Большинство шкиперов на палубе своей ходит вяло, шаркающей походкой. А Коротконогов, как ежик: «Тук-тук-тук…» — раздается в ночи. Лежишь в каюте и слышишь, как он бегает там по палубе, потукивает ботиночками.

Низкорослый, подвижный, он на удивление складен, крепок как душой, так и телом. Хоть на берегу, хоть на палубе ходит всегда упруго, рывками — будто земля отталкивает его как резина. Черные брови и волосы, крепкая щетина щек, сильные руки и выпуклая волосатая грудь — все в нем по-цыгански породисто, красиво. Маленьким он кажется только у караванки или в клубе — среди других людей, а на палубе своей посудины он — хозяин, царь, недостатка этого тут никому не видно. Не чувствовал его за собой и сам Коротконогов.

Как-то вечером поджидали мы на палубе его брандвахты катер, чтобы переехать на другой берег. Пришел катер не сразу, потому что привез плотовщиков на брандвахту и стал ждать, когда они соберутся в дорогу: в эту ночь два этих сплавщика уходили с плотом до Горького. Старший из них таскал с брандвахты матрацы, одеяла, фуфайки, чайник, кастрюли… А молодой тем временем заправлял на баке керосином лампы. Все, кто ожидал катера, наблюдали за их сборами. Воронки у парнишки не было, и керосин проливался из ведра прямо на палубу. Коротконогов сначала молча глядел на все это с верхней палубы, потом сказал:

— А ты черпай из ведра прямо лампой.

Все засмеялись, а Коротконогов, не улыбнувшись, переменил позу и добавил уж совсем строго:

— На палубу мне не лей! На берег вон иди, коли не умеешь.

Хозяйство свое Коротконогов вел четко, и можно было только дивиться, как он это успевал. К своим сорока годам он так и не остепенился, с брандвахты своей вечно куда-нибудь бежал: в магазин, в болото за ягодами, за тальником на пески… А вечером, когда другого шкипера с баржи своей взашей не вытолкаешь, он летел куда-нибудь в деревню в кино. Три, пять, а то и больше километров отмахать ему по вечерней росе или после дождя по грязи ничего не стоило. Бежит, мурлычет чего-то себе под нос и все поглядывает по сторонам, будто на прогулку вышел. «Потише, — скажешь ему перед горой, уже у самой деревни, — неужели не задохнулся?»

— А я не устаю. Никогда! Мне, главное, ритм взять. Как взял — валю сколь хочешь. Когда на флоте служил, мне врач сказал: сто лет можешь прожить. У меня сердце хорошее, понимаешь. Как часы, чуешь? — и он прикладывает мою руку к своей волосатой груди.

Нельзя сказать, что Коротконогов не любил свою посудину или реку вообще. Нет, просто у него натура была такая живая, На брандвахте своей он как будто томился однообразием, покоем. Когда ночное успокоение нисходило на рейд, его можно было увидеть на верхней палубе с гитарой. Он не бахвалился инструментом, не рвал его, а играл и пел душевно и как будто бы все о чем-то тосковал:

Бывал и другим. В лихие минуты мог отстукать на своей палубе несколько колен «Яблочка». «Я артист! — говорил он в такой момент тем, кто особенно восторгался им. — На флоте в ансамбле служил». Кто его знает, может, и служил, но прихвастнуть тоже был мастер. Поэтому не особо верили.

К его исчезновениям с брандвахты, а потом с баржи (в последнее время он перешел на баржу, чтобы побольше путешествовать) как-то привыкли и сильно не ругали, потому что дело свое он никогда не запускал. Но однажды пропал он у нас по-настоящему, чисто — с баржой.

Случилось это весной. Его старую неповоротливую баржу увели в Волгу. Где-то там возле Горького он должен был загрузиться. Капитан, буксировавший его туда, вернулся в затон без баржи. Баржу вместе с Коротконоговым забрало пароходство, а капитану выдали рейсовый приказ на обратный путь. Во всем этом была какая-то тайна и присутствие сторонней, уверенной в себе силе.

Начальник Василий Степанович учуял это и пытался дело возвернуть по горячим следам: звонил, посылал телеграммы, спрашивал у капитанов, вернувшихся с Волги. Но ничего толком не добился.

— Еще не бывало такого! — возмущался начальник. — Раньше просто шкипера пропадали, а теперь вместе с баржой стали исчезать. Как уйдут с Унжи — так чего-нибудь да жди. Речные пираты, больше никаких!

Спустя некоторое время пришел в контору внушительный пакет из пароходства, попутно побывавший в нашем сплавном тресте. Тут подробно, в документах объяснялось, что по соглашению сторон судно СС № 136… передается в аренду «Мосфильму» для производства съемочных работ. Как совершилось это «хищение», разобрался Василий Степанович не скоро, однако, увидев знакомые и незнакомые подписи и печати, успокоился, отложил дело до возвращения Коротконогова и занялся текущими делами.

Все лето о Коротконогове слышно ничего не было. Однако был в затоне один человек, который не только его видел в новой роли, но и провел с ним почти целый день.

Как-то в середине лета ушел шкипер Балда на своей барже в дальний рейс, до Куйбышева. Жизнь у него тогда была как раз на крутом повороте: сыскал он наконец себе подругу и снова увидел мир таким, каков он есть. В то солнечное летнее утро шел он раненько по набережной и нечаянно в упор столкнулся с Коротконоговым. Брюки и ботинки на Коротконогове были флотские, а выше он был одет уже не по форме — в малиновую косоворотку под поясок, а под мышкой держал красно-черного петуха.

— О?..

— Здорово, Балда, — буднично приветствовал Коротконогов. — Ты как?

— А ты?

— На базар ходил, петуха выбирал.

— Пошли варить?.. У меня теперь хозяйка на барже есть.

— Нельзя… Не мой, — вздохнул Коротконогов и поправил петуха.

— Так как?.. Надо хоть посидеть нам с тобой со встречей-то. У меня есть, — Балда прижал руку к кителю возле сердца.

— Ругаться будут, — в раздумье ответил Коротконогов. — У меня ведь теперь свое начальство. Прямо на барже. Вот режиссер велел петуха купить. И чтобы пел. А хрен его знает, запоет ли. Надо утра ждать. Денег, правда, осталось немного с петуха-то, но неудобно, надо отчитываться.

— У меня есть, — опять сказал Балда и опять потрогал на груди выступавшее место. — Неужели не будешь, я уж забыл, как оно и пахнет, с детьми-то. Разговеться хоть. Теперь баба у меня на барже-то. Не знаю, приживется ли. Пошли ко мне?

Коротконогов поглядел вдоль берега, спросил:

— Там?

— Ыгы.

— Далеко.

— Так где бы нам с тобой! Везде народ, милиция.

— А пошли к нашим! — и черные глаза Коротконогова заблестели.

— Куда это?

— А вон… Цыганы на угоре, видишь? Вон палатки в кустах. Ляжем возле них в кустики — и тихо. Ни одна милиция не тронет. Я тоже как цыган. Если подойдут, скажем, артисты, быт изучаем. Мне режиссер велел. Я ведь цыгана играть буду. Вот привыкаю, — и он отряхнул свободной рукой подол рубахи.

— Пошли!

Цыгане в палатках еще только просыпались. Сели неподалеку, и оба почувствовали себя при месте: вроде бы и в стороне и в людях одновременно.

— А петуха куда, так и буду держать? — спросил Коротконогов.

— Подожди, — Балда приподнялся на локте, — у меня вроде бечевочка в кармане была. — Пошарил — точно. — Вот она! Давай вяжи за ногу. И за куст, пусть пасется. Вот та-ак…

Почувствовав себя совсем свободно, они лежали на траве, молча наливали в раздвижной стаканчик по очереди, отпивали по глоточку и со знанием дела поглядывали на Волгу, на проходящие мимо суда, на пассажирский причал… Дома они были, в своей стихии, и в то же время — на отдыхе. Понимали это оба без слов, потому и не говорили ничего, чтобы не испортить отрадную минуту: не часто она выпадает.

Не успели они насладиться своим блаженным состоянием, как смотрят, бежит к ним от цыганских палаток девчушка. Вся-то — под стол не нагибаясь зайдет, а уж дело свое знает. Подбежала и сразу:

— Дядя, дай денежку — спляшу.

— А где у тебя мама? — повернулся к ней Балда. — Давай-ко позови сюда маму.

А она будто не слышит, затвердила одно да и только:

— Дай денежку — спляшу.

— Мама, говорю, где?

— А вон она, — увидел Коротконогов.

Оглянулись — а она уже вокруг петуха крутится, травку собирает и ножичек в руке держит.

Коротконогов на всякий случай подтянул петуха поближе, а Балда переключился на нее:

— Лечебные травки собираешь? Иди-ка сюда, голубушка. Ты настоящая цыганка?

— Настоящая.

— Молдаванка?

— Сербиянка.

— Врешь! По глазам вижу — молдаванка!

— Я…

— …а глаза печальные-печальные, ох, не легко тебе: муж не любит…

— Нет-нет, не умеешь!..

— Слушай! — грозно вещал Балда. — Уходи из табора! Ждет тебя великая муть и казенный дом! Ждет тебя чужой муж и падучая болезнь. Ох, пропадешь — по глазам читаю! Позолоти!.. Доскажу главное. — Балда встал и, протягивая перед собой руку, направился к цыганке. Но та, по-мужицки матерясь, уже летела к своим палаткам, оглядываясь, грозила Балде кулаком, и подол красного сарафана полоскался на ее пятках.

— Ну как, получается? — спросил Балда, вернувшись на прежнее место.

Коротконогов хохотал, катаясь на траве. Петух в недоумении тянул шею, косил на него глазом. Успокоившись, Коротконогов отщипнул от булки и поманил:

— Петь-петь-петь, не бойся, на, иди, хлебца.

— Подожди! — схватил его за руку Балда. — Дай сюда… — Он забрал у Балды хлеб, помочил корочку в вине и тогда бросил. — Вот теперь клюй. А ты горевал. Сейчас увидишь, запоет, как на гулянье. Если это петух, а не кастрат какой-нибудь. Я знаю… Давай и мы по малой.

Гуляли по набережной люди, потрескивал костер возле цыганских палаток, там не спеша просыпались: кашляли взрослые и ревели дети. Волгой шли редкие суда, качались лодки у берега. А они лежа наблюдали все это, отдыхали. Они совсем не ждали, когда в тишине воскресного солнечного утра прорезалось это звонко-чистое «кукаре-еку-уу!..»

Балда понимающе глянул на Коротконогова, тот одобрительно глянул на петуха. А петух разошелся как на своем собственном дворе: споет, клюнет раза три фиолетовую корочку и опять вытягивается, как на параде. Коротконогов предупредительно подергал бечевочку: хватит, мол, все ясно. Но петух, как оказалось, только еще входил в азарт и, не глядя на хозяев, голосил на всю Волгу. Люди оглядывались, несколько человек уже остановились, и один, самый дотошный, показывал к кустам пальцем.

— Ку-ка-ре-е-ку-уу!

— Убирай бутылку! — потянул за бечевку Коротконогов. — Доорется — сейчас милиция придет. Вставай, отдаем швартовы!.. Хватит, голос сорвешь, дура, играть нечем будет. — Он стал ловить петуха, но тот и не думал терять своей свободы. Он скакнул навстречу и два раза больно клюнул Коротконогова в голое запястье.

— Сволочь! — отдернул руку Коротконогов. — Ну и зверя приторговал.

Балда снял китель и бросил ему:

— На, накрой.

Обмотав петуха флотским кителем, они шустро двинулись по набережной, один в тельняшке, другой в малиновой навыпуск рубахе. Петух, завернутый в китель, недовольно ворочался там и сдавленно издавал какие-то звуки.

Коротконогов на ходу прижимал его локтем к себе, зло шептал: «Молчи, тварь».

Прибежав на баржу, сразу постучались к режиссеру.

— Поет? — спросил тот, развернувшись на стуле.

— О! Не остановишь, — улыбаясь, сказал Коротконогов и вытряхнул петуха на пол. Оправив перья, петух начал бродить по каюте, постукивая крепкими когтями по полу.

Режиссер и два артиста, бывшие у него, глядели на петуха, ждали. Но тот, сонно походив по сумрачному квадрату каюты, забрался в уголок под стул и, поджав ногу, матовой пленкой прикрыл глаз.

— Больной какой-то, — сказал режиссер.

— Притомился, — сдерживая гнев, ответил Коротконогов и стал пересчитывать сдачу.

Когда они вышли с Балдой из каюты и стали прощаться, Коротконогов сказал тихо:

— Вот скотина! Проорался, в сон его кинуло… Ты в затон скоро?

— Завтра думаю, — ответил Балда.

— Давай, — подал ему руку Коротконогов. — Смотри там никому не говори, что видел меня.

Почему он так сказал, Балда не знал. Но наказ выполнил — ни единой душе не обмолвился об этой встрече: друзья они были с Коротконоговым.

Однажды хмурым осенним утром незнакомый волжский катер притащил в затон какую-то старомодную посудину. Поставил баржу у берега, и с баржи сошел коренастый, цыганского обличья человек: черная как смоль борода с проседью, малиновая с распахнутым воротом рубаха, на крепкой шее крест, в ухе серьга, а во рту трубка.

Капитаны, сидевшие у караванки, недоуменно переглянулись, а он, проходя мимо, приветственно помахал им рукой. Не останавливаясь, уверенно прошагал прямо в контору. Там, деликатно постучав в дверь, он вошел и сказал от порога:

— Здравствуйте, Василий Степаныч! Это я.

Начальник долго глядел на пришельца, отыскивая соответствия между его голосом и обличьем, так долго, что цыган попритушил большим пальцем трубку и, вздохнув, сел на диван. Положив ногу на ногу в пыльных сапогах, сидел, ждал.

Много людей бывало у начальника затона, но цыгане еще не заходили. И он, обремененный множеством забот, ко всему привыкший, сидел и думал, откуда же и зачем занесло этого.

— Да я это, я! Коротконогов! — не вынес тягостного молчания пришелец.

— Ты?.. Явился, перебежчик, — наконец узнал своего шкипера начальник. — Откуда?

— Кино сымал.

— Какое еще кино? — издевательски спросил начальник, хотя все уже знал. — И форма на тебе новая. С табором, что ли, якшался? Иную веру принял?

— Заставили, — слегка смутившись, сказал Коротконогов. — Я и сам играл. Цыгана. В общем, как артист, — и как бы в подтверждение своих слов разжег трубку.

— Вижу, что артист. Все вы артисты… Баржу-то не проломил?

— Нет, лишнего еще понастроили. Плотников теперь надо, сымать все хоть на дрова. Крышу как им надо сделали.

— Баламут!

— Почему?

— Потому. В театре работаешь или на флоте?

— Забрали.

— Не захотел бы, так не забрали.

— А как? Налетели — давай, давай!

— А ты бы не давался.

— Сказали: не отпустим, баржа — как надо, и сам ты нам пригодишься. Бороду вот велели копить, — Коротконогов провел по ней рукой. — Цыган им надо было, песни петь, плясать.

— Водку пить, — дополнил начальник.

— А все лето — замучился.

— Во, во!.. Ты и рад.

— Так а что я сделаю?

— Бежать надо было, баламут!

— Так как я побегу, не гружен еще был?

— Да хрен с ним, с грузом! Учить вас надо, как? Ночью забуксировался и отвалил. Нашли бы они такое-то корыто и без тебя. А то вот всю навигацию прогулял — и хорош! Им ведь досуг. Они вон всякое кино едут на Унжу снимать. Им хоть вообще не работай. А дело кто будет делать?

Коротконогов тяжело вздохнул и сунул потухшую трубку за голенище сапога.

— У меня ведь и документы есть, Василий Степаныч. Вот покажу, если не верите.

— Не надо! Знаю… Гастроле-ер!.. На всю зиму пойдешь дрова пилить.

Коротконогов понял, что разговор окончен, встал и направился к двери. Но у самых дверей остановился, сказал:

— А мне еще лучше! Пойду пилить, чем так сидеть.

Когда он ушел, Василий Степанович, откинувшись на стуле, долго смеялся. Потом встал и пошел на берег глянуть на артистическую баржу.

Кино, которое «сымал» Коротконогов, в затоне ждали.

— Ну скоро твое кино будет, киношник? — спрашивал не раз у Коротконогова и начальник.

— Да вот должно скоро быть, — отвечал тот со знанием дела.

Ждали еще. Не все и верили такому чуду: чтобы шкипер Коротконогов и вдруг погодился в артисты. Но однажды осенью кино это все-таки привезли. И баржу и Коротконогова узнали. Только показывали их слишком мало, да и не так как-то. Коротконогов со своим малым ростом совсем потерялся в толпе, смешался с народом. И никак нельзя было подумать, что хозяин он на этой барже, шкипер. Обижен был этим и сам Коротконогов. Пережив первую актерскую славу, он тут же и побожился принародно, что больше с киношниками связываться не будет. Ни за какие деньги.