Перо вештицы Дуня прихватила вместе с топором. Решила, что если ведьма снова сунется в Замошье, то через перо можно будет попробовать ее нейтрализовать.

Топор оказался неожиданно тяжелым, лезвие тонкой сеткой покрывала ржавь, и Хавроний всю обратную дорогу сокрушался, что она могла уничтожить все его магические свойства.

— Вот и проверим! — Дуня была не в том настроении, чтобы разговаривать. Предстоящий обряд немного пугал своей сложностью, и чем ближе подлетали к деревне, тем сильнее она нервничала. В голове испорченной пластинкой прокручивались слова бабки Агапы о том, что топор для оживления Монаха должен выковать кузнец.

— Вот и проверим!! — Дуня упрямо сжала губы, и Хавроний покосился на нее с опаской, почувствовав исходящую волнами силу.

Чутко прислушивающаяся к настроению хозяйки ступа резко вильнула вбок и едва не подрезала несущуюся навстречу стайку весело гомонящих ведьм. Обычные на первый взгляд тетки, босые, простоволосые, в длинных ночных сорочках, использовали для полета метлы. И только одна горбатая старуха в трениках оседлала ухват и подстегивала его прутиком без листьев. Взгляд ее на секунду задержался на Дуне, скользнув за непрогляд, и старуха чуть смежила веки, приветствуя товарку по ремеслу.

— Не балуй, хозяюшка! Сверзимся — косточек не соберем! — Хавроний с усилием выровнял ступу и похлопал по бортику мохнатой ладошкой. — Давай, родимая! Поднажми! Ннооо!

Ступа послушно поднажала, и скоро внизу показались домики деревенских и толкущиеся у калитки деда Фиодора все те же вездесущие сестрицы Ипатьевны. Завидев идущую на спуск ступу, она принялись энергично махать и подпрыгивать.

— Сошел твой непрогляд, хозяюшка. — Хавроний ловко подвел ступу к земле и с мягким чавканьем она вдавилась в траву. — Хорошо хоть на ведьм хватило, а то бы точно пристали с разговорами.

— Вы ведьм видали? — Марыська уже суетилась вокруг. — Какая ты рассеянная, хозяюшка! Непрогляд ведь нужно обновлять! А ты и позабыла?

— Забыла. Только это пустяки. — Дуня выбралась из ступы и показала козе топор. — Как думаешь, сгодится такой для обряда?

— Лезвие что-то не очень… — поморщилась Марыська. — Но ржавь можно чарами снять. А это… этто что у тебя? — при виде синего пера у козы округлились глаза.

— Сорочье перо. Лежало недалеко от топора.

— Ох… не бывшая хозяйка ли его оставила⁇

— Вот и я думаю, что она.

— Так что же — вештица с мизгирьком дело имела? Или супротив него козни строила? — Поликарп Иваныч подлез поближе, чтобы рассмотреть перо.

— Марыся у него об этом спросит. Но позже. Сначала я займусь Монахом.

— Хозяйка! Хозяйка! — Ипатьевны ворвались в калитку, размахивая руками. — Хозяйка! Ох! Аглая к Фиодору своего приводила. Хотела, чтобы он Монаха унес. Спасибо Минька у деда был. Не позволил. Выпроводил обоих.

— Зачем унес? Куда?

— А нам почем знать? Это ты сама разбирайся. Наше дело передать.

— Разберусь. — Дуня непроизвольно сжала кулак, собираясь метнуться к Аглае, но тут же остановила себя. Не время сейчас устраивать разборки. Она должна вернуть Монаха. Остальное подождет.

Внимательно следившая за Дуней Марыська кивнула и зашикала на старух.

— Чего встали? Давайте, давайте отсюда! Хозяюшке недосуг с вами лясы тачать. Дела у нее важные.

— Делааа… — недовольно проворчали Ипатевны. — В ступе по лесам летать да птиц пугать?

— Ведьм пугать! — нашелся Хавроний. — Хозяюшка ведьм гоняла. Над Старым логом. Ох, они и драпанули!

— Чем гоняла? — старухи уставились на топор, и Дуня выразительно им покачала.

Этот жест произвел поистине магическое воздействие — сестриц мгновенно отнесло к калитке и уже оттуда они прокричали обидное — «Ведьм гоняла. А с одной Аглайкой справиться не может!»

Но Дуня даже не стала оборачиваться — велела своим затопить баню и попросить Миньку, чтобы перенес Монаха туда.

— Сделаем, хозяюшка! — Хавроний с Поликарпом Иванычем отправились выполнять указания. А Марыська недовольно поддернула обрубком хвоста:

— Что так сразу, хозяюшка? В подобных делах спешить не рекомендуется! Отдохни. В себя приди…

— Я в себе, Марыся. И ждала очень долго. Не хочу откладывать.

Дуня прошла в дом, на ходу отдавая распоряжения:

— Звездочка! Приготовь пожалуйста свечи для обряда. И как вернется Хавроний — пошли его за корешком девясила. Нужно будет сделать из него настой.

— Сделаем, хозяюшка!

— Мышуха пусть принесет бомку в баню.

— Стеклышко-то? Оно у хлопотуна. Он его при себе держит, оберегает. Все ж таки сродственники с бомкой.

— Вот пусть хлопотун его в баню и принесет. А мышуха…

— Я с Хавронием на луг сгоняю! — мышуха закружила под потолком. — Пока он корешок копать будет, я под боярышником желание загадаю. Чтобы хрукта поскорее поспела!

— На лугу растет боярышник? — удивилась Дуня. — Я не заметила.

— Растет, хозяюшка! С той стороны, сразу за лещиной.

— Хммм… Боярышник… боярышник… — пробормотала Дуня. — Нужно будет запомнить.

— Уж запомни, хозяюшка. — глаза Марыськи взблеснули золотым, и коза быстро отвернулась, сделав вид, что внимательно разглядывает топор.

— Ты ржавь-то будешь с него снимать?

Дуня кивнула.

— Обязательно. Наждаком попробую пройтись. Попрошу Поликарпа…

— Уксусом его протри и довольно. — перебила ее Марыська. — Топор то особенный. Как бы наждаком не навредить.

— Откуда у нас уксус? — удивилась Дуня.

— Дак Липовна принесла, пока вы за топором летали. Рисовый. На мелиссе настоянный. Крепости правда несильной, не успел едо кондиции вызреть. Но для дела подойдет. Надо будет тебе узнать про рецепт и самим потом приготовить. Звездочка сразу спросила, да Липовна не ответила. Скрыла. Нравная она! — Марыська пожевала губами.

— Ох, и нравная! — прошелестела вслед за ней Звездочка. — Старой закалки!

Она поднесла Дуне бутылочку с прозрачной зеленоватого цвета жидкостью и вздохнула:

— Я его для теплого салата задумала использовать. У Панасовны в огородике как раз молодые листочки щавеля выросли, хрусткие, свежие! И шампиньоны белыми пуговками. Настрогать их, обжарить, уксусом сбрызнуть, щавеля на тарелочку выложить, поверх грибочки и петрушечку. Хорошо бы к ним и баклажанов, и перчика. Но пока и тем что есть обойдемся…

У Дуни от такого аппетитного описания подвело желудок, и она поторопилась переключить внимание на топор — смочила тряпочку в уксусе, осторожно стала водить ею лезвию.

— Ржавь прилипшая отстань, все плохое с собой забери. На тряпочке задержись. В уксусе растворись. Да будет так. Аминь.

Дуня повторила слова несколько раз, и постепенно ткань окрасилась в рыже-коричневый цвет, а лезвие очистилось.

— Отличная работа, хозяюшка! — похвалила Марыська. — Надо будет Липовне отнести что-то в благодарность.

— Мы ей на ярмарке гостинцев купим… — Дуня положила топор в корзинку, туда же сунула свечи и осторожно поместила принесенное мышухой стеклышко.

— Монашека уже доставили, — отрапортовал от порога домовой и с заминкой добавил. — Чтой-то он совсем повосковел, хозяюшка. Как бы не опоздать.

— Типун тебе во-о-от такенный! — разгневалась коза, и домовой быстро сплюнул по сторонам да погрозил ей кулаком.

— Чегой-то сразу мне? Я-то тут при чем?

— А хоть и ни при чем — язык не распускай!

— Да просто доложиться хотел! Ситуацию обрисовать!

— И доложился, что хозяюшка вона как побледнела! А ей еще ритуал ладить!

— Хватит! — Дуня резко прихлопнула в ладоши, прерывая бесполезный спор. — Поликарп Иваныч пойдет со мной. Остальным быть здесь и не высовываться.

Не дожидаясь ответа, Дуня побежала к бане, домовой с корзинкой потрусил следом. Только в баню его не пустили. Когда Дуня вошла — из щели просунулась мохнатая рука банницы, вырвала корзинку и с грохотом захлопнула дверь.

Внутри было темно и очень тихо.

Печь не топилась.

Дуню обожгло холодом. Изо рта потянулся парок.

Монах лежал посреди комнатки прямо на деревянном полу, и когда Дуня поднесла к его лицу зажжённую свечу — тут же увидела все случившиеся с ним страшные перемены. И собранную складками кожу, и безвольно приоткрытый рот, и синие полукружья под глазами, и изменивший с багрового на синий шрам.

Кожа Монаха была ледяной и немного влажной. Сердце молчало.

— Тризну бы по нему… — шепнуло возле уха.

— Тризну? Какую еще тризну⁇ — свеча выпала у Дуни из рук и потухла.

— Поздно. — в голосе банницы прозвучало сожаление. — Его уже не поднять, хозяйка.

— Еще как поднять! — Дуня рванула на Монахе рубашку и замерла, не увидев поддерживающего в нем жизнь пояса с хевсурской вышивкой.

Кто-то намеренно забрал пояс. Украл, чтобы навредить не Монаху — а ей! В первую очередь ей!

Аглая⁈ — Дуня вспомнила, что говорили старухи Ипатьевны.

К Фиодору домой приходила Аглая. Совсем недавно, пока они с Хавронием летали за топором.

Это Аглая! Это она забрала пояс! Чтобы сорвать ритуал, чтобы…

Внутри словно взорвалось что-то — горячее, неконтролируемое, злое. Пронеслось по телу, собралось в кончиках пальцев. Если бы Аглая встретилась Дуне сейчас — вряд ли осталась бы в живых.

— Затопите печь! Расставьте вокруг него свечи! — чужим, изменившимся голосом выкрикнула Дуня, и пустота разразилась чириканьем и топотками. Жиганята моментально выполнили приказ, и Дуня, вложив стеклышко Монаху в руку, двинулась вокруг, по очереди возжигая каждую свечу.

— Шшшиии… — змеей зашипела на мрак и тлен.

— О-оохххх… — потянула прочь нависшую над Монахом тяготу.

— Фффуууу… — отогнала скопившиеся вокруг него тени.

Медленно описа́в три круга, положила топор мельника на грудь Монаху, поверх него пристроила ладони, почувствовала, как скопившийся в них жар перетекает сначала в древко, а из него в лезвие.

Когда лезвие вспыхнуло алым — подняла топор и принялась очерчивать им контуры тела лежащего, сначала по часовой стрелке, потом наоборот.

Дуня представляла, как за лезвием тянутся тонкие нити, как постепенно опутывают Монаха. Как приникают к его коже. Просачиваются под нее и исчезают.

— То, что отсечено было — по ниточкам собираю! Обратно возвращаю! Через топор передаю! Прочно закрепляю!

Дуня повторила это три раза, и, отложив топор, рассекла своим особенным ногтем кожу на груди Монаха, ровно в том месте, где осталась багровая отметина от раскаленного лезвия. Потом привычно мазнула себе по ладони и подставив руку, стала смотреть, как кровь медленно стекает в порез.

— Все мое — твоё!

Пусть сила умножится, пусть сердце вновь застучит.

Пусть жизнь в твоем теле возродится и долго продлится!

Заклятье свое ключом замыкаю.

Ключ в огне растворяю.

Да будет так!

Аминь!

Дуня поводила руками над Монахом, сгребая воздух и, слепив из него невидимый ком, подошла к печке, швырнула его в огонь.

Пламя по-человечески взвизгнуло и взметнулось вверх, рассыпая вокруг себя искры. И в то же мгновение Монах глубоко вздохнул и забился в кашле.

— Теперь позволь нам, хозяюшка! — в голосе банника звучало плохо сдерживаемое ликование. — Пропарим молодца как следует! Все хвори — немочи отгоним!

На Монаха надвинулось огромное, черное, лохматое. Заслонило его от Дуни, замахнулось пахучим травяным веником, принялось хлестать.

Дуня хотела подойти, но не почувствовала ног. Спасибо, ее подхватила банница — покрутила словно куклу, срывая одежду, а потом с головой погрузила в стоящую в углу лохань с горячей душистой водой да заскрипела нараспев:

— Вода-водица! Смой беду-худобу! Смой чужое, наговорное! Верни свое заговорное! Вода-водица! Укрепи нашу молодицу!

Дуня попыталась высвободится, но сильные руки не позволили — продолжили продирать чем-то жестким, щипать, массажировать. Сверху на голову нескончаемым потоком лилось душистое, пахнущее травами, горячее… Среди густого пара между банницей и банником юркими тенями метались жиганята, поднося новые веники и таская воду…

Дуня пришла в себя уже дома. Она сидела на лавочке рядом с Монахом, а вокруг суетились кикимора с домовым и хлевником. Под рукой обнаружилась мягкая шерстка мышухи, под боком — теплое тельце козы. Марыська что-то весело выговаривала Монаху, а он растерянно улыбался, поглаживая сопящего рядом бомку и отвечал невпопад.

— Попить… дайте… — проскрипела Дуня совсем как банница, и Звездочка тотчас же поднесла ей чашку с заваренной свежей мятой.

— Вот, хозяюшка! Мята как раз настоялась! Монашека я уже напоила.

— Напоила, — подтвердил Монах. — Только не мятой, а черти чем!

Передернувшись, он снова потер шрам и пожаловался:

— Меня словно сквозь бумагорезку пропустили. Никогда так паршиво себя не чувствовал.

— Скоро получшеет тебе. Погоди чуток. — успокоила его Звездочка и отчиталась перед Дуней. — Я Монашеку корень девясила запарила. Как ты велела, хозяюшка.

Дуня поблагодарила ее кивком.

Она хотела спросить Монаха, как он себя чувствует, но слова не шли.

— Сейчас ужин соберу! Возвращение Монаха нужно отпраздновать! — кикимора расстелила на столе вышитую скатерть, расставила тарелки и стаканы, разложила вилки с ложками. Мышуха стала ей помогать — притащила с печки чугунок с чем-то аппетитно побулькивающим.

— Клецки из творога, томленные в сметане. — торжественно объявила Звездочка. — Первый раз приготовила. По рецепту самобранки. Есть еще и холодное. Подать с горчицей?

— Тащи все, что припасла! — Поликарп Иваныч потер ладошки. При упоминании холодного оживился даже тихо сидящий у Монаха под боком бомка. Мышуха энергично закивала, засовывая в рот приличных размеров творожный кругляшок.

Ужин прошел печально, несмотря на то, что помощники очень старались развлечь гостя и сделавшуюся задумчивой хозяйку. Хавроний с энтузиазмом сыграл на балалайке и мышуха с самобранкой на два голоса спели забавные частушки.

После этого выступления скатерка категорически заявила Монаху, что никуда из Замошья не пойдет, поскольку у нее здесь наметился личный интерес.

Монах не стал спорить, кивнул рассеянно. Дуня даже подумала, что он ничего не услышал.

Ей очень хотелось расспросить Монаха, что произошло на болоте, и он, словно догадавшись, заговорил об этом сам. Медленно, то и дело замолкая и пытаясь вспомнить.

— Когда до болота добрался — на меня будто вихрь налетел… Вырвал шаль-паутинку, а меня подхватил и потащил… Потом меня куда-то несло… потом швырнуло об дверь… Кажется об дверь… — Монах потер шрам и вздохнул. — Там была комната. И ящик… В нем скелет, а на его груди — топор. Я еще подумал про мельника. Про Епимаха Василича. У него был такой же. Топор. Я его не собирался брать с собой. Нет! Клянусь! Только коснулся, получше хотел рассмотреть… И дальше только тьма…

— Ясно. — Марыська выразительно взглянула на Дуню. — Топор в усыпальне трогать нельзя. В нем сконцентрировалась вся мельникова сила. А ты по глупости полез. Если бы по правильному сделал — перенял бы всю силу себе! А так тебя только от мира и отрезало! Спасибо скажи хозяюшке нашей, что тебя спасла!

— Спасибо! — Монах поцеловал Дуне запястье, задержал ее руку в своих. — Никогда этого не забуду, дорогая хозяюшка! В любой момент явлюсь, ты только позови!

— Мог бы и в щечку поцеловать! — не удержался от ехидного замечания внутренний голос. — Хотя какие теперь поцелуи? Вы же вроде как побратались на крови.

— Ты что молчишь? — Монах снова поцеловал Дунино запястье и, наклонившись к ее лицу, нежно сдул с кожи невидимую пушинку.

— Я не молчу, — Дуня заставила себя улыбнуться и отодвинулась. — Просто… просто голова немного подкруживается после всего.

— От его поцелуев голова подкруживается! Ох, Евдокия! — спародировал самобранку внутренний голос. — Погубят тебя мужики!

— Перестань нести чушь! — Дуня сказала это вслух, и Монах изумленно вскинул брови.

— Что-то ты, хозяюшка, и правда переутомилася. — Марыська заподозрила неладное и ловко влезла между Монахом и Дуней. — Поспать бы тебе. Сил поднабраться. Да и ты, Монашек, тоже отдохни. Звездочка тебе на лежанке постелет.

— Спасибо, ребятушки! Но мне нужно домой. — Монах потер лицо и повторил, словно убеждая себя. — Домой. Нужно. Я никогда нигде так долго не задерживался. В этот раз все наперекосяк пошло. Не достал того, за чем сюда пришел, вляпался по полной, потерял ценный пояс…

— Не потерял! Пояс точно Аглайка скрала! Нужно будет с нее его стребовать!

— Обязательно потребуем! — согласилась Дуня. — Я с Аглаей о многом поговорить хочу.

— И, хозяюшка! Чего с ней, с. тер.вью, говорить? Преврати в гадину ползучую и закинь в болото.

— Не могу, Марыся. Если я на каждое оскорбление и насмешки буду отвечать колдовством, то не стану ли потом как… как Агапа?

— Пристраститься к плохому боишься? — коза согласно покивала. — Может ты и права, хозяюшка. Черное колдовство по первости очень заманчивым видится. Но с Аглаей нужно что-то делать!

— Приготовлю им чай. Ей и кузнецу. Аглае от склочности. Ему от гульбы. — Дуня усмехнулась. — Хотя одним чаем с Аглаей не обойдется. Припугну ее как следует. Подумаю — чем. Но перво-наперво заберу твой пояс. — Дуня посмотрела на Монаха. — Завтра утром за ним схожу.

— А отдасть ли его Аглайка? — усомнился Хавроний — Отдать — значит в краже да черном умысле признаться.

— Найду способ забрать. Но не сегодня. Мне нужно передохнуть.

— Тогда я завтра и тронусь, — Монах потрепал по голове продолжающегося к нему жаться бомку. — Будешь по мне скучать, кнопка?

— Чегой-то скучать? — вытаращился на него Марыська. — Бомка с тобой отправится. Будет хвостиком ходить. Где ты — там и он.

— Надеюсь, Ерошка с тобой подружится, Хвостик. Значит, завтра на болото вместе пойдем.

— Чегой то на болото?

— А куда? Я к вам через болотное окошко перебрался. Обратно думаю так же.

— Без поясу может не пропустить. — безапелляционно заявила Марыська. — Аглая пояс точно сразу не отдаст. Или совсем не отдаст, если выбросила его или сожгла.

— Но как же тогда? — Монах растерянно посмотрел на Дуню, и она сказала сама того не желая:

— Я знаю — как. И тебе помогу.