Клубочек у Дуни получился ладненьким, но небольшим, и она испугалась, что не сможет разглядеть его в траве.

— А ты вели, чтобы не шибко быстро катился. — посоветовала бабушка-задворенка. — Пора тебе, Дуня-тонкопряха. У меня долго не гостят.

— Спасибо вам… — Дуня осеклась, увидев подползающую к ногам серебристую змею.

— Помощница моя. Проводит тебя через переход. Держись за ее хвост, да не упусти по дороге! А то застрянешь в междумирье, растворишься в тенях, сама тенью станешь… Как у себя окажешься — брось клубок на землю. Он тебя прямо к судьбе и приведет.

— Спасибо! — Дуня взяла в руки змею. Скользковатая гладкая кожа приятно охладила израненные ладони. — Мне нужно не к судьбе. Мне нужно к развалинам.

— Значит, точно к судьбе! — задворенка будто усмехнулась и забормотала быстро-быстро. — Помощь его прими. Не артачься. Одной тебе не сдюжить. После молоком с росой лицо ему обмой и дай выпить…

— Чью помощь? — Дуня приостановилась в дверях, и бабка шикнула сердито: «Не стой на порожке! Чертяки утянут!»

Змея напряглась и метнулась вперед, Дуня колобком скатилась за ней по лесенке и угодила прямиком в рыхлый и влажный кисель.

— За клубком пойдешшшь — судьбу найдешшшь… — проскрипела на прощание дверь избенки, и веретено согласно поддержало: найдешжж… жжжиууу…жжжиии… судьбууу… жжжиууу…ууу…

Дуня обернулась, но увидела лишь разлитую вокруг, чуть шевелящуюся розово-красную муть, и желудок болезненно рванулся к горлу.

В кармане надсадно заперхала самобранка, и, прокашлявшись, пожаловалась на сердцебиение и мигрень.

— Не те мои года, чтобы по таковским местам расхаживать. Вертай меня обратно в Замошье, к Иванычу на печку!

— Сей… сейчас… — Дуня ощутила под ногами твердую землю и открыла глаза. Змея исчезла, в руке оставался только крапивный клубочек, Дуня собралась спрятать его в карман, но он вывернулся и быстро покатился сквозь траву.

— Подожди! Остановись же! — Дуня побежала следом. — Я не сразу собираюсь на мельницу! Мне нужно домой… В Замошье…

Но клубок знай себе катил впереди, и в сгущающихся сумерках зеленые нити слабо отсвечивали розовым.

— За судьбой, стало быть, идём… — неожиданно меланхолично выдала самобранка и поинтересовалась через паузу. — Ты знаешь, что утренняя роса, разведенная в коровьем молоке, является средоточием жизненной силы? Вот бы попробовать глоточек!

— Знаю… — Дуня уже слышала об этом от кого-то из помощников. — Для Монаха приготовлю… и тебе налью…

— А знаешь, что росой на молоке овертунов ведьмы отпаивали?

Овертунов?

— Оборотней! — услужливо подсказал внутренний голос. — Овертуном называли поневоле перевоплощенного. Не по собственному желанию, а по умыслу ведьмы или колдуна.

Дуня запнулась и едва не упала. От мысли, что мизгирь превратил Монаха в паука потемнело в глазах.

— Ох, неспокойно мне, Евдокия! Как про овертуна подумаю — так сердце и ёкнет! — тут же заканючила скатерка. — Попробуй поймать энтот клубок, пока к развалинам не вывел. Наддай за ним, милая! Постарайся!

— Не могу… наддать… — выдохнула Дуня, хромая все сильнее. В боку кололо и дергало, в голове молоточками отстукивала боль. — Ничего… на месте… разберемся…

Она двигалась сейчас на автопилоте, стараясь не потерять розоватое свечение клубочка среди травы и не замечая ничего кругом. По сторонам мелькали деревья, что-то потрескивало и вздыхало, ночные птицы перекрикивались в кронах, и эхо множило звуки, разнося их над лесом.

Наконец, клубок подкатился к густо разросшимся ивам и замер. За плотным переплетением веток не видно было ни мощных корявых стволов, ни того, что находится за ними. Ивы росли в этом месте так долго, что образовали единое целое, сквозь которое невозможно было пробиться.

Чуть дальше за ними слышались всплески и негромкое уханье, оттуда тянуло сыростью и прохладой, и Дуня поняла, что почти добралась до места. Впереди — озеро, а, значит, и развалины мельницы. Она почти достигла цели! Осталось только преодолеть полосу ивняка.

Упругие крепкие ветви будто срослись друг с другом, Дуня в отчаянии дергала за них, трясла, пытаясь раздвинуть хотя бы немного, и совсем скоро выбилась из сил.

Она не услышала, как кто-то бесшумно подошел сзади, и поняла, что больше не одна, когда низкий, с оттяжкой в хрип голос осведомился, что она здесь делает.

Скатерка трепыхнулась в кармане и заблажила истерично:

— Овертун! Овертун! Вот тебе и судьба-а-а! А-а-а!..

Резко развернувшись, Дуня увидела стоявшего на задних лапах… медведя! И лишь спустя секунду поняла, что это не совсем медведь: мощное тело со свалявшимся густым мехом венчала жуткая голова — половина ее сплошь заросла шерстью, а на другой сохранились человеческие черты — смуглая кожа, черная борода, черные же спутанные волосы, спадающие до плеча и, на контрасте с ними — глаз удивительной, неестественно яркой синевы.

Удивительно, но она испытала не страх, а облегчение — оборотнем оказался вовсе не Монах!

Но не означает ли это, что умыть и напоить молоком с росой она должна именно этого незнакомого человека⁇

Нет. Нет! Зачем⁇

— Это твое? — овертун протянул ей клубок, и отчего-то сердце болезненно дрогнуло.

— Моё! — Дуня вскинула голову, заставив себя смотреть оборотню в глаза. — Отдай… пожалуйста…

— У задворенки смотала… — овертун кинул и бросил клубок ей под ноги. — Зачем пришла?

— Я… я ищу одного человека. Он потерялся где-то здесь. Пошел к развалинам мельницы и пропал. — Дуня решила не упоминать о мизгире.

— Не было здесь никакого человека! Развалины давно мой дом. Никто к ним не приходил!

Возразить Дуня не решилась и поинтересовалась, как сейчас выглядит мельница.

— Нет ее больше. Остались развалины. Время ничего не щадит… — овертун чуть наклонил голову и рыкнул. — Уходи. Ночью здесь неспокойно. Поднятого колдуна встретить можно.

— Мизгиря! — помимо воли вырвалось у Дуни, и овертун прищурил человеческий глаз.

— Мизгиря. Ты знаешь о нем, дева?

— Знаю. Я видела его в прошлом. Это… это долгая история…

— В прошлом? — в горле овертуна заклокотало. — Но ты человек… нет… погоди…

Он наклонил вперед огромную голову, жадно втянул воздух, крошечный медвежий глаз медленно залило красным.

— Ты… ты… ведьма! — овертун полоснул по воздуху когтями, и сквозь шерсть тускло взблеснули широкие звенья браслета.

Дуня отпрянула, упершись спиной в тугое сплетение ивовых веток. Бежать было некуда. Да она и не успеет убежать.

— Ты ведьма! Ведьма! Ненавижу!..

Из оскаленной пасти овертуна потекла слюна, шерсть на загривке поднялась дыбом, синий глаз помутнел.

— Я — ведьма! — Дуня выставила перед собой ладони с искрящимся огненным шаром. — Я пришла с миром! Не стоит меня злить!

— Тебя? Злить? — овертун задрал голову и взревел. — Злить! Ее — злить!!

— Чего орешь на деву, идолище лесное? — неожиданно бодро осведомилась из кармана скатерка. — Радоваться должен, что ведьму повстречал! Она секрет знает, как тебя обратно превратить!

Рев оборвался.

— Ты можешь меня обратить в человека? — овертун хрипло выдохнул, и на Дуню повеяло терпковатым можжевеловым духом. Она полагала, что оборотни должны пахнуть иначе — звериным смрадом и кровью убитых жертв.

— Я не ем сырое мясо… — клацнул зубами овертун. — Корешки, травы, ягоды, мед…

— Пища вегана! И правильно! К чему себя травить! — затараторила скатерка. — Зеленушка улучшает метаболизм, в ягодах много витаминов…

— Не ешь мясо? — изумленно повторила Дуня, и внутренний голос назидательно пояснил: «Если оборотень съест сырое мясо, то больше никогда не обратится в человека. Тебе следует поднатаскаться в теории!»

— Не ем… — овертун медленно обвел Дуню взглядом, и она слегка покраснела. — Ты не ответила на мой вопрос.

— Я… да, могу приготовить молоко на росе. Если очень попросишь! — не зная, куда давать руки, Дуня поправила косу и вдруг подумала о том, что на ней надето мятое платье с чужого плеча, что волосы слиплись после блужданий в киселе, что кожа на лице обветрена, а ладони в волдырях и рубцах.

— Ну, ты даешь! — восхитился внутренний голос. — Интересно, кто-нибудь еще смущался от разговоров с оборотнем?

Немедленно захотелось отвесить себе пинка.

Монах в беде, а она стоит здесь и распинается перед этим… этим… Робин Гудом!

Дуня очень любила старые фильмы, и если Монах был для нее живым олицетворением красавца-менестреля, то овертун человеческой своей половиной напомнил грубоватого, хриплоголосого артиста, сыгравшего благородного предводителя разбойников. Поскольку это был совсем не ее типаж, название фильма она позабыла. Кажется, там упоминались стрелы.

— Чего стоим? Чего ждем? — сварливый голос самобранки прервал затянувшееся молчание. — Сам же говорил, что колдун где-то рыщет!

— Идите за мной! Я развалины защитным кругом обвел. Туда не пролезет. — овертун двинулся вдоль ивняка. В одном месте заросли слегка поредели, и можно было попробовать пробраться на ту сторону. Оборотень с легкостью раздвинул ветки и придержал их, пока Дуня лезла по узкому тоннелю.

Заходящее солнце окрасило развалины алым. Дуня смотрела на печальные следы разрушения, а перед глазами вставала иная картина — речка с перекинутым через нее мостом, мельница, сложенная из потемневших бревен, мерно крутящееся колесо, тихий плеск воды.

От речки осталось заросшее ряской озерцо, от мельницы — несколько гнилых бревен, почти неприметных среди кустарника и деревьев. От избы чудом сохранилась одна стена, сплошь увитая неизвестным Дуне вьющимся растением. Крепкие стебли лианы перекинулись и на кусты, и на проросшие сквозь остатки фундамента деревья, и кто-то, наверное, сам овертун, оборвал несколько плетей, устроив что-то вроде прохода.

Дуня шагнула туда с затаенной надеждой, и разочарованно выдохнула при виде заросшего травой прямоугольника, крышей которому служили кроны деревьев, а стенами — стволы и несколько прогнивших бревен.

Время уничтожило все. Давно сгинул мельник и его обретенные помощники. Нет больше в озере водовика, и русалок во главе с Мамусей…

Горло сдавило спазмом. Сделалось обидно и горько, словно Дуня потеряла дорогих сердцу людей.

— Как грустно смотреть на все это… Епифан Василич был хорошим человеком и хорошим хозяином. И умел чаровать.

— Епифан Василич? Ты знала мельника?

— Знала. Я же бывала здесь… — Дуня поняла, что дрожит и обхватила себя за плечи, пытаясь согреться.

— Вот, возьми! — овертун стащил пристроенную на ветке цветастую тряпку, при ближайшем рассмотрении оказавшуюся платком, встряхнул и протянул Дуне.

— Откуда здесь платок?

— Не знаю. Валялся в подполе…

— Подпол сохранился⁈

— Как сказать. Осталась яма, там в углу. Я прикрыл ее ветками.

— Там был только платок? — Дуня посмотрела в угол.

— Там завалы хламья. Истлевшие мешки, битая посуда, мышиные гнезда в тряпках.

— А топор?

— Топор?

— Да. У мельника был особенный топор! Он давал власть над водовиком, помогал охранять это место.

— Ты правда была в прошлом?

— Была. Попала туда через зеркало.

— Это как? — синий глаз овертуна удивленно распахнулся, и Дуня кратко пересказала свои приключения, не упомянув лишь о богинке и о родстве с мизгирем.

Оборотень слушал молча, не перебивая, и задал всего один вопрос:

— Ты ищешь здесь его? Монаха.

— Да. Он попытался отвести от меня неприятности и… пропал!..

— Сиротинушкой меня оставил! Была при хозяине, а стала сама по себе… — просипела самобранка жалостно и вдруг пожаловалась на холод. — Вы бы что ль костер запалили! Все косточки ревматизмом свело!

— Я… не люблю огонь… — нехотя признался овертун. — Но если вы хотите…

— Хотим. Пожалуйста. — Дуня кивнула, и он вышел в ночь, пообещав собрать что-нибудь подходящее для розжига.

— А оборотень ничего муЩина. — мечтательно вздохнула скатерка. — Чем-то на хозяина похож. Только голос погуще, попредставительнее.

— Не похож!

— Да ладно! Такой же порядочный, как и хозяин. Вон как с тобой любезно разговаривает. За дровами побежал. А мог бы — ам — и съесть! Не подавиться.

— Оборотни не едят мяса.

— Еще как едять. Голод и не то сделать заставит. Но наш-то точно не ел. Потому как хочет в себя возвернуться.

Наш.

Дуня усмехнулась. Самобранка явно была очарована овертуном. Со своим отношением к оборотню Дуня еще не определилась. Было в нем что-то особенное, во взгляде может быть, или в голосе. Что-то необъяснимо притягательное — и от того немного тревожащее.

— Я, знаешь, хочу по окрестностям порыскать, сообразить вам съестного. Ты расстели меня на земле и помолчи. — неожиданно попросила самобранка. Дуня выполнила просьбу, а потом запоздало подумала о том, что нужно оградить развалины защитным ритуалом. Если мизгирь бродит ночами, то может заявиться и сюда. Дуня не сомневалась, что он с легкостью почует ее и придет, поэтому решила подготовиться к возможной встрече. Овертун обмолвился, что позаботился о защите, но лучше подстраховаться.

Пепел можно будет взять из костра, заклятку — придумать. И хорошо бы еще проверить в подполе — не осталось ли травы от мельниковых сборов. Хотя что там сохранится за столько-то веков!

Дуня вздохнула, вспомнив, как врачевала мельнику головную боль, напущенную мизгирем, как помогала вызволить от водовика его топор. Вспомнила и Липовну, угощавшую ее пареной репой, и щурка Паисия с бородой, заплетенной в косички. Где-то они теперь? Сгинули вслед за мельником или перебрались в какой-то другой дом?

Печальные размышления прервало сердитое бурчание самобранки. На повлажневшей скатерке проявилось несколько снулых рыбешек и пяток здоровенных, грозно шевелящих усами раков.

— Только ноги зря ломала по окрестностям бегаючи! Хорошо хоть с водовика кой-чего стрясла. Старый скупердяй не хотел делиться, жалиться начал, что рыба почти перевелась. И старая колода подключилась. Эта, как бишь ее? Мамуся!

— Они здесь? В реке?

— Может когда-то и была река, а теперь стала лужа! — фыркнула самобранка и принялась командовать. — Так. Рыбу запечем в золе, а раков лучше бы сварить. Почему костерок до сих пор не сложили?

— Сейчас все будет, — в проем шагнул овертун с охапкой веток в лапах. — Место для костра я вам приготовлю… О! — он сглотнул при виде рябя и раков. — Откуда улов?

— От водовика, батюшка! — довольно промурлыкала самобранка-добытчица. — Уж так хотелося тебя побаловать!

— Давно я рыбы не ел…

— Вот и угостишься! Чего смотришь, Евдокия? Запали дровишки! И надо бы каструлю какую для раков-то. Может завалялась в подполье?

— Я видел только чугун.

— Так тащи его сюда, батюшка! Воды начерпаем, ушицы наварим! Травками хорошо бы еще разжиться. Ну, да и без них управимся!

Посмеиваясь, Дуня прищёлкнула пальцами и подожгла от искры сухие ветки. Это жест впечатлил овертуна, в синем глазу промелькнуло восхищение.

— Ты грейся, а я за чугуном. — протянув лапу, он осторожно поправил сползший с Дуниного плеча платок, и этот робкий жест неожиданно ее растрогал.

— Тащи все, что найдешь, батюшка! Такой пир закатим! — самобранка чихнула и принялась жаловаться на сырость. — Не стой столбом, Евдокия! Пододвинь меня поближе к костерку!

— Будешь грубить, я…

— Вас понял! — скатерка снова чихнула. — Мне бы мази какой пользительной. Чтобы в носе простуда не щекоталась. А еще лучше — в баньке попариться! У нас в Замошье лучшая в мире банька!

— В Замошье все лучшее, — согласилась Дуня.

— Это твоя деревня? — овертун вылез из ямы и поставил на землю оплетенный паутиной чугунок.

— Наша деревня! — гордо сообщила самобранка. — Ну что там, достал тару? Ее бы промыть, Евдокия!

— Забавная зверушка… — овертун потрогал когтем тканьку, и та сердито засопела.

— Лапы убери, охальник! Какая я тебе зверушка⁈

— Это скатерка. Самобранка. — объяснила Дуня, разрывая паутинную поросль на чугуне. Внутри обнаружилось несколько щепочек, свернутая в рулончик береста, иссохший почти до прозрачности сверчок и рядом — веточка с крылышком-листком и шариком на конце да клок жестких волос, обвязанный истертой бечевой.

Ахнув, Дуня осторожно извлекла находки и положила возле костра.

— Что ты делаешь? — не понял овертун, когда она принялась поглаживать их мизинцем со своим особенным ногтем и нашептывать слова пробуждения.

— Пытаюсь вернуть их к жизни…

— Их?

— Липовну и щурка. Эта веточка — прибежище кикиморы. А клочок — кусочек бороды домового.

— Они тоже из прошлого… — догадался овертун.

— Из прошлого… Да. — Дуня нежно подула на вещицы. — Давайте же, просыпайтесь. Липовна! Паисий! Я так соскучилась по вам!