До дома, где обитала крыса, шли, не отвлекаясь на разговоры. Дуня раздумывала о случившемся, не забывая поглядывать по сторонам. Лес выглядел все более зловещим и чуждым. Деревья казались замершими в странных позах страшилами. Свисающие с веток лохмотья паутины походили на обрывки одежды, а тлеющие в растрескавшейся коре гнилушки напоминали глаза.

Наконец в низине появилась деревня. Несколько затерявшихся среди мха обветшалых домишек с поросшими лишайником крышами без труб и сплошь затянутыми белесым налетом стенами. В слепых окошках вместо стекла была вставлена мутная пленка.

Пятна снежной плесени расползлись и по земле, образуя кляксы-островки. Они стремились заполонить все вокруг, но место все еще сопротивлялось.

Крыса привела Дуню к самому дальнему дому, почти вплотную приткнувшемуся у кривобокой сосны. Единственному из всех с черным пеньком трубы, из которой валил дым.

Колода с размаху плюхнулась у стены и застыла неподвижным бревном. Крыса же толкнула хлипкую дверь и мотнула головой, приглашая Дуню внутрь.

Опасности Дуня не почувствовала и спокойно вошла.

Вопреки ожиданиям в небольшой комнатенке было сухо и чисто.

Одну стену полностью занимала почерневшая от копоти печь, напротив под узким окном приткнуто было подобие лежака с наброшенными пестрыми тряпками. Под ним темнел старой древесиной окованный железом сундук. Низенький грубо сколоченный стол стоял по центру. Возле него лепилась пара пеньков без коры, заменяющих стулья. На приступке у окошка помещалась плошка с густой желтоватой массой, внутри которой плавал зажжённый фитиль.

— Уж не взыщи, ведема. Чем богаты… — крыса подошла к печи, поворошила кочергой внутри топки, пожаловалась. — Продрогли косточки. Ночи еще холодные…

Дуня тоже подмерзла — байковая пижама, совсем недавно добытая с помощью чудо-метелочки, не предназначалась для прогулок промозглой весенней ночью.

— Сейчас взвару налью. Нутренности прогреть. — крыса сунулась в печной закут, загремела чем-то, заворчала. — Опять идолище мохнатое посудину попрятал! Кочерги захотел отхватить? А ну, вертай ковшики, щуро́к!

На лежанке завозились, из-за задернутой занавески один за другим выплыла пара деревянных ковшей с ручками в форме утиц и неторопливо спланировала на стол. За ними с неразборчивым бормотанием сверзился поросший сивыми космами старикашка. Его волочащаяся по полу борода вся состояла из мелких косичек с вплетенными разноцветными шнурочками.

— Ты мне загребкой не грози! Я сам могу ею огладить!.. Да… — щуро́к покосился на Дуню и конфузливо подшмыгнул носом. — Тоска меня снедаеть, матушка-ведема! Скоро как все сельцо наше плесенью-паутиной зарастууу…

— Радуйся, что до тебя мизгирь еще не добрался! — крыса прохромала к пеньку, уселась на него и, скинув лапти, начала разматывать онучи. — Давно так далеко не выбиралась. Ноги натрудила. А мазь из тины вся вышла… Чего стоишь, ведема? Вот стол, вот пень! — она похлопала по второму пеньку. — Сейчас и сбитень разольём.

— Да она никак немая, Липовна? И одежа бусурманская! И подержаться не за что! Хе-ха… — щуро́к сунулся к Дуне, приглядываясь, и ей немедленно захотелось щёлкнуть его по любопытному носу-картошке.

Старикашка понял ее настрой и быстро отпрыгнул, погрозив волосатым кулаком.

— Но-но! Не замай!

— Давно пора его проучить. Только чаровать тебе нельзя. — усмехнулась с сожалением крыса.

— Почему нельзя? — Дуня присела на жесткий пенек, обхватила себя руками — никак не могла согреться, и щурок по молчаливому сигналу крысы набросил ей на плечи скромный полосатый платок.

— Нельзя, — повторила Липовна-крыса. — Чтобы он не вычислил.

— Мизгирь. — это был не вопрос. Утверждение.

— Сметливая. — кивнула крыса. — Чаровство след оставляет. Мизгирь по нему тебя сразу найдет.

— Это мизгирь меня сюда притянул? Через зеркало, во сне…

— Не он. Праматерь. А что через сон — то понятно. Когда спишь — легче сделать переход.

— Праматерь… — Дуня подумала о своей зеркальной копии, которую утащило во мрак чудовище. — Праматерь⁇

— Считай, что прародительница твоя. После нее одни девочки у вас в роду нарождаться стали. Дар мизгирев, правда, не у всех проявился. Его ведь прежде почувствовать нужно, принять.

— Венец безбрачия тоже от него? — Дуня вспомнила, что говорила ей знахарка Любава еще совсем недавно, а будто бы в другой жизни.

— От него. И другое всякое…

— Какое — другое?

— Да много чего… — крыса помолчала, но Дуня не торопила, ждала. — Мертвенькие могли возвращаться, чтобы проведать. А кто-то, небось, и черного колдовства не чурался…

«Мертвым молоком кормила!» — всплыли в памяти слова еще одной ведовки. Дуня позабыла ее имя.И про порченную кровь тоже сказала она.

— Мизгирь с нужным и плохое передал. Одного без другого не бывает. Вроде метки на вашем роду выставил. От того женихи от вас и сбегали. А тебе бобылья долюшка выпала… Правильно, что тебя праматерь позвала!

— Стоп! — Дуня поднялась и прошлась по комнатушке, по новой оглядывая все предметы. — Меня перенесло в… в прошлое⁇

Крыса склонила голову, подтверждая ее догадку, а потом попеняла щурку́, что до сих пор не налил им взвару.

Старикан встрепенулся, потащил от печи чугунок почти одного с собой размера и ловко разлил по ковшикам горячий, густоватый напиток.

— Выпей, ведема. Прогрейся. Взвар получился крепкий, лечебный. На брусничном листе, на душице, на сушеных ягодах, — принялась перечислять крыса состав напитка. — В печи настоялся, с медом смешался…

Дуня обхватила ковшик руками, и приятное тепло согрело ладони. Ароматный парок пощекотал ноздри, приглашая отведать питье.

Решившись, Дуня сделала несколько глотков сладкого, с легкой горчинкой настоя. И рассеянно поблагодарила щурка́.

Вопросов в голове роилось множество, но почему-то она никак не могла сосредоточиться, чтобы их задать. Словно еще не до конца проснулась.

— Это у тебя отходная, — объяснила ее состояние крыса. — Такой переход легко никому не дается. А уж если против желания… — она махнула лапой. — Нишо, после взвару полегчает тебе. Просветлится в голове.

— А моя… праматерь? Она из этого мира?

— Из этого… — крыса помрачнела и отвела глаза.

— Я ее видела. В зеркале. Она шла по лесу. А потом ее схватило… схватил…

— Мизгирь. Она на поклон к нему пошла, умилостивить хотела. Думала, что послушает, перестанет гневаться. Все ж таки были у них общие дела.

— Общие дела? С колдуном?

— Да. Она ведь тоже не из простых. Ведема. Ты очень на нее похожа.

— Откуда вы все знаете? И про праматерь? И про то, что меня перенесло? Вы поджидали меня! В лесу! И сову подослали специально!

— Чтобы ты не заблукала и подослали. Место ведь незнакомое. Страшное. Как бжутка весть принесла, что случился переход — так сразу я в лес и подхватилась. Чтобы тебя, матушка, кто другой не увел!

— Не зовите меня матушкой!

— Само собой выходит. — вздохнул не сводящий с Дуни глаз щуро́к. — Уж больно вы с ней схожи! Только ты тоща да в смешной одежонке. Нарядить бы гостью в приличное, а, Липовна?

— Нарядим. Вещи то почитай все здесь остались. — голос крысы Липовны дрогнул. — Сейчас достану, и выберешь те, которые глянутся, Евдокия.

— Как вы узнали мое имя?

— Так матушку, хозяйку бывшую, так же звали. Потому и получилось тебя притянуть, что имена у вас одинаковые. И кровь одна.

— Зачем… притянуть? — прохрипела Дуня. Вспомнилось как бабка Агапа, да и Марыська говорили, что с прошлым играть нельзя. Что любое неосторожное, самое безобидное действие в прошлом способно поменять будущее. Говорили и то, что прошлое затягивает. И может больше не отпустить.

— Тебе нельзя чаровать у нас. Это запомни. Держись в стороне ото всего, выполни лишь то, зачем позвали. Тогда сможешь вернуться к себе.

— И что мне нужно выполнить?

— Ты должна излечить зеркала. Матушка, когда их делать помогала, сохранила два стекла. И спрятала их. Прозорливая она была. Вот запас и оставила. Как знала, что понадобятся.

— Зеркала с девами-птицами сделала моя пра… матерь? — Дуня никак не могла приладиться к этому слову.

— Задумал и раму для них вырезал сам. Мизгирь-колдун. Евдокия после зачуровала стекла. Вдохнула в зеркала жизнь. Сильная была ведема.

— Почему вы говорите о ней в прошедшем времени?

— Загубил нашу матушку злодей паучиный. Как дочку народила в прошлом кветене (апреле) — так сразу и извел. Ему не впервой. Столько до нее девиц умучил.

— А девочка? Что стало с ее дочкой⁇ — Дуня подскочила, готовая нестись и спасать ребенка.

— Куда наладилась? Забыла об чем говорено? — крыса мигнула, и щуро́к подкатился к двери, уселся у порога, чтобы помешать Дуне выбежать из дома.

— Девочку няньки-мамки тетешкают. А чуть подрастет — сам обучать станет. Силу ей передаст. Знаниями наделит. Так что ты даже не думай о ней! Забудь. Поняла?

— Поняла… — упавшим голосом ответила Дуня. — Но не совсем… Почему ваша Евдокия согласилась на эту связь? Она же знала, что колдун злодей? Знала, чем это грозит роду? Мизгирь ее приворожил?

— Добровольно к нему пошла. Деревню защитить хотела. Рассерчал мизгирь на хресьян за то, что с данью обманули.

— А хресьяне не виноватые! — щуро́к рубанул кулаком воздух. — Положенная колдуну девка сама от него сбегла́!

— Мизгирь над всеми здесь особняком. — принялась растолковывать Липовна. — Вся власть у него. И сила. Чтобы он деревни не разорял, чтобы земли под охраной держал, ему раз в году невесту отряжали. Таков был договор. Жребий девки тянули. Да… А последняя — возьми и сбеги! Как раз из нашей деревни была. Ух, он и загневался тогда! Ух и взлютовал! Собрался всех извести. Вот Евдокия и выменяла ихние жизни на свою. Пожалела.

— Но она же мне в зеркале показалась⁉

— Чаровство сработало. Чтобы ты зеркала выправила-излечила. Зеркала с девами-птицами особенные. Испортится одна пара — за ней следом и остальные. И если б только это. Так нет же! Через них, порченых, сможет мизгирь и до вашего мира добраться. Там себе станет выискивать новые жертвы. И по другим мирам пойдет кочевать да дань собирать.

— Третья пара зеркал у мизгиря?

— Так говорят. Но сама я…

— Погодите. Пожалуйста! — Дуня сжала голову руками, стараясь сосредоточиться. — Получается, что я должна поменять стекло в парных зеркалах. Тех, что остались дома. Верно?

— Верно говоришь, ведема.

— Стекла здесь хранятся?

— Зачем здесь? В сгинувшей деревне припрятаны.

— В сгинувшей деревне?

— Да. Не бойся, я знаю, где это.

— Хорошо. А в чьем доме — знаете? Где их там искать?

— Про это сказать не могу. — пожала плечами Липовна. — С этим тебе самой разбираться.

— Ладно. Хорошо. — Дуня запретила себе сердиться. Решила, что главное сейчас — добраться до деревни. А там она обшарит каждый дом если понадобится, но добудет нужные стекла.

— Проводите меня туда? Но сначала я бы хотела сходить… к Евдокии. Повидаться. Знаете, где она покоится?

— Чего это покоится? Матушка теперь в богинках. Как колдун извел — так сразу и обратилась. Иначе как бы мы прознали о тебе.

— В богинках? — растерялась Дуня. — Значит, она все же жива? И вас навещает?

— Какое там навещает. Она ж теперь богинка! — щуро́к возмущенно взглянул на Дуню. — Богинке в деревню нельзя. Потому она нам через бжутку передала, чтобы тебя в лесу перестряли.

— Я могу с ней увидеться? С Евдокией-богинкой?

— Нельзя вам встречаться! — замахала лапами Липовна, едва не уронив с плеч шаль. — Не может сойтись прошлое с будущим!

— Но…

— Оттого ведь матушка нас за тобой и послала! Помни о том! А в деревни сгинувшие сходим. И не в одну. У нас их здесь несколько. Из тех, что разорил мизгирь. Только знай — когда люди покидают место, там поселяется нежить. В одной, бают, упыри логово устроили. В другой — портун обжился. В третьей — ведема-росомаха.

— Я не боюсь… — Дуня осеклась, вспомнила, что ей нельзя применять здесь унаследованную от рода силу. — Но… вы же мне поможете? Могу я рассчитывать на вас?

— Чаровать не обучена, — Липовна вздохнула. — Я тебя с одной бабкой-зелейкой сведу. Из нашей деревни. Она матушке обязана. Авось поддержит и тебя.

— Так пойдемте сейчас! Я хочу поскорее со всем разобраться.

— Ночь еще не окончилась. Да и ты еды нашей не попробовала. На печи не поспала.

— Я не голодна. И спать долго не захочу…

— Не голодна, а поесть придется. Так надо! — проворчала Липовна, и ее интонации напомнили Дуне Звездочку.

Как там сейчас ее помощники? Поняли — что с ней случилось? Не подумали, что сбежала от них?

Только бы не стали искать! Не попытались отправиться следом! Не сгинули в том зеркале! Не пропали навсегда!..

Зеркало должно было остаться на кровати. Или — на полу?

Дуня напряглась, тщетно пытаясь вспомнить.

Почему она решила его достать? Почему зависла над ним, рассматривая свое отражение? Тогда оно еще было обычным. И показывало реальность, а не прошлое.

Потом… потом она заснула. И тогда, во сне, все и произошло.

— Мне бы весточку послать своим. Связаться с домом. — попросила Дуня Липовну. — Есть такая возможность? Там остались мои помощники. Они очень волнуются сейчас!

— Нельзя. — недовольно наморщила нос крыса. — Без чарования это сделать не получится. А с чарованием сразу выдашь себя.

— Но я хочу их успокоить. Хочу, чтобы они знали, что со мной все нормально!

— Они и узнают — когда ты вернешься. А пока нельзя.

Дуня собралась возразить, но снаружи зажужжало.

Щурок поспешил распахнуть дверь, и в дом ворвалась пчела размером с упитанного снегиря.

— Бжутка вернулася! Я тебе медка приготовил за работу! — щурок протопал к столу, сдернул полотенце с одинокой плошки. На донышке оставалось немного липкого и желтого, и крыса, увидев это, возмущенно встопорщила усики.

— Меда он приготовил! И где там мед? Опять в одно рыло все сожрал!

— Да вон он! Вон же! — принялся оправдываться щурок. — Бжутке того хватит!

Бжутка тем временем спикировала на стол и, грузно перевалившись через край плошки, влезла в мед, погрузив в него хоботок и мохнатые лапки.

Наблюдающей за ней Дуне послышалось урчание и даже почавкивание. Но разве может пчела издавать подобные звуки?

— Бжутка все может. Она ж не совсем пчела. Люб ей медок — вот и урчит. — Липовна покосилась на затянутое мутной пленкой оконце и хлопнула в ладоши. — Солнце восходит. А ты еще и не ложилась! Но перед тем на стол соберем, и поешь.

— Я не голодна… — Дуня поморщилась. Даже напоминание о еде было неприятным. Вряд ли она сможет проглотить хотя бы кусок.

Все мыслями сейчас были о Замошье. Дуня переживала, что не в состоянии послать помощникам даже коротенькую весточку о себе.

— Голодна или нет, а силы тебе понадобятся. Не жуй губы! Садись, говорю! Сейчас Паська подаст.

— А у самой лапы поотсыхали? — проворчал щуро́к и сердито брякнул дверцей духовки.

— Нынче твой черед на работу. Или память кто укоротил?

— Тьфу на тя! — принюхавшись, Паисий потащил из духовки приличных размеров чугун. И, водрузив на стол, метнулся обратно — за миской с чем-то непонятным. С гордостью плюхнул ее перед Дуней, сообщив, что это капустный взвар.

— Напиток из капусты? — удивилась Дуня.

— Не. Взвар и жидкий бывает, из травок там, из хрукты. И вот такой. Погуще́е. Овощной. Лучок с прошлого урожаю остался. Но еще хороший, забористый. Я его понарубил да потомил в жиру, а уж потом и капусты отжал от рассолу, и туда же. Водицы плеснул чуточек. Да тушил подольше. До самой распарочки тушил. А уж после медом подсластил.

Пахнуло кислятиной и ядреным луком, и Дуня быстро отодвинула неаппетитное на вид месиво подальше. Чтобы не обидеть угощавшего, отговорилась тем, что не ест капусты.

— Не ест! Капусты не ест⁇ — вытаращился на неё Паисий. — Репа без капусты пресной покажется, матушка.

— Репа?

— Репа! Почитай всю ночь в горшочке протомилась. Я с вечеру соломы в него положил, поверх нее кореньков набил — и в печку. Испробуй, матушка. Уважь. Репка мелкая да сладимая в меру. Потому к ей капуста самое оно! А хочешь — медом ее полей. И соли добавь. Вот! — Паисий положил перед Дуней грубо вырезанную из дерева ложку, следом подал деревянную же солонку, и кивнул на плошку с медом, в которой продолжала копошиться бжутка.

— Спасибо. Я лучше без меда.

Дуне неудобно было отказываться еще и от репы, и она заставила себя отколупнуть ложкой немного от мягкого коричневатого кругляша. На вкус репа действительно оказалась сладкой. По мнению Дуни даже слишком. Пришлось её слегка присолить.

Дуня отковыривала по кусочку и вяло пережевывала. Паисий наблюдал за ней с жалостью и ворчал:

— Ест как птенец. От того и худа. Ни матушкиной стати. Ни дородности.

— Мне бы кусочек масла. Или сметаны немножко, — попросила Дуня, с трудом сглотнув очередной кусочек.

— Нету, — виновато развел руками Паисий. — За ними к соседям надоть. В Пергу.

— Это деревня за болотом. Далековато отсюда. Если задержишься у нас — сходим и туда. — Липовна размяла две репки и щедро вывалила поверх капустно-луковое месиво. — Масло все больше матушка любила. Нам и без него вкусно.

— В другорядь репник тебе приготовлю. Слышь? — щуро́к решил впечатлить Дуню своими кулинарными способностями. — Посеку́репку меленько и в начинку пущу. А тесто…

— Репник! — фыркнула крыса в миску, разбрызгав по сторонам липкие кусочки взвара. — Мука еще раньше масла закончилась!

— И то верно! — Паисий расстроенно шмыгнул. — На мельницу тащиться придется…

— Не надо мне никакого репника! — испугалась Дуня. — Обойдусь!

— Репника, может, и не надо, а вот без хлеба тебе точно не обойтись. Особенно ежели маслица раздобудем, — Липовна перемигнулась с Паисием. — Ничего. Сгоняем и мельницу. Главное, чтобы водяной у мельника не гостил.

Дуня не стала уточнять про водяного. Ей хотелось поскорее посетить бабку-зелейку да отправиться на поиски стекла для зеркал.

Кое-как доковыряв репу, она поблагодарила щурка еще раз и выползла из-за стола.

— Полезай теперь на лежанку. — велела ей крыса, приставляя к печи скамеечку. — Там тепло. Чисто. Клопов у нас нету. Блох тоже повывели.

— Я не хочу спать. — воспротивилась Дуня, но Липовна была неумолима.

— Придётся! — загадочно сверкнула газами. — Чтобы место приняло и куда не надо не вытолкнуло! Еду нашу ты уже откушала. Теперь хоть на часок вздремни. А бжутка твой сон посторожит.

Как мышуха совсем недавно… — подумала Дуня о пушистой маленькой вредине, и сердце защемило от тоски. До чего же она соскучилась по своим! И по ворчливому домовому, и по деятельному Хавронию, по милой хлопотунье Звездочке и, конечно же, по незаменимой дорогой Марыське!

— Не печалься! — крыса похлопала Дуню по руке. — Найдем зеркала, и вернешься к своим. Только слушай меня. Не самовольничай.

— Чего это тебя? Нас слушай! Будто я что плохое присоветую! — возмутился возившийся у печки Паисий.

— Нас, — согласилась Липовна. — А теперь ложись. Вот так, на бочок. — она поправила на Дуне одеяло и покряхтывая слезла со скамейки. — Отдыхай, Евдокия. А бжутка тебе споет.

Возле уха негромко вхужнуло, Дуня почувствовала, как рядом плюхнулось тяжелое тельце. Бжутка завозилась, устраиваясь поудобнее и глуховато зарокотала.

— Гууу-ушшш — гууу-ушшш — гуууушшшш…

Звуки походили на умиротворяющий рокот морского прибоя. Дуне даже стало казаться, что она покачивается как на волнах. И незаметно для себя она задремала.