– Конечно, я помогу княжнам с цветами, – сказала я.

Бети в знак благодарности коротко улыбнулась мне и бросилась к княжне Виорике помочь с корсетом.

Кое-кто из княжон смерил меня недовольным взглядом: очевидно, они не забыли историю с капустой. Смутившись, я взяла букет и подошла к княжне Отилии – единственной снизошедшей до того, чтобы запомнить моё имя. Она перестала выщипывать брови и взяла цветы.

– Букеты выглядят прелестно, Ревекка, – сказала она и наклонилась их понюхать. – А пахнут и того лучше. Какие замечательные розы!

– Эм… вы правы, ваше высочество. – Я присела в реверансе, не зная, стоит ли говорить ей, что к качеству роз я не имею никакого отношения, я их только срезала. – И… эм… я могу вам чем-то помочь?

Отилия объяснила, как гладко зачесать ей волосы назад, собрать их в узел и заколоть шпильками. Поверх мы надели высокую конусообразную шляпу. К ней проволочкой крепилась вуаль, колышущаяся вокруг головы. Этот убор, сказала Отилия, называется «геннин[1]-бабочка», и я отлично поняла почему: вуаль ложилась ей на плечи точно полупрозрачные крылья.

Когда я сделала шаг назад, чтобы полюбоваться своей работой, то почувствовала себя совсем деревенщиной, хотя на мне был не самый худший передник и новый плащ с капюшоном орехового цвета. Вуаль буквально светилась на фоне тёмных волос Отилии, и сама она выглядела почти красивой.

Отилия улыбнулась мне, но улыбка вышла невесёлой, и сама княжна в тот момент показалась мне старше своих лет.

– Сколько времени вы провели в замке, ваше высочество? – спросила я, понизив голос, потому что Лакримора и Марикара то и дело на нас посматривали.

– Этой осенью будет семь лет. Мы переехали, когда мне было двенадцать. Я самая младшая. – Она говорила с тоской, а её глаза стали влажными и потемнели. Приглушённым голосом, чтобы сёстры не услышали, она добавила: – Я скучаю по своей прежней жизни. Ты даже не представляешь, как тебе повезло, Ревекка.

Я нахмурилась. Конечно, меня никто не проклинал – но что Отилия может знать о моей жизни? Моя мама, будучи беременной, отказалась последовать за отцом, потому что папа был солдатом в армии Влада Цепеша, который не славился добрым отношением к женщинам – даже к жёнам своих солдат, даже беременным. А вскоре после моего рождения она умерла, оставив меня на попечении монахинь. Первые восемь лет моей жизни были абсолютно несчастными. Старшая аббатиса с первых дней нарекла меня лгуньей и проказницей. Все монахини меня презирали, кроме сестры Аники, травницы, которая взяла меня к себе в ученицы. Она ценила мою смекалку и умение схватывать всё на лету.

Я даже ни разу не видела папу, пока он не ушёл из армии Влада Цепеша и не присоединился к венгерскому Чёрному Легиону. Мне тогда было девять или около того; он переночевал в гостевом доме при аббатстве, на полчаса зашёл ко мне и позволил старшей аббатисе убедить его, что я лгунья, вставшая на грешный путь. Он приехал за мной всего пару лет назад, когда ушёл с воинской службы; он разлучил меня с сестрой Аникой и таскал за собой от одного богатого двора к другому, где для него находилась работа садовника.

В тот первый год я его ненавидела. Приняв на веру слова аббатисы, он обращался со мной как с лгуньей и как коршун следил, чтобы я говорила исключительно правду. Если он замечал хоть малейший намёк на ложь, то заставлял меня готовить самой себе розги, и я плакала, нарезая ивовые прутья и вспоминая сестру Анику. Так продолжалось до тех пор, пока мы не пришли к хрупкому соглашению: я пообещала никогда ему не врать, а он пообещал с этих пор и далее верить мне на слово. Думаю, нам обоим было непросто выполнять договор, но по сей день ни один из нас не мог обвинить другого в нарушении обязательств.

Нет, на мне не было проклятия, меня не запирали каждую ночь в башне со сводными сёстрами, более того – я не приходилась сестрой Марикаре и Лакриморе, но мне хотелось сказать: «Нет, княжна Отилия, я не представляю, как мне повезло. А вас когда-нибудь отчитывали перед всем аббатством за безобидную ложь? Вам приходилось голодать целыми днями, потому что ваши же солдаты во время отступления спалили пшеничные поля? Вам приходилось не спать ночи напролёт, когда турецкие варвары брали монастырь в осаду?»

Но я в кои-то веки придержала свой дерзкий язык и тихо ответила:

– О да, очень повезло, ваше высочество. А по чему вы сильнее всего скучаете?

И тут княжна залилась ярким румянцем.

– Ой! – вскрикнула она, как будто я уколола её булавкой. – По своей семье, разумеется.

– Но вам же наверняка разрешают видеться с родными.

– Моя мама, брат и сёстры раньше приезжали ко мне, но отец… – Она не договорила, и я видела, что ей больно об этом даже думать.

Отец, который воспитал её, возможно, не знал, что он ей не отец, если верить тому, что брат Космин рассказывал мне о рождении княжон.

– У мужа моей матери, – осторожно продолжила Отилия, – есть мельница в Моаре, это недалеко отсюда. Это чудеснейшая деревушка, расположенная аккурат между двух рукавов реки Брейдет. Северный рукав крутит колесо нашей мельницы, а южный обеспечивает кузницу холодной водой. Мы часто забирались на чердак и видели, как из кузницы за яблоневым садом летят искры. Мельники всегда сажают яблони, потому что они быстро растут и древесина у них достаточно крепкая, чтобы потом делать из них колёса для мельницы, – объяснила Отилия, и крупная слеза упала ей на колено. – Я скучаю по запаху яблочных костров…

– Тебе всё ещё нужна помощь мелкой травницы, Отилия? – голос княжны Терезы полоснул по воздуху точно нож.

– Уже нет, сестра, – ответила Отилия таким спокойным голосом, словно не она только что плакала. Она кивнула мне, и я поспешила помочь Терезе с её остроконечными башмаками.

Дальше у меня перед глазами замелькали башмаки и вуали, пока наконец все княжны не нарядились к ужину. Выстроившись в ряд и высоко подняв подолы платьев, они по очереди вышли из восточной башни; тонкие вуали колыхались у них на плечах. Я всегда поражалась, как все красивые женщины страны ещё не вымерли, спотыкаясь о раздутые длиннющие носы своих башмаков, но княжны неплохо с ними справлялись.

Когда последняя княжна переступила порог, Бети с облегчением вздохнула и с отсутствующим видом принялась собирать по разным углам комнаты все вещи, разбросанные после того, как тут переодевались двенадцать девушек.

Мне в голову пришла отличная идея.

– У тебя такой усталый вид, – сказала я горничной. – Мне в травной никогда не приходится столько убирать. Если хочешь, я могу помочь тебе и подмести тут. Иди к себе, а я уж позабочусь о княжеской спальне.

Вот так всё оказалось просто. Бети наказала мне после того, как княжны вернутся в спальню, закрыть дверь снаружи на засов и убежала прежде, чем я успела ей что-либо ответить.

Конечно, стоило Бети уйти, как я тут же пожалела, что поддалась первому порыву. Надо было сначала подождать, пока она уберёт три четверти комнаты, и только потом предложить помощь.

Я принялась выполнять обещание, а когда привела комнату в опрятный вид, свернулась калачиком на коврике у камина и притворилась спящей. Но на самом деле я выжидала. Сегодня я узнаю все тайны проклятия.

Притворяясь спящей, я успела уснуть на самом деле, а в следующий миг поняла, что Отилия трясёт меня за плечо и шёпотом зовёт по имени:

– Ревекка! Проснись! Мои сёстры идут сюда, тебе пора уходить!

– Ммм?

Отилия дёрнула меня вверх с такой силой, что мы обе покачнулись:

– Иди. Иди! Если ты останешься на ночь… – Она не договорила и перевела взгляд на дверь, как будто услышала с той стороны какой-то звук. – Уходи! Сейчас же!

И когда я сдвинулась с места, она толкнула меня в спину.

Спотыкаясь, я вылетела в коридор, откуда княжны гуськом возвращались в свои покои. Княжна Лакримора шла последней.

– А, капустная девочка? Решила провести ночь с нами? – насмешливо спросила она.

– Н-нет…

– Ну ладно, – и Лакримора захлопнула дверь у меня перед носом. Изнутри послышался звонкий щелчок запираемого затвора.

С громким стуком я опустила засов со своей стороны.

Капустная девочка? Это что-то новое. Монахини никогда не богохульствуют, но по части прозвищ им палец в рот не клади. Я про себя слышала и кое-что похуже.