Как не старалась Дуня, но пробудить Липовну и Паисия не смогла. Уловила мельком лишь частички их воспоминаний о прошлой жизни: груженые мешками возки, веселое перекрикивание мужиков, знакомый стукоток работающей мельницы. Увидела и Епифана Василича — постаревшего, седого, опирающегося на палку-клюку. Он, хмурясь, выговаривал что-то закутанной в длинную накидку женщине… Потом, совсем уже одряхлевший, сидел на порожке, уставившись печальным взглядом на застывшее мельничное колесо…

В конце перед Дуней промелькнуло странное сооружение без окон на мощном стволе-ноге с заколоченной ветками дверью. За одну из веток кто-то просунул высохший букетик бессмертника и прицепил веревочку с колокольчиком…

— Евдокия! Хватит с ними валандаться! Улов пропадает! — недовольный голос самобранки вывел Дуню из тоскливого оцепенения.

— Не хотят просыпаться? — овертуна скрывали тени, и Дуня не сразу разглядела его в темноте.

— Не хотят, но придется. Я от них не отстану! — Дуня бережно положила веточку и клочок бороды на траву и попросила оборотня принести воды для ухи.

— Уже. Полный чугун начерпал. Только она нехорошая.

Вода и правда пованивала тиной и тухлятиной и для готовки не годилась.

— Может, запечем рыбу на углях? — предложила Дуня после растерянной паузы. — И раков туда же отправим. Как вам такая идея?

Самобранка тут же разразилась очередной недовольной тирадой, а овертун одобрительно взрыкнул.

— Сейчас лопухов наломаю. В них рыбу завернем и закопаем в золу.

Костер почти прогорел, темнота неподвижно висела в воздухе, больше не потревоженная красноватыми бликами пламени.

С озера доносились всплески, бормотание и глуховатые смешки.

— Русалки вечерять выбрались. Скоро петь начнут. Ты бы уши заткнула. Или ведьме их чары безопасны? — овертун оглянулся от проема.

— Я им подпою, если что, — невесело пошутила Дуня, подходя к нему. — Но прежде защиту на развалины поставлю. От мизгиря, и вообще.

— Они и так под защитой. Я ж говорил.

— Одна защита хорошо, а две — лучше…

— Не пройдет сюда мизгирь. Русалки могут, да. Но ты их вроде не боишься?

— А ты?

— Мне привычно. Много раз с ними вечерял… — овертун поднырнул под разросшуюся арку из плюща, и его тут же окружили расплывчатые, чуть подсвеченные зеленым силуэты.

Дуне сразу расхотелось выходить из укрытия, чтобы лишний раз не привлекать к себе внимание русалок. Но было поздно — к ней уже ковыляла грузная, раздувшаяся баба, роняя капли воды с истлевших лохмотьев.

— Чур меня! Чур! Чур! — попыталась зачураться Дуня, но на русалку это не подействовало. Запрокинув голову, она взревела по коровьи, потянулась к Дуне пальцами с отслоившимися ногтями.

Не было ни полыни, ни чеснока, ни иголки с булавкой. К сожалению, успел догореть и костер.

Дуня прищипнула обычной травы, принялась катать из нее шарик, бормоча подсказанный памятью приговор:

— Кругляк качу-катаю, от дому каты откатываю, каты, подклады, заклады, приклады, глазье укосное, рванье прикосное, все беды, все напасти, всякое зло: ведьмино наваждение, злое помышление, порчу, заразу, духа нечистого, колдуна прохожего, лиха заезжего. А с ними и тебя, русалка-водяниха! Что пишу, то не сотру, пишу навек дому оберег. Аминь!

На последнем слове Дуня швырнула комочек русалке под ноги, и та, запнувшись, встала. Недовольно загудев, принялась ощупывать воздух перед собой, стараясь найти лазейку в защите.

— Чего здесь забыла? Иди уже к своим, — появившийся из темноты овертун потянул русалку из проема. Та покачнулась и, позабыв про Дуню, послушно поволоклась в сторону раздающегося с озера гиканья и ржания.

— Спасибо!

— За что? — искренне изумился оборотень, оттирая перепачканную слизью лапу о траву. — Ты и без меня с ней сладила… вот… прими листья…

Под довольное лопотание самобранки он протянул Дуне собранный букет из широченных сочных лопухов.

— Ну, наконец-то! Какая ты, Евдокия несобранная да медлительная! Завертай скорее рыбу да закапывай в золу, пока еще жар держит.

Дуня быстро и ловко обернула листьями каждую рыбешку и, пошерудив палкой в костровище, уложила их рядком, перемежая начинающими засыпать раками.

— Углей поверх нагреби! — последовало очередное ценное указание от скатерки, и Дуня послушно нагребла «углей».

Овертун с интересом наблюдал за ее действиями, но помощи не предлагал.

— Как ты смог выставить защиту от мизгиря? — Дунин вопрос застал оборотня врасплох. Поворчав, он все же решил признаться:

— Не выставлял я. Защита уже была.

— Хочешь сказать, защита осталась после… после Епифана Василича?

— Про ту защиту ничего не знаю. Нынешнюю выставила она.

От вложенной в последнее слово ненависти Дуня вздрогнула. Переспросила непонимающе:

— Кто она?

— Не надоело притворяться? — рявкнул овертун в ответ. — Развалины чарами оплетены, от всех скрыты. А ты легко их нашла!

— Я не притворяюсь! — возмутилась Дуня. — Меня сюда привел клубок! Ты знаешь об этом!

— Кровь к крови… — овертун смотрел на Дуню исподлобья. — Тебя кровь пропустила. Вы с ней одной крови!

— Одной крови… с ней?..

Дуня вспомнила женскую фигуру, которую видела в зеркале… Вспомнила наставление и о том, что ей нельзя встречаться с прапрапра…

Богинка⁈ Неужели, она заточила здесь овертуна?

— Я привязан к этим развалинам. Брожу возле них. Далеко не могу уйти.

— И как давно привязан?

— Не помню. Не знаю. Сначала пытался считать, потом перестал.

— Но — почему она тебя привязала? Что ты ей сделал?

— Любви моей добивалась. Да разве можно полюбить… такую? — овертун обхватил башку лапами и захрипел. — Как вспоминаю про нее — внутри принимается скрести! И зверь… зверь просыпается! Уходи! Убирайся, пока я…

Он рухнул на четвереньки, заревел так громко и жутко, что русалочьи голоса у озера смолкли.

— Горящей головней ткни ему в ряху! — неожиданно спокойно предложила самобранка.

Но Дуня предпочла иной способ — выставила вперед ладони, представила как от них тянутся крепкие нити, как оплетают изготовившегося к нападению монстра.

— Что ты сделала, ведьма? — овертун задергался, но не смог сбросить невидимые путы.

— Обезопасила себя. — Дуня бесстрашно подошла и положила руку на поросшую шерстью макушку. Жар от ладони передался овертуну и тот вдруг притих, лишь дышал тяжело и прерывисто.

В мыслях его царила сумятица, Дуня не сразу смогла выделить из них нужное ей воспоминание. Когда это все же случилось — увидела черные спутанные волосы, широкую, залитую потом мускулистую спину, грязные холщовые штаны. Человек бил молотом по железной болванке, и та отзывалась глухим колоколом: бамм, бамм, баммм… На крепком запястье взблескивали звенья браслета, и Дуня сразу же его узнала.

Картинка сместилась: появились деревья, а на тропе перед кузнецом — безобразная, закутанная в собственные волосы баба! Под волосами почти не видно было красного длинного платья. Такого же цвета злые глаза скрывались и за свешивающимися на лицо тусклыми седыми прядями.

Баба что-то сказала, кузнец ответил и рассмеялся.

Она подалась к нему, но кузнец с проклятьем отшвырнул ее на кусты…

Картинка опять поплыла, и как вспышка возник последний кадр — все та же богинка, набрасывающая на спящего кузнеца огромную медвежью шкуру…

Этого не может быть!

Ее прапрапра… совсем не такая! Дуня хорошо запомнила приятную женщину из зеркала, поманившую ее к себе. Она была человеком! Человеком! И почти ее копией!

— Человеком ли? — возразил внутренний голос. — Сначала — да, а вот потом… За столько веков произошла ужасная трансформация. Ведающая полностью перевоплотилась в демоницу.

Под рукой заворочалось тяжелое и мягкое, и Дуня поняла, что продолжает стоять, вцепившись овертуну в мех.

— Отпусти… — прошептал он виновато. — Я… я не нападу… клянусь…

— Ох уж эти горячие муЩины! — томно пропела самобранка. — Не стой столбом, Евдокия! Проверь как там рыба да раки!

— Этот браслет надела тебе не богинка… — Дуня легонько коснулась толстого звена. — Это другое… похоже на защиту…

— Защита. От колдунов, от ведьм, от лихих людей… — усмехнулся овертун. — Потому я не до конца обратился в медведя, остался половинчатым уродом…

— И нечего на себя наговаривать! — возмутилась самобранка. — Тоже мне урод. А как Евдокия чаровство снимет, так и вовсе молодцом окажешься!

— Ты снимешь? — синий глаз овертуна смотрел умоляюще. — Ты сможешь, ведьма?

— Я попробую… — пообещала Дуня. — Но для этого мне нужно узнать твое имя.

— Не помню. Ничего не помню! Ни где жил, ни кем был! И как звали! — овертун страдальчески покрутил башкой. — Ты сможешь мне вернуть память, Евдокия?

— Я же сказала, что попробую. Без имени будет трудновато, но уж как есть…

— Когда попробуешь? Может, сейчас?

— Тю, быстрый какой! — укоризненно махнула уголком тканьки скатерка. — Так дела не делаются!

— Сейчас не получится. Я устала. И молока нет. И росу нужно собрать. Раз пообещала — значит, сделаю. Но сначала мне нужно найти Монаха. То есть мизгиря. Где он — там и Монах…

— Здесь его точно нет. И быть не может. Богинка ненавидит колдуна.

— Еще бы! Она стала такой из-за него…

— У вас одна кровь… Потому ты здесь…

— А она, богинка, тоже приходит? — Дуня боялась услышать утвердительный ответ, потому что помнила — им нельзя встречаться.

— По счастью нет. Боится, что разорву. — овертун продолжал разглядывать Дуню, и ей это почему-то нравилось. — У вас одна кровь…

— Да. Она моя прапрапра… От нее пошел наш род. — Дуня не собиралась в этом признаваться, все получилось само собой.

— Праматерь… — овертун согласно склонил башку. — А кто же тогда праотец?

Мизгирь, — едва не выпалила Дуня, но все же смогла удержаться от очередного откровения. Подойдя к затухшему костру, разворошила угли, осторожно потрогала почерневшие теплые сверточки из листьев и объявила, что ужин готов.

Панцири у покрасневших раков растрескались, кожа рыбы вместе с чешуей осталась на листьях лопуха. Мясо получилось очень нежным, сладковатым, хотя немного и отдавало гарью.

Овертун ел сдержанно и с явным удовольствием. Самобранка все время переспрашивала — вкусно ли ему и заливалась довольным хихиканьем.

Дуня ковыряла свой кусок, но мыслями была далеко. Почему-то вспомнился дом. Вечно занятая устройством личного счастья мать. Чтобы она сказала, узнав про основателей их рода? Обрадовалась бы, что в ней течет кровь ведьмы и колдуна? Ужаснулась бы? Или скорее всего — не поверила?

— Какая теперь разница, — вздохнул внутренний голос. — У нее своя жизнь, у тебя своя. Она, наверное, и не вспоминает о тебе.

— Может, и не вспоминает… — Дуня дернула плечом и огляделась.

Интересно, который теперь час?

Голоса русалок давно умолкли, сквозь ветки вверху слабо пробивался бледный свет луны. Казалось, эта ночь не окончится никогда. И она так и будет сидеть рядом с овертуном у прогоревшего костра, ощущая необъяснимое единение с этим незнакомым, обращенным в нечисть, человеком.

Дуня вздохнула, перевела взгляд на лежащие рядом веточку липы с клочком бороды щурка, потом посмотрела на полный чугунок воды. Она помнила, что вода из-под мельничного колеса обладает особенной силой. Но сохранилась ли эта сила сейчас? Когда мельница лежит в развалинах, а от колеса ничего не осталось?

— У тебя есть средство подейственнее воды! — немедленно откликнулся внутренний голос.

Кровь.

— Именно! Почему бы не оживить домовых с ее помощью?

Но тогда они будут связаны со мной!

— И что? Поселишь их в Замошье. В тесноте как говорится да не в обиде. Расширитесь со временем, а кузнец поможет!

Прекрати сейчас же!

— Сама прекрати! Все мысли только вокруг него и крутятся! Тебе о деле думать нужно, а не про всяких овертунов!

— А кого ты больше предпочитаешь? Какую масть? — донесся до Дуни кокетливый голос скатерки — Скажем, брунеток или рыжих? Или, скажем, блондинок? Вот как я?

— Хозяйственных люблю. Неболтливых. — овертун зевнул и растянулся возле костровища. — Давно так вкусно и сытно не ел… теперь бы подремать…

— Все вы мущины одинаковы — желудки набить и дрыхну-уоооть, — разочарованно выдохнула скатерка. — Покемарю и я. Посторожи тут, Евдокия! Слышь меня?

— Слышу. Спокойной ночи, — Дуня погладила нахальную тканьку и снова посмотрела на разложенные на траве вещички.

То, что она осталась в одиночестве было только на руку — Дуня уже решила, что попробует оживить домовых с помощью крови и не хотела, чтобы кто-то еще присутствовал при этом ритуале.

В качестве подложки Дуня использовала обнаруженную в чугунке бересту. Пристроив на ней веточку липы и, перехваченный шнурком, клочок бороды, она подержала над ними ладони, стараясь передать свое тепло, а потом чиркнула себя особенным ногтем по коже и когда проступила кровь — накапала на каждую вещичку ровно по восемь капель по числу оставшихся в Замошье своих помощников плюс две в запасе.

Листочек на веточке дрогнул, слегка пошевелился и шнурок, а Дуня уже читала заговор:

— Кикимора Липовна! Паисий щурок!

Кровью вас своей помечаю, к себе жить привечаю!

От порушенного очага, от старого угла,

От глухого беспробудного сна —

В новую избу, в крепкие полати,

На мягкие кровати.

К полному сундуку, к богатому столу,

К новым делам да заботам!

И в придачу к хорошей компании!

Ни на час, ни на день, а на веки вечные!

Слово мое ничем не перешибить,

Меня в этом решении никак не переубедить!

Дуня перевела дух и услышала слабый голос кикиморы.

— Ведемушка… ты ли это? — трясущаяся от старости седая крыса придерживала на груди расползающуюся от ветхости рубаху и подслеповато щурилась на Дуню. — Какой хороший сон…

— Это я, Липовна! И это не сон! — Дуня осторожно обняла тощее тельце.

— Не сон… не сон⁈ — сбоку к ним сунулся растрепанный, путающийся в косичках щурок. — Ведемушка⁈Ты!!! А мельница наша тогось… Без дела простаивает. Как Епимах Василич упокоился, так все в упадок ушло… И мы совсем зачахли без работы…

Он всхлипнул, шумно высморкался в бороду, и Липовна тут же прикрикнула на него, чтобы не разводил сырость.

— Теперь вы будете жить у меня! — Дуня постаралась, чтобы ее голос звучал бодро. — И работа вам найдется! И новые знакомые. Скучать не придется.

— У тебя? — крыса и щурок растерянно переглянулись. — Не получится, ведемушка. Нам в будущее ход заказан.

— А вам и не надо в будущее! Мы с вами сейчас в настоящем! — улыбнулась Дуня. Она кратко пересказала домовым причину своего возвращения на мельницу, не стала скрывать и то, что от бывшего крепкого хозяйства мельника остались сейчас лишь развалины. И позволила Липовне и Паисию выплакаться по прежним добрым временам.

Липовну все трясло от эмоций и холода, и Дуня решила снова разжечь костер. Щурок вызвался принести ветки, а заодно и взглянуть на то, что осталось от мельницы. Он вернулся быстро, печальный и оглушенный произошедшими переменами, и снова Дуне пришлось успокаивать-уговаривать-увещевать.

Их разговоры разбудили самобранку, и скатерка радостно поприветствовала старых знакомых. А узнав, что они отправятся жить к Дуне, разразилась одобрительными возгласами про чудо-баню и про то, что спа и массаж от банника возвращают молодость и бодрость!

На спящего овертуна домовые поглядывали с опаской, и скатерку это очень смешило. Она собралась было к водовику за новой порцией рыбы, но Липовна и Паисий, смущаясь, попросили чая.

— Да где ж его взять в этих местах? — самобранка даже расстроилась.

— В сундучке у меня был припрятан запасец травяного сбору. На черный день. — Паисий покосился в угол, где под ветками скрывался лаз в подпол.

— Так полезь, поищи, — Липовна подтолкнула щурка слабой лапкой. — Помню, я тебе в сундучок мешочек елушника убирала. Мне бы сейчас он очень помог.

— Елушника? Кипрея что-ль? — проявила осведомленность скатерка. — Иван-чай штука хорошая! Убирает детоксикацию. Укрепляет иммунитет и нервную систему! Широко применяется в косметологии и, кстати, очень полезен для мужского здоровья!

Впечатленный ее знаниями, щурок восхищенно присвистнул и решился заглянуть в подпол. Пробыл он там довольно долго, чем-то шебурша и разражаясь печальными вздохами, но сумел таки найти прикопанный в уголке сундучок.

— Вот! В целости да этих времен долежался! Я его закляточкой огородил. От Епимаха Василича приговорочкой. Надеюсь, что внутри все тоже цело!

— Так открывай скорее! — поторопила Липовна.

— Открываю, открываю… — щурок осторожно приподнял крышку и с облегчением продемонстрировал всем лежащие притирку холщовые мешочки.

В одном был травяной сбор, в другом, как и говорила Липовна — высушенные цветы иван-чая. Третий мешочек щурок открывать не стал, сообщив, что там припрятана особенная вещь.

— Какая-такая вещь? — пристала к нему самобранка.

— Лучина. — не выдержал Паисий, с опаской покосившись на Липовну. Но крыса была занята важным — пристроила на горящих ветках чугунок с водой и ссыпала в него травы, чтобы отбить запах болота.

— Хворобоя (зверобоя) добавлю, а к нему — пупавки (ромашки) да рябиновых ягод. Пускай проварятся как след, а потом и до елушничка дело дойдет.

Дуня наблюдала за ней с улыбкой, а сама прислушивалась к разговору Паисия и самобранки. Ей тоже было интересно, что за особенную лучину хранит он в мешочке.

— Лучину… — повторил Паисий со вздохом. — О двух концах! Одним — клады отворяет, другим — усыпальни. Да… Отворяет, но и замыкает тоже. Мы когда хозяина… Епимаха Василича… оставили… то озаботилися, чтобы никто его покой не нарушил, да домовинушку не разорил. Для того и колокольчик навесили. И бессмертника пучочек. И лучиной горящей поводили для надежности, чтобы мизгирек до него не добрался!