Сейчас

Бостон

Блядь.

Черт возьми.

Меня убивает, когда она уходит по коридору. Твою мать, это чуть не уничтожает меня. Шантель сильная и дерзкая, и она пробуждает что-то во мне к жизни. Что-то, что давно умерло. Кажется, я не могу держаться от нее подальше. Как бы я, черт возьми, ни старался. Моё тело жаждет ее. Мой разум жаждет ее. И я начинаю задаваться вопросом, была ли она моим выбором с самого начала.

Но потом я думаю о Пенни, и мое сердце сжимается.

Блядь.

Блядь.

Хотел бы я понять, что, черт возьми, происходит в моей голове прямо сейчас, но я этого не понимаю. Не могу в этом разобраться. Меня, без сомнения, тянет к Шантель, возможно, даже больше, чем к Пенни. Мне нравится огонь и искра, и то, как она бросает мне вызов. Она заставляет меня чувствовать себя живым. Но когда я думаю о Пенни, мое сердце смягчается, и я чувствую себя защитником, а целуя ее, я чувствую себя как дома, и это сводит меня с ума.

Они морочат мне голову.

Только они ничего не делают.

Я делаю это сам с собой, и это еще хуже.

Но я обязан Шантель гораздо большим, чем просто осуждать её за то, как она ведет себя. И это именно то, что я только что сделал, а это был полный пиздец. Она этого не заслуживает. Она была для меня опорой с того момента, как мы начали общаться, и она всегда была рядом, когда я в ней нуждался. Так или иначе.

Я не могу относиться к ней как к дерьму, потому что не могу разобраться в своих гребаных чувствах.

Я заканчиваю готовить ужин и раскладываю его по тарелкам как раз в тот момент, когда она возвращается на кухню, не сводя с меня глаз, ее огонь даже близко не угасает. Ничто не затмевает ее блеска, черт возьми, ничто. Она сильная, я уверен, сильнее, чем о ней думают люди. Она редко позволяет чему-либо взять над собой верх, и в ее глазах никогда не читается страх. Она тверда, как скала, а это трудно найти в женщине. Чертовски трудно.

Она замолкает и смотрит на еду на тарелках, затем переводит взгляд на меня.

— Выглядит великолепно.

И это делает ее еще лучше. Вот так, черт возьми. Ей больно, я знаю, и она злится, но она откладывает это в сторону и делает шаг вперед. Она стоит на своем. Она не срывается и не жалуется. Это отнимает чертовски много времени, и мое уважение к ней только возросло.

— Спасибо. Присаживайся.

Она садится, и я ставлю перед ней тарелку, затем ставлю свою и тоже сажусь. Минуту или две мы едим в тишине, затем с ее губ срывается тихий, чертовски сладкий стон, и она поднимает на меня взгляд.

— Вау, — бормочет она. — Серьезно, ух ты. Потрясающе. Чем ты намазал эти овощи?

— Маслом, — пожимаю я плечами. — Солью, перцем... Ничего особенного.

— Ух ты, я никогда не думала, что буду это кушать. Я всегда просто готовлю их на пару и ем. Они восхитительны. И стейк такой нежный.

Я смотрю, как она ест, и мне нравится, как двигаются ее губы, а глаза наполняются восторженным удовольствием, когда она пережевывает каждый кусочек. Осознание того, что это делает ее счастливой, заставляет меня чувствовать себя чертовски хорошо внутри.

— Послушай, — говорю я ей, кладя вилку на стол. — Прости, что ранее сделал неверные предположения. Ты права, и ты не заслуживаешь, чтобы я осуждал тебя, даже не задумываясь об этом. Знаю, ты ничего не имеешь против Пенни, и я знаю, что в случившемся виновата не ты, а я.

Она смотрит на меня, и на мгновение ее глаза все еще защищены барьером, который она воздвигла вокруг своего сердца, но через несколько минут они смягчаются, и я вижу в ней ту сторону, о существовании которой и не подозревал. Немного чувствительная, нежная, женственная. И это чертовски красиво.

— Это больно, Бостон. Это больно, потому что ты мне действительно нравишься, и я изо всех сил стараюсь этого избежать. Больно, потому что, когда мы здесь, сидим вместе, это кажется нормальным. Таким нормальным. Как будто мы знаем друг друга целую вечность. Как будто это самая естественная вещь на свете. Но в основном это причиняет боль, потому что меня недостаточно, и это отстойнее всего.

Блядь.

Черт возьми.

— Тебя достаточно, Шантель. Ебать меня, тебя достаточно. Ты такая хорошая, такая чертовски идеальная, такая сильная. Тебя достаточно.

— Только не для тебя...

Я смотрю на нее, и черт бы меня побрал, если я не хочу схватить ее со стула, поднять так, чтобы ее ноги обхватили меня, и целовать ее, пока она не начнет гореть. Я хочу ее так сильно, что это причиняет боль. От груди прямо к моему гребаному члену. Но я не могу этого сделать, потому что это жестоко и чертовски несправедливо, а я уже достаточно натворил.

— Я не могу дать тебе ответы, которые ты хочешь прямо сейчас, — честно отвечаю я ей, потому что не могу. — Но это не имеет никакого отношения к тому, что ты недостаточно хороша. Даже близко к этому не подходишь. Это связано с тем, что я в противоречии. Но никогда, ни на секунду не сомневайся в том, что ты одна на миллион.

Шантель не выглядит убежденной, но больше ничего об этом не говорит.

— Итак, после всего этого, — молвит она, и ее голос снова становится сильным и дерзким. Именно такой, какой я ее знаю. — У Пенни все в порядке?

И все же, после всего этого, она искренне хочет знать, все ли хорошо с Пенни.

Восхищаюсь ею до чертиков.

— Да, с ней все в порядке. Остается в моем доме и работает с Кэсси полный рабочий день, пока она не сможет получить страховку, чтобы покрыть ущерб, нанесенный ее дому.

В глазах Шантель мелькает боль, но она кивает и говорит:

— Это хорошо. По крайней мере, там она в безопасности. Не похоже, что ее бывший очень хороший человек.

— Нет, — бормочу я. — Это не так.

Шантель кивает и продолжает есть, но теперь она затихла, и я, черт возьми, ненавижу это.

Я ненавижу все это.

И я хочу, чтобы хоть на одну гребаную секунду это прекратилось.

Потому что теперь я еще больше запутался между ними.

Потому что они обе в опасности.

И я облажаюсь, если допущу, чтобы с кем-то из них что-то случилось.

А это значит, что прямо сейчас я в полной заднице.

Просто пиздец.

* * *

Бостон

— Бостон? — спрашивает Шантель позже тем же вечером, когда мы сидим на диване, достаточно далеко друг от друга, чтобы искушение не было сильным, но достаточно близко, чтобы я мог иногда чувствовать ее запах, и от этого мне становится чертовски больно.

По телевизору у нее показывают какой-то фильм ужасов. Но никто из нас не обращал на него особого внимания. Мы разговаривали, как обычно, без особых усилий, или смеялись над всякой ерундой, или иногда просто погружались в уютное молчание. Это кажется естественным, в этом она права. Быть с ней так легко, как будто мы созданы для этого. Как будто мы выросли вместе и ни дня не проводили порознь.

Связь между нами крепкая, это точно.

— Да? — спрашиваю я, наблюдая, как мужчина с топором выскакивает из шкафа.

— Почему вы с Мавериком так... злы друг на друга?

Я поворачиваюсь и смотрю на нее, удивленный тем, что она задала этот вопрос. Не многие осмеливаются спросить об этом, но она спрашивает меня, полная уверенности и в то же время полного восхищения. Она хочет знать ответ, она искренне переживает, и впервые за чертовски долгое время я не возражаю, что кто-то спрашивает.

Итак, я говорю ей.

— Из-за меня умерли его девушка и нерожденный ребенок.

Шантель в шоке отшатывается, уставившись на меня, но на ее лице не ужас или отвращение, как я ожидал, а сочувствие и заинтригованность.

— Как же так?

Просто.

Сразу к делу.

— В клубе были противостояния, мы были заблокированы. Малакай и Маверик собрались всей компанией, чтобы разобраться во всем. Маверик был с девушкой, ее звали Нерисса. Но она не была поклонницей клубной жизни. Это напугало ее больше, чем я когда-либо видел, чтобы это пугало человека. Она была убеждена, что это станет концом Маверика, и хотела, чтобы он ушел. Когда мы оказались в изоляции, она впала в панику. Она подумала, что с ним что-то может случиться. Маверик сказал мне следить за ней, защищать ее ценой своей жизни. Но я этого не сделал.

Шантель придвигается чуть ближе, закидывает ногу на ногу и наблюдает за мной, на ее лице нет ни капли осуждения.

— Я пытался успокоить ее, — говорю я, ненавидя переживать это снова, но в то же время чертовски рад, что могу кому-то рассказать, после того как все это время держал взаперти. — Но она была беременна, и я думаю, это еще больше напугало ее. Нерисса была убеждена, что если ей удастся добраться до Маверика и поговорить с ним, то она сможет переубедить его, и он уедет с ней и их нерождённым ребенком, и они будут в безопасности

— Похоже, она была очень напугана, — произносит Шантель мягким голосом. — Это отстой, — и я киваю.

— Она была напугана, но я думал, что она все равно последует инструкциям. Я привел ее в клуб, в кабинет Малакая. Большинство членов клуба были с ними, но некоторые из нас были в изоляции, в основном для нашей защиты, в основном семьи. Пара пожилых дам, несколько байкеров, пара их детей сидели по своим комнатам и просто ждали. Это было самое безопасное место для любого из нас, если только мы не катались на мотоцикле.

— А почему тебя не было с Малакаем и остальными ребятами?

Я пожимаю плечами.

— Кто-то должен был управлять клубом, пока их не было, следить за тем, чтобы он оставался защищенным. Это была моя работа, и я относился к ней серьезно. У некоторых из этих участников были дети, и мне нужно было убедиться, что мы все в безопасности, пока они не разберутся с ситуацией.

— Так что же произошло? — спрашивает Шантель, широко раскрыв глаза.

— Было поздно, вероятно, спустя несколько часов после заката. Большинство участников уже поели и разошлись спать. Я провел последние проверки и несколько часов назад пытался уговорить Нериссу поесть, но она отказалась. Я не мог выпустить ее из комнаты, она была заперта снаружи. Это был трудный выбор, но я ей не доверял, а ведь я обещал, что не допущу, чтобы с ней что-нибудь случилось.

Гребаное воспоминание о том моменте, когда она вышла, преследует меня, пока я рассказываю Шантель. Как будто я, блядь, бережу открытую рану, пока она снова не начнет кровоточить.

В клубе все в порядке.

Все в безопасности.

Двери заперты.

За ночь я сделал все, что мог.

Я иду по коридору в офис, чтобы проведать Нериссу, прежде чем заступлю на дежурство. Она отказалась есть и отказывается выходить. С тех пор как я запер дверь, она расстроена и злится. Она должна знать, что с Мавериком все в порядке, и я, черт возьми, это понимаю, но мне нужно убедиться, что она там, в безопасности.

Я открываю дверь снаружи и вхожу внутрь.

Раздается сильный, громкий треск.

И я падаю.

Мне требуется минута, чтобы осознать, что меня чем-то чертовски сильно ударили. Я ударяюсь коленями, и у меня перед глазами все расплывается, на мгновение меня охватывает паника. Я в ужасе от того, что кто-то проник внутрь. Мои мысли возвращаются к Нериссе, и я хочу позвать ее по имени, но я стою на краю тьмы, пытаясь не потерять сознание.

— Прости, Бостон, — говорит Нерисса туманным голосом, и это звучит почти как во сне. — Я должна остановить его.

У меня уходит больше минуты на то, чтобы собраться с мыслями, избавиться от дурноты, заставить себя подняться на ноги. Я раскачиваюсь, вцепившись руками в стену, кровь приливает к голове, перед глазами разливается тепло. Я оглядываю комнату, покачиваясь, пытаясь прийти в себя. Ее здесь нет. А рядом со мной на полу стоит массивная лампа.

Она ударила меня.

Я быстро поворачиваюсь, спотыкаясь, и хриплым голосом зову ее по имени. Я, шатаясь, выхожу из комнаты и бегу по коридору, пробегая мимо комнат и колотя кулаками в двери. Всех будя. Не могу поверить, что я не подумал о том, что она была в таком отчаянии, что совершила такую глупость. Возможно, если бы я позволил ей позвонить Маверику, это бы прекратилось.

Я не могу представить.

— Что случилось? — спрашивает другой член клуба, высовывая голову из двери с заспанными глазами.

— Нерисса ударила меня и убежала. Нам нужно схватить ее. Сейчас. Это, блядь…

Выстрел.

Один.

Громкий и четкий.

Моя кровь стынет в жилах, и я забываю о том, что чувствую, будто вот-вот потеряю сознание. Я бегу. Бегу изо всех сил к открытой входной двери и выхожу в холодную ночь. Я почти ничего не вижу, только свет прожекторов включен, надеясь, никто не войдет незамеченным. Моя голова поворачивается влево, потом вправо, и тут я вижу ее.

На земле.

Я знаю, знаю еще до того, как подбежал и упал на колени, скользя по грязи, что она умела. Я знаю это по большому количеству крови вокруг ее головы и по зияющей дыре у нее во лбу.

Я только что убил женщину своего лучшего друга.

И его ребенка.

Я запрокидываю голову и реву от боли.

И стыда.

И чистой, неприкрытой, сокрушительной боли.

Когда я заканчиваю говорить, в гостиной Шантель воцаряется мертвая тишина, но я не смотрю на нее, я смотрю прямо перед собой, и при воспоминании о той ночи у меня сводит живот. Я должен был сделать больше. Мог бы сделать больше. Я недооценил отчаяние влюбленной беременной женщины и не предпринял более решительных мер, чтобы остановить ее от того, что она сделала.

— Бостон, — наконец произносит Шантель, и я поворачиваюсь, встречаясь с ней взглядом. Я вижу боль, раскаяние и искреннее сочувствие в ее взгляде. Я почти ненавижу этот взгляд больше всего на свете, за исключением того, что он исходит от нее, от нее, кажется... реальный. — Я знаю, что эти слова, вероятно, абсолютно ничего для тебя не значат, и я уверена, что тебе уже сто раз говорили, но это не твоя вина.

Я открываю рот, чтобы возразить, но она поднимает руку, в глазах решимость. Она собирается закончить то, что говорила, нравится это или нет.

— Нет, серьезно, выслушай меня. Женщины, особенно влюбленные, в подобной ситуации способны на безумные поступки. Я гарантирую тебе, что если бы не это, то было бы что-то другое. Она бы сбежала, потому что это было единственной движущей силой, которая двигала ею. Она хотела уйти, и никто и ничто не стояло у нее на пути. Ты должен это понять.

— Я мог бы надеть на нее наручники, мог бы удержать ее рядом с собой, мог бы сделать чертову кучу других вещей, как только понял, что ей не по себе и она хочет уйти. А не просто запереть ее в гребаной комнате.

— Ошибаешься, — говорит Шантель. — Если бы она была заключенной, ты мог бы сделать все это, но она не была заключенной. Она была беременной женщиной и женой твоего очень близкого друга. Это означает, что ты уважал ее. Вряд ли ты собирался сажать ее на цепь, как собаку, или заставлять следовать за собой. Запереть ее в той комнате — это было самое доброе, что ты мог сделать, но, как я уже говорила, отчаявшаяся женщина сделает то, что должна, чего бы это ни стоило.

— Его женщина мертва, потому что я вел себя неправильно.

— И снова ты ошибаешься, — произносит Шантель твердым голосом. — Она мертва, потому что приняла решение уйти, чего бы это ей ни стоило. Это был ее выбор, и, так или иначе, я обещаю тебе, она бы нашла выход из этого клуба. Это не твоя вина. К сожалению, это ее вина.

— Она испугалась.

— Да, она была такой. Испуганной. Но она все равно сделала выбор. И этот выбор привел все к тому, что есть сейчас. Ты сделал то, что обещал. Если не считать того, что ты не посадил ее на цепь и не обращался с ней как с полным отребьем, ты сделал то, что должен был сделать.

Я пристально смотрю на Шантель, и она придвигается ближе, протягивает руку и проводит своей мягкой ладонью по моей щеке, удерживая мой взгляд.

— Я надеюсь, однажды ты в это поверишь. Потому что ты неплохой человек, Бостон, и ты никогда не позволишь кому-то пострадать. Я знаю это, потому что ты собираешься спать на моем диване, вместо того чтобы оставить меня одну, чтобы убедиться, что я в безопасности. Я знаю это, потому что Пенелопа в твоем доме, потому что ее дом был разрушен, так что ты знаешь, что она в безопасности. Ты не несешь ответственности за смерть Нериссы.

Ее слова поразили меня, как гребаный удар в сердце, но не обязательно сильный. Это заставляет меня почувствовать какое-то тепло внутри, и мне требуется вся моя сила воли, чтобы не схватить ее в объятия и не прижать к себе. Потому что прямо сейчас я не могу думать ни о чем другом, кроме секса. В этот момент я хочу Шантель больше, чем чего-либо в своей жизни.

И именно в этот момент, я уверен.

Я слишком сильно забочусь об этой девушке.

И мои чувства испортят мне настроение.