— Спасибо за всё, принцесса. — Монах кивнул и потер шрам. — Я до сих пор почти ничего не чувствую… Так странно…

— Ничего не странно! Ты же за черту переступил! Чудо, что тебя оттуда отпустило. Все благодаря нашей хозяюшке! Она постаралась. Она тебя к жизни вернула! Силой и кровью своей напитала! — Марыська умильно сощурилась на Дуню.

— И я теперь вроде ведьмака? — Монах сделал пассы руками и криво улыбнулся.

— Мечтай, мечтай! — фыркнула коза. — Хозяюшкина сила тебя обратно притянула, а кровушка сердце запустила. Так-то!

— Все было… настолько плохо? — Монах вопросительно взглянул на Дуню, и она, чуть помедлив, кивнула.

— Расскажи, принцесса! Как ты меня нашла и… остальное…

— Это долгая история… — Дуня помолчала, собираясь с мыслями, и завела неторопливый рассказ, вновь проживая непростое свое приключение.

Монах слушал не перебивая. И когда Дуня описала ритуал оживления — поднялся и молча вышел во двор.

Через минуту оттуда послышался глухой удар и треск досок. Один раз. Потом другой.

— Пар выпускает, — сочувственно вздохнул Поликарп Иваныч. — Вот же досталось мужику…

— Он нам все крылечко своротит. — забеспокоилась коза, когда последовал новый удар. — Ты б усмирила буйного, хозяюшка!

— Он сам успокоится. Ему нужно это принять.

Вскоре удары прекратились, и Дуня выглянула посмотреть, что делает Монах.

Он сидел на ступенях, обхватив голову руками. На костяшках темнели свежие ссадины.

— Сюда бы боксерскую грушу… — буркнул Монах, не оборачиваясь. — Когда мне хочется себя прибить — груша выручает.

— Из-за чего прибить? — Дуня присела рядом.

— Из-за промахов. Из-за того, что все пошло не так, как должно.

— Все уже позади. Успокойся.

— Позади! — Монах горько усмехнулся. — Позади… да… наверное…

Они помолчали, а потом Монах повернулся, взглянул серьезно и печально. — Я тебя уже благодарил, принцесса, но повторю…

— Не нужно! — Дуня резко вскинула руку, пытаясь от него отгородиться. — Не надо повторять. Я все понимаю и без слов.

— Мысли мои читаешь? — он снова напрягся.

— Могу прочитать. Но не буду. Все и так понятно. Ты злишься на себя. А меня жалеешь. Чувствуешь благодарность и… немного — вину… — Дуня сбилась и слегка покраснела. — Молчи! Тебе не за что себя упрекать. Ты не давал мне повода. Это я надумала… я надумала всяких… глупостей…

— Ты удивительная! Прости, но я… Я не могу без дороги… Не могу долго на одном месте…

— Да… Я знаю… Это ничего…

Дуня кивнула, и Монах потянулся было ее обнять, но, спохватившись, отдернул руки.

Неловкая пауза затянулась.

Наконец, Монах поднялся, отряхнул широченные Минькины штаны, поправил рубаху.

— Наверное, мне лучше уйти прямо сейчас. Не хочется тебя обременять. Да и домой пора. На нашей стороне мне как-то спокойнее.

— А пояс? Разве ты не хочешь его вернуть?

— Пускай остается Аглае на память. Оберег теряет свою силу если к нему прикоснутся чужие руки. Так что пояс теперь всего лишь самая обыкновенная старая тряпка.

— Как знаешь…

Дуня пожала плечами. Ее немного задело и расстроило, что Монах рвется поскорее уйти, и в тоже время внутреннее чувство подсказывало, что так будет лучше для них обоих.

— Если ты не готова мне помочь, не можешь или устала, я все пойму и попробую выбраться через болотное окно.

— Есть способ получше и безопаснее. — Дуня тоже поднялась. — За луг пойдем. Ты же слышал про боярышниковый куст? Использую его как ворота.

— Я бы советовала не медлить с этим, хозяюшка. — дверь скрипнула, и в Дунину спину ткнулась мордочка козы. — Сей же час и ступайте. Пока деревенские спят. Им про тот проход знать не надобно. Чем меньше разговоров будет про него — тем лучше.

— Я ж деда не поблагодарил! — Монах ударил себя по лбу. — И внука его. Миньку? И отдарить мне их нечем.

— Хозяюшка за тебя поблагодарит. А отдарка им не нужна. Они перед хозяюшкой в долгу, потому тебе и помогли.

— Привет хотя бы передайте. И поклон.

— Передадим. Чего ж не передать. Вот, возьми-ка. — коза пододвинула Монаху корзинку, где рядом с завернутым в тряпочку хлебом и запыленной бутылкой похрапывал свернувшийся в комочек бомка. — Не обижай нашего!

— Буду лелеять и холить. А это что за тара?

— Малиновка. Поликарп Иваныч передает.

— Выдержанная! Крепчайшая! Просто нектар! — домовой выбрался на крылечко вслед за Марыськой. — Как вернешься — прими немного. Она — ото всего!

— Спасибо, друг! — Монах пожал мохнатую ладошку домового, поклонился Звездочке, помахал пристроившейся у кикиморы на голове Мышухе. — А самобранка…

— Пускай у нас погостит. — прогудел Хавроний. — Будет тебе повод вернуться.

— И то верно. Ну, я пойду?

— Присядем на дорожку. — Марыська первая плюхнулась на ступени и первая же подскочила после заминки и припустила к калитке.

Дуня с Монахом потянулись вслед за ней.

— Если нагряну к вам еще как-нибудь — не прогонишь?

— С чего бы прогонять? Заглядывай. Буду рада. — как можно равнодушнее обронила Дуня.

— Я все спросить хотел… — Монах поддел ногой рассыпанные на тропинке камешки, и те брызнули по сторонам с возмущенным взвизгом. — Ты не думала вернуться, принцесса? Мать, наверное, все глаза выплакала.

— Мать скорее всего и не заметила моего отсутствия. В нашей маленькой семье первый шаг всегда делала я — сама звонила, сама писала, сама навещала, когда это было позволено и она могла выделить для меня пару часов своего драгоценного времени. Я была нежеланным ребенком. Поэтому еще в детстве дала себе зарок — никаких детей. Мать тяготилась мной, я мешала ее отношениям с мужчинами.

— Бывает. — Монах вздохнул, потер шрам, но тему не оставил. — Не надоело тебе это все? Здесь же зачахнуть можно от тоски. Совсем не тянет обратно? В наш мир?

— Мне здесь нравится. Мне здесь хорошо. Это мое место. Я впервые за долгое время почувствовала себя нужной. Никто не указывает, не решает за меня — что делать, как жить.

— Ты же сказала, что мать не занималась тобой?

— Я не о матери. А вообще… о правилах нашего мира…

— Разве здесь не так? Везде есть свои правила. А кроме них здесь всякие мизгири, вештицы, Аглаи, ведьмы. В любую минуту могут устроить подлянку. Замучаешься разгребать.

— Разгребу. Привыкла уже. Это другое, понимаешь? Я могу с этим справиться, сама решить — что и как делать. Могу поступать так, как захочу и никакие внешние обстоятельства этому не помешают.

— Ну, как знаешь. В любом случае здесь очень красиво. Я много где побывал, но никогда не видел такой аппетитной луны.

Луна и правда смотрелась очень мило — выставила из-за темной завесы бархатистый, персикового цвета бочок и мягко осветила окрестности.

Ночь была нежная, душистая — благоухали цветы, томно стрекотали в траве сверчки, и мелодичными переливами разносилась из-за леса песня соловья.

Дуня и Монах шли теперь в молчании. Марыська семенила чуть впереди, то и дело оборачиваясь на притихшую пару.

Монах полностью погрузился в себя. Дуня думала о том, как сработает переход, но больше — о Монахе.

На душе лежала странная пустота. Расставаться всегда грустно, а с близким человеком — вдвойне. Незаметно Монах стал таким для Дуни, хотя они совсем немного провели времени вместе.

Они миновали луг, обогнули лещину и остановились возле куста боярышника. Орешник почти его забил, и Дуня отметила для себя, что нужно будет вернуться и обрезать лишние ветки.

Постояв в раздумьях, она решилась и попросила Монаха:

— Дай мне хлеб!

Разломив буханку пополам, Дуня положила одну половину под куст, а другую вернула Монаху. — Съешь его сразу же, как окажешься у нас. Понял?

— Принял! — Монах улыбнулся. — Что еще?

— Сейчас узнаешь. — Дуня отломила от ветки боярышника длинный шип и попросила. — Теперь дай мне руку.

— Хочешь взять кровь на анализ? — неудачно пошутил Монах, наблюдая как Дуня ткнула в палец острием, как потянула руку вниз, чтобы кровь накапала на землю под кустом.

Проигнорировав его шутку, Дуня проговорила быстро и четко:

— Братца боярышника угощаю, к себе его обращаю, прошу — покажи скрытое, открой проход, переведи в мир людей того, кто хлебом и кровью с тобой поделился!

От земли потянулся розоватый туман, скользнул по веткам. постепенно скрывая ото всех куст и завис чуть подрагивающим облаком.

— Тебе туда! — Дуня подтолкнула Монаха. — Не знаю, в каком месте ты выйдешь. Но это точно будет на нашей стороне.

— Береги себя! — Монах легонько прижал Дуню с себе и сразу же отпустил, почти оттолкнул. Потом наклонился к Марыське, очертил пальцем розовое пятнышко и слегка прищелкнул. — Приглядывай за хозяйкой, пушистая!

— И пригляжу! Чего ж не приглядеть? — важно кивнула коза. — Это моя работа!

— Ну, девочки, я… пойду? — Монах все медлил, вопросительно поглядывая на Дуню.

— Иди уже! — Дуня махнула рукой. Она хотела сказать, что портал быстро закроется, но горло сжалось от спазма.

Монах взглянул в последний раз, словно пытался ее запомнить, шагнул в розовую кисельную пустоту и пропал.

— Вот и хорошо. Вот и правильно, хозяюшка. Судьбу не перебить. Пускай Монашек и дальше собирает свои артефакты. — довольная Марыська повлекла Дуню обратно к дому.

— Ты так радуешься, что он ушел…

— Не то, чтобы радуюсь, хозяюшка. Просто подмечаю кое-что.

— И что же ты подмечаешь, Марыся?

— Да так. Ты ж про боярышник все знаешь, хозяюшка?.. Как хорошо догадалась про переход.

— Память подсказала. — вздохнула Дуня.

— А больше она ничего не подсказала?.. — Марыська покосилась со смешком и сразу посерьезнела. — Не подсказала — и ладно. Всему свой черед. А Монашек к нам думаю, еще заглянет. За скатеркой или за вещицей какой. Скрытые земли большие. Тут много сокровищ.

— Может и заглянет… ему решать…

— Нам бы боярышник возле дому высадить, а, хозяюшка? Для защиты. А то после слету многие ведьмы наладятся на твое житье поглазеть. Так ты на боярышниковые шипы наговоришь, он их близко и не подпустит.

Марыська покивала сама себе и поддернула хвостом.

— Я вот что подумала, хозяюшка. Ты ж и Аглайку можешь отсюда отправить. Она же с вашей стороны. Придется только силу применить. Сама то она не захочет.

— Могу. Но не стану.

— Да почему же?

— Ты сама ответила — она не захочет. Для такого переноса нужно ее желание. Таковы правила.

— И что тебе мешает их нарушить? Один разочек можно…

— Нельзя. Я подумываю Аглаю к Агапе отправить на перевоспитание.

— Вот уж нет. Агапе хватает Кульки с Виолкой. Аглая — твоя заноза. Тебе с ней и разбираться.

От этого заявления настроение у Дуни окончательно испортилось. Может и прав был Монах, когда говорил, что здесь ее не ждет ничего интересного, что она так и будет вечной нянькой деревенским и источником раздражения для завистниц.

— Ничего, хозяюшка! Все наладится! — Марыська как всегда безошибочно почувствовала ее мысли. — Выспишься, отдохнешь, а там и ярманка подоспеет. Ух и разойдемся!

— Сначала нужно с Аглаей что-то решить. И вештица меня беспокоит.

— У тебя есть ее перо. Через него попробуешь на ведьму воздействовать. И с Аглайкой успеешь разобраться. Никуда эта змеюка не денется.

Дуня хотела спросить — как Аглая попала в Замошье? — но навстречу из-за домов неожиданно вывернула обнимающаяся парочка.

Кузнец-овертун прижимал к себе ярко рыжую средних лет женщину с дерзким взглядом и эффектной улыбкой.

— Доброй ночи, хозяйка. — она первая поприветствовала замешкавшуюся Дуню. — Припозднилась ты. Тоже не спится?

— Хозяйка? — кузнец окинул Дуню оценивающим взглядом и скорчил разочарованную гримасу. — Н-даа… Наслышан про тебя. Правда представлял несколько… иначе…

— Это Клава, хозяюшка. — Марыська проигнорировала грубое высказывание. — Она в Замошье за бабкиным домом приглядывает.

— Здравствуйте, Клава. — Дуне пришлось изобразить улыбку и кивнуть. — Не спится. Да.

— Прекрасная ночь. И луна такая романтичная. Мы вот на луг собрались, погадать на ромашке.

— Все ромашки только не оборвите да не замните. — фыркнула Марыська. — Оставьте немножко и для Аглайки.

— Аглае теперь не до гаданий. У нее другие заботы.

— Аглае некогда гулять, она со своим разбирается. С этим. Со старостой. — хохотнул кузнец. — А нам и без нее хорошо. Правда, кралечка?

— Хорошо! — Клава поправила густую гриву волос и потянула кузнеца вперед.

— Вот кобеляка! — сплюнула им вслед Марыська. — Ну, недолго ему осталось. Клавка небось приворотное задумала. Вот и потащила дурака в ночь. К ней только в руки попади.

Дуня ничего не ответила — ей было все-равно и на кузнеца, и на желания рыжей Клавы.

Замолчала и Марыська, но задора не утратила. Весело скакала рядом, мурлыкая незнакомый Дуне мотив.

Они уже ступили во двор, когда из кустов у калитки шепотом позвали:

— Аглайку корчит, хозяйка! Ты б сходила, поглядела, раз не спишь.

— Пипа, ты что ль? Напугала! — Марыська заинтересованно уставилась в темноту. — Чего ночами шляешься? Шпиенишь?

— Не шпиеню! За помощью прибегла́к вам. У Аглаи корчи началися! Староста почесуху на нее наслал! Вот! — Пипилюнчик сунула Дуне в руки какой-то помятый листок.

Дуня машинально приняла его и словно перенеслась в лес — увидела, как Антоха ворошит сучком муравейник, пытаясь затолкнуть в него красную длинную ленту, монотонно при этом бубня: «У Аглаи было тело бело, станет ржаво, было лицо чисто — станет бугристо. Крутись Аглая! Мечись и вой! Отнимаю твою красоту и покой! Да будет так!»

— Помоги девке! Ведь пропадет! Исчесалась, изодрался вся! — Пипилюнчик дернула Дуню, и видение пропало.

— Что вы мне дали? — Дуня попыталась рассмотреть картинку на листе.

— Дак портрет Алгайкин. Антоха когда-то рисовал. Я специально захватила. Чтобы ты через него посмотрела. Антоха через муравейник почесуху наслал. Да ты же видала?

— Видала. Заберите. — Дуня вернула картинку тётке и отряхнула ладони.

— Так как? Поможешь Аглае?

Дуня заколебалась лишь на секунду. Перехватив взгляд Марыськи, усмехнулась:

— Кто навел почесуху — тот пускай ее и снимает.

— Да что ты, хозяйка! Антоху на это не уговорить! Ты бы настоечки какой от почесухи дала. Или заговор нашептала.

— А тебе в этом какой интерес, а Пипа? — прищурилась Марыська.

— Да я…

— Аглая небось подослала? Самой то совестно к хозяюшке обращаться. Вот и попросила тебя. И приплатила еще? Ты ж иначе пальцем не двинешь.

— Да я ж… — Пипилюнчик ударила себя в грудь. — Помочь же! Издерет себя баба! Умучит!

— Завтра к ней загляну… — Дуня зевнула. — Если будет время. Так и передайте.

— Да что ж ты так…

— Иди, иди, Пипа! — махнула хвостом Марыська. — Хозяюшка ночами не принимает!

Пока Марыська рассказывала остальным как прошел ритуал с боярышником, Дуня умылась настоянной на мяте водой и прошла к себе в закуток. Звездочка было заикнулась о бане, но Дуня отказалась — прилегла на кровать прямо в одежде, уткнулась в стену.

Она думала о печальной своей судьбе, о неизбежном одиночестве, о том, что это нужно принять и смириться. И не заметила, что кикимора распустила ее косу, стала водить по волосам гребнем — расслабилась и заснула.

Разбудили Дуню перешептывания и смешки.

— Ты Марыська толком говори — чему радуешься? — недовольно бурчал Поликарп Иваныч, и Звездочка поддакивала.

— Я и говорю! Проход туда открылся, а хозяюшка вслед не пошептала.

— И что с того?

— А то! Один туда перешел, а другого сюда притянет. Правило такое. Пошептать нужно было, чтоб не пропустило. А она не пошептала! Забыла.

— Почему не подсказала хозяюшке? Мало ли кто оттуда заявится?

— Когда заявится — тогда и будем разбираться.

— А если баба? Или того хуже — ведьма с той стороны?

— Тьфу на тебя, Поликарпыч! Какая еще ведьма? Обмен равноценный должен случиться — один туда, другой — того же полу — сюда!

— Так может встретить его надо?

— Кого встретить, дерё́вня? Он же не чертиком из кустов выскочит. В любом месте может на нашей стороне оказаться. Но дорожка его в Замошье обязательно приведет. Попомнишь тогда мои слова.

— Не верится чтой-то. Спорим, никто не объявится? Спорим? На твой колокольчик. Звездочка, разнимешь нас?

Коза ответить не успела — брякнула дверь, по комнатушке протопали шаги и Хавроний зашептал басом:

— Вылупился! Обогатитель вылупился! Я было приснул, а Мамуся такой переполох устроила! Меня прямо подбросило! И, главное, все яйца целые, даже трещинами не взялись. А от этого одни скорлупки!

— Ой мамо ш ки! И где ж он теперь⁇

— Сбег! Как скрозь землю шарахнулся! Скорлупки только и осталися.

— Не должен он сбежать! — взмекнула Марыська. — Не в его повадке такое! Не полетел ли он к той, что яйцо под наседку подложила? Завтра с утра по деревне пробегусь за новостями. Ох, чую, и повеселимся!

— Может нужно хозяюшку разбудить? Неспокойно мне что-то. — прошелестел взволнованный голос кикиморы.

— Завтра все хозяюшке скажем. Умаялась бедная. Ей столько всего еще разгребать предстоит. Пускай отдохнет перед новым днем.

КОНЕЦ