они среди голых грив, на песке, жались друг к другу на бревне, как пара припозднившихся с перелетом куличков-перевозчиков. «Что им теперь осталось? — думал я на ходу. — Только старость, только воспоминания. Со всем прощаются…»

Виновных пожара так и не нашли. Говорили, что поджег какой-то парень из-за ревности к девчонке. Но это только разговоры. Панино расследование тоже ничего не дало.

Зимой и о следствии и о самой брандвахте вспоминали особенно часто. И почему-то многим было смешно.

Так за нее никто и не отвечал. Ее просто списали.