Когда Михас в очередной раз постучал и спросил, нужно ли мне что-нибудь, я уже успела отыскать корзинку и собиралась отправиться в путь.

– Ты куда? – спросил он.

– Собирать травы. В моей травной шаром покати.

Михас наклонил голову и понизил голос:

– Ты же не собираешься сбежать? Это неразумно: он найдёт тебя везде, куда бы ты ни пошла.

Меня позабавило, что Михас думает, будто я вынашиваю такие планы, и я решила его не разубеждать.

– Но он не может находиться там, где падают лучи солнца…

– Солнце садится, – резко сказал Михас.

Какое точное наблюдение.

– Я не собираюсь сбегать. Просто хочу посмотреть, что тут растёт.

– Ты спросила разрешения короля?

– По-твоему, мне нужно его разрешение? – Мой голос прозвучал раздражённо – не потому, что я так уж разозлилась на Михаса, а скорее потому, что испугалась: может, мне действительно спросить Драгоса? Но потом я расправила плечи. Если я намерена стать королевой, то должна уметь добиваться своего.

– Не зли его, – предупредил Михас. – Это опасно.

– В каком смысле? Что Драгос мне сделает?

– Мне всё равно, что он сделает тебе, – сказал Михас. – И не всё равно, что он сделает мне.

Я вскинула брови: такая наглость меня повеселила.

– Ладно, – сказал он, когда я выразительно промолчала. – Но я пойду с тобой.

Я вскинула подбородок.

– Я так и планировала с самого начала. Ты будешь грести.

В лесу четырёх времён года я с благодарностью взглянула на тёмное весеннее солнце. От него исходил не настоящий солнечный свет, и его невозможно было перепутать с наземным, но всё-таки это лучше, чем тусклые свечи в замке, – и даже лучше огней в шатре.

Когда я раньше проходила через этот лес, я почти не обращала внимания на тусклый налёт на деревьях и уж точно не задумывалась о том, что это может быть признаком болезни растений. Но чем дальше я отходила от вытоптанной княжнами тропинки – шедший позади Михас скрупулёзно отмечал наш путь отрезками ленты, которые я ему вручила, – тем больше я замечала признаки недуга. Если какие-то деревья падали, на их месте больше ничего не росло. Цветы увядали на стеблях, фрукты гнили на ветках.

Я взяла с собой большую корзину и теперь собирала в неё всё, что представляло хоть какой-то интерес: образцы всех растений, какие только попадались мне на глаза, сморщенные почки и обломанные ветки, высушенные стебли травы; даже вырывала с корнем вянущие цветы. В весеннем лесу я набрала крокусов, нарциссов и гиацинтов. В летнем нашла розы и ирис. В осеннем собрала разноцветные листья деревьев, маленькие белые ягоды растения, напоминающего вечнозелёный кустарник, и даже несколько драгоценных яблок. А с зимних деревьев я собрала серебряные веточки, омелу, падуб и ледяной на ощупь дикий виноград, который сверкал так, как если бы был из стекла.

Чудеса встречались на каждом шагу, и с каждым новым открытием я испытывала прилив радости, которую не всегда могла сдержать. Но каждая моя находка имела свой изъян: абсолютно всё было тронуто либо болезнью, либо увяданием, и я не могла понять причину.

Когда мы выходили из леса с другой стороны, я недоумевала, даже была в растерянности: почему всё вокруг умирает? Почему нигде не зарождается новая, полная энергии жизнь? Лес не сможет существовать, если не будет постоянно обновляться, – если только это не лес, где ничего не растёт, как мне показалось в первый раз. Но здешние растения росли, я своими глазами видела, а потом увядали – это я тоже видела. Лес не застыл во времени, не представлял собой могилу, хоть именно этого и я могла ожидать от подземного мира.

Мы побродили по зимнему лесу, отыскивая тропу, по которой ещё недавно ходили княжны. Я нашла её – а вместе с ней и лестницу, ведущую в их башню.

Точнее, руины лестницы.

Мы с Михасом стояли рядом и смотрели на них.

– Что случилось? – спросила я.

– В ту ночь, когда ты осталась здесь, земля содрогнулась, – сказал Михас.

– Мне снилось, что это произошло, – прошептала я.

– Это был не сон.

Когда мы выходили из замка, наше настроение уже нельзя было назвать бодрым и жизнерадостным, но теперь мы оба чувствовали себя подавленно. Я углубилась в лес в поисках сама не зная чего именно. Чего-нибудь, что даст надежду, признак возрождения жизни… хоть чего-нибудь.

Я не нашла ничего обнадёживающего, но всё равно настояла на том, чтобы обойти по кругу весенний лес, и на берегу реки увидела абсолютно незнакомые мне растения – какой-то особый сорт камыша.

Михас явно считал сбор трав утомительным сверх меры, потому что он сел, прислонившись спиной к дереву, и начал посапывать. Пожав плечами, я стала складывать в корзину цветки асфоделя, ветки ивы и фиалки и как раз присела, чтобы осмотреть нарциссы на предмет поражения стебля, как вдруг почувствовала, что сзади на меня кто-то смотрит.

Я подумала, что это Михас таращится мне в спину, специально оглашая окрестный воздух храпом, чтобы поднять настроение. Но обернувшись, я увидела стоящую в тени женщину. Платье из белой ткани мягко облегало фигуру, длинные локоны были уложены в искусную причёску – но при этом она была босая.

Я поднялась на ноги, а она шагнула под лучи тёмного солнца, которые светили будто сквозь неё. Она не отбрасывала тени. У меня по спине побежали мурашки. Это мёртвая душа? Женщина казалась не такой материальной, как Зуст и Тейла.

Наклонившись, она коснулась стебелька нарцисса – и поникший цветок сразу же выпрямился, а вянущие лепестки обрели прежний гладкий и яркий вид. Зато сама женщина стала как будто ещё прозрачнее.

– Ты новая невеста, – сказала она и устремила на меня пристальный взгляд тёмных глаз.

Я тоже смотрела на неё в упор.

– Я Ревекка, – сказала я.

Она окинула взглядом лес, от крон деревьев до подстилки.

– Чтобы обновить Тонос, вам придётся потрудиться – тебе и новому королю.

– Новому королю? Разве Драгос не правит здесь… минимум лет шесть?

Женщина посмотрела наверх, как если бы считала в уме.

– Прошло четырнадцать лет с тех пор, как он заключил сделку и явился в мир тьмы и теней.

– Четырнадцать?!

От моего возгласа Михас дёрнулся и тут же вскочил, но женщина махнула рукой – и он, рухнув на землю, ударился головой о дерево и снова заснул. Или потерял сознание. Трудно сказать.

Испугавшись, я попятилась. Но женщина улыбнулась мне:

– Ни тебе, ни кому-либо другому не нужно меня бояться. Боящиеся смерти когда-то звали меня Жутью, но сейчас у меня власти над смертью не больше, чем у любого ныне живущего смертного. – Она наклонилась и коснулась другого нарцисса. – А сейчас и жизни, конечно…

Коричневые лепестки цветка побелели и в свете солнца заиграли бледным серебром. И вновь женщина стала чуть прозрачнее.

– Кто ты?

– Я? – Она улыбнулась и понюхала цветок. – Некоторые вопросы рождают лишь больше загадок. Можешь считать меня нимфой реки Алеты.

– Я… Я…

Нимфа? Полубогиня, как в греческих мифах? Растерявшись, я замолчала.

Не обращая внимания на моё явное замешательство, женщина выпрямилась и поправила платье.

– Что ты делаешь в Лесу Королевы, Ревекка?

– Собираю заготовки для своей травной, – сказала я. – Я ученица травника.

– Ну конечно! – Она хлопнула в ладоши и переплела пальцы, а её губы растянулись в широкой улыбке. – Ну конечно. Травница – это идеально. Чудесно. Драгос сделал замечательный выбор.

– Не знаю, был ли у него какой-нибудь выбор, – сказала я. – Он уже успел отчаяться, когда двенадцать княжон на протяжении шести лет не хотели выходить за него… а я согласилась, чтобы спасти своего отца.

– Отца? А при чём тут твой отец? И где твоя мама?

– Мама умерла, когда я была совсем маленькой. Мой отец – садовник в замке Сильвиан, и…

Она резко махнула рукой, прерывая меня:

– Это не важно. Пути могут быть разными, и это не значит, что по ним не стоит идти. Конечно, было бы лучше, если бы у тебя была мать, но королева есть королева, и хорошо бы Драгос не тянул с этим, пока не станет слишком поздно… – Тут она нахмурилась. – Но ты не ела!

Михас пошевелился и что-то забормотал, но женщина снова махнула рукой, и он провалился в ещё более глубокий сон. Когда она обернулась ко мне, её лицо выражало сочувствие:

– Я знаю, дочери садовника, травнице очень трудно жить в Бессолнечном доме.

– Бессолнечном доме? – переспросила я.

– Вся эта земля – Бессолнечный дом. Ты, возможно, зовёшь её подземным миром? Это живое место, вместилище жизни, смерти и магии, которое неразрывно связано с наземным миром. Если с подземным миром приключается беда – наземный мир страдает… и наоборот, разумеется.

– А сейчас страдает подземный мир? – догадалась я, потому что гибнущий лес говорил сам за себя.

– Тонос страдает. Гниль, которую ты видишь повсюду, это лишь продолжение порчи, которая охватила всю землю. Деревья падают, и ничто не вырастает на их месте, ты сама видишь. Но случаются вещи и похуже: души исчезают на своём пути и не обретают ни небесной благодати, ни той новой жизни, которую заслужили. Тебе, как королеве, предстоит положить этому конец, ты должна исцелить Тонос. – Она окинула взглядом своё тело, сквозь которое проникали лучи солнца. – Даже я не так сильна, как была когда-то. Река Алета страдает так же, как и души, так же, как лес. Исцели нас, Ревекка.

– Мм… А как я могу это сделать?

Она улыбнулась:

– Достаточно быть той, кем тебе положено быть: королевой Тоноса. Королева вернёт равновесие этому миру, пробудит жизнь там, где сейчас царит лишь серая смерть.

Неудивительно, что Драгос так усердно искал себе жену; его земля умирает, и, чтобы исцелить её, ему нужна королева. Он сам сказал, что не хочет наследников. И, кажется, обязанности правителя не настолько его тяготили, чтобы ему непременно требовалось делить их с женой.

– Когда ты станешь королевой, – продолжала нимфа, – исцеление окажется естественным процессом, как дыхание. – Её улыбка исчезла. – Но не раньше. Я знаю, потому что было время, когда я тоже отказывалась от еды, не желая посвятить свою жизнь подземному миру, и другие тоже страдали из-за этого.

Михас застонал, поводя головой из стороны в сторону, как черепаха. Я думала, что нимфа опять погрузит его в сон, но стоило мне перевести взгляд на Михаса и обратно, как она уже исчезла. У меня было сильное подозрение, что не обошлось без шапки-невидимки, – кажется, в этом мире их предостаточно.

– Вставай, коровий пастушок, – резко сказала я; разговор с нимфой меня не на шутку встревожил и разозлил. – Пора возвращаться.

Михас с трудом поднялся на ноги:

– Я не пасу коров, знаешь ли, можешь больше так меня не называть. Моя семья разводит овец. У нас была всего одна корова.

Я открыла было рот, чтобы огрызнуться, но никакие колкости на ум не шли. Вместо этого я сказала:

– Ты прав. Прости. Мне тоже не очень-то нравилось, когда княжны прозвали меня Капустной девочкой. Как твоя голова?

– Нормально. – Михас замолчал, не зная, что ещё сказать в ответ на моё неожиданное извинение.

Мы вернулись к лодке по дорожке из привязанных ленточек, не произнеся больше ни слова.