Так я ими любовался, что про Михаила забыл напрочь. И не надо, конечно, было вспоминать, в Мариборе я никогда никого не дёргаю, даже спящих, но здесь, в чужом монастыре, обеспокоился. Вспомнил. Гляжу, сидит, не подаёт признаков разумной жизни, боком к доске – там полукругом парты. Выражение морды классическое, дескать, в гробу я вас всех видел.

Спрашиваю: Wouldn’t you like to join in the fun, Михаил? Не понимает. Показываю на доску: Would you like to contribute to the discussion? Say something about this last solution? Пауза. Все смолкли у доски. Михаил решительно встаёт, объявляет по-русски: «Да без проблем. Дайте задачу — я решу. Только я по-русски объяснять буду, окей? Русский тоже язык математики».

Там, на месте, я не понял, почему у меня сразу закипели все внутренности. Уже в электричке дошло: на Кречета из одиннадцатой школы этот Михаил похож. И внешне, и тембр голоса, и интонации похожие. Когда он по-английски пыкал-мыкал, не заметно было, а перешёл на великий-могучий – меня, видимо, сразу хлестнуло по ушам и подсознанию. Вскипела былая ненависть.

Говорю ему по-русски: «Михаил, задачу сформулировали ваши коллеги. Если она представляется вам тривиальной, вы вольны сформулировать собственную. Что же касается лингвистической стороны дела, то языком обучения на этом курсе является английский. Так написано в договоре, который подписал ваш университет. Надеюсь, вас в Петербурге ознакомили с этим условием?»

Он: «Да в курсе я». Стоит в трёх шагах от остальных, смотрит на меня. В глазах уже злоба вместо брезгливости. Я: Well then, would you mind speaking English? Он: «Я математик, а не англичанин». Ого, думаю, да ты ещё и «математик», оказывается. Говорю: «Михаил, в этой аудитории, если вы заметили, нет англичан. Здесь присутствуют математики и экономисты из пяти разных стран, ни одна из этих стран не является англоязычной, но наш единственный общий язык – английский. В глобальной перспективе это, безусловно, несправедливо, поскольку истинно международный язык не должен быть родным вообще ни для кого. Но, во-первых, так уж исторически сложилось. Во-вторых, ирландские студенты сюда так и не приехали, а следовательно, все присутствующие, включая вас, перед английским языком равны. В данной аудитории он является подлинно нейтральным, безупречно справедливым средством международного общения. И я настаиваю – повторяю, настаиваю, чтобы вы воспользовались этим средством».

Кажется, произнёс всё это тихо, мягко, пускай и через силу мягко. Но мягкость не помогла. Его прорвало. Замахал руками в сторону сокурсников: «Да прекрасно они всё понимают без английского! Что, Ульяна что ль не понимает, чё я говорю? Или Моника? Всё она понимает! Она вообще без акцента по-русски говорит! И Сандра всё понимает! Я с ними разговаривал со всеми! Маркус тоже как-нибудь разберётся! И Радек этот разберётся, если очень надо! Польский похож на русский!»

Ульяна, Моника и Сандра, к сожалению, действительно всё понимали. Стояли, смотрели кто в пол, кто в сторону. Только Радек и Маркус глазами хлопали. Радек всполошился, услышав своё имя: I’m sorry, what’s going on? I don’t understand. Сейчас смешно вспоминать. Хоть в ситком прямо эту сцену. Да и там, в ту минуту, надо было рассмеяться. В лицо этому псевдо-Кречету (зачёркнуто) Мудро похихикать в сторонку над этим псевдо-Кречетом с его комплексами на почве недоученного английского. И над собой. Над четырнадцатилетним Сашкой Луниным из 8Б, которому наконец подвернулась возможность отомстить унижением за унижение.

Но не смог вовремя посмотреть на себя со стороны. Скорбно приказал псевдо-Кречету выйти из аудитории. «А там или успокойтесь, Михаил, или продолжайте постколониальную истерику в одиночестве». Тот, естественно: «Да спокоен я! Сами успокаивайтесь!» Затем, не менее естественно: «Вы-то сами русский или кто? Уже типа забыли, что из России? Типа стыдно? Стыдно, что русский, да? Стелитесь перед этими? Зря стелитесь! Вы для них всё равно недочеловек, русише швайн! Даже для этой вот, — тычет пальцем в Ульяну, — для этой вот, которая типа европейку из себя корчит по любому поводу. Я-то выйду отсюда, да! Выйду! Но вы-то никуда от себя не уйдёте! Так и останетесь предателем! Предателем!»

И т. п. И убрался наконец из аудитории. Я перевёл дух, извинился перед остальными, предложил перенести остаток семинара. Студенты бросились меня успокаивать, мол, нам-то ничего, мы в порядке и only if you feel we should. В общем, продолжили. Кое-как дотянули семинар до конца. Ни грамма былого воодушевления.

После семинара пошёл прямиком к Зане. Кратко изложил случившееся. Сказал, что хочу немедленно поговорить с Техноложкой, которая послала нам чудо-юдо. Зане стала извиняться, забегала, испугалась, что я сейчас же рвану в аэропорт и улечу в Словению. Насилу успокоил её.

Нашли номер в договоре, позвонили в Питер без особой надежды. Седьмое августа, как-никак. Женщина, которая взяла трубку, так и не представилась и сходу открестилась от каких-либо студенческих обменов, но вообще была вежливая на удивление. Заохала даже с сочувствием. Сказала, свяжется, с кем сможет. Дал ей свой номер, попросил передать, чтобы позвонили срочно, в любое время. После звонка повторно успокоил Зане и поехал домой.

То есть не домой, конечно. Вышел опять в Лиелупе – и маршевым шагом в тот район, куда Кира сворачивает с берега. Телефон с открытой картой местности так и нёс перед собой. На всё было наплевать. Ещё в электричке, когда понял, что в лице великоросса Михаила выставил за дверь реинкарнацию Кречета из одиннадцатой школы, стало на всё наплевать от запоздалого стыда. Преисполнился решимости в порядке компенсации.

Чем ближе подходил, тем эта решимость стремительней таяла. Но дойти хватило. А там повезло дураку. Мог бы до ночи слоняться по округе, глазея по сторонам. Частных домов там не так уж много, но достаточно, чтобы метаться туда-сюда до потери пульса. Дошёл до конца Булдуру проспектс, где он в сосны сворачивает, к морю. Развернулся, осознал, что на домах не пишут «Здесь живёт Кира», и драпанул уже было к себе. Полубегом, с ускорением. Пока драпал, начал одумываться, накручивать себя по новой, собрался улицы прочёсывать методично, и тут чуть не врезался в Киру с Бельской, буквально чуть не врезался. Они выходили на проспектс с одной из линий. С 23-й или 22-й.

Выпалил: «Здравствуйте!» Смотрел не на Киру при этом, а на эту новую женщину. Нос к носу, запыхавшись, в лицо ей: «Здравствуйте!» Женщина отступила на шаг. Ответила с большим сомнением: «Добрый день». Кира засмеялась: «Таня, вы не пугайтесь, это всего лишь местная знаменитость, математик Александр из Словении. Он любит здороваться с незнакомками и называть их Кирой».

Я ей: «Здравствуйте, Кира». Она спутнице: «Ну вот, что я говорила?» Протягивает мне руку: «Здравствуйте, Александр. Очень приятно с вами познакомиться. Можете называть меня Кирой, раз уж начали».

Промолчал. Пожал ей руку, стараясь запомнить прикосновение. До сих пор мы знакомились без рукопожатий. Рука была сухая, живая, уверенная. Жмурюсь от чего-то, похожего на боль, когда вспоминаю сейчас. Хочется прикоснуться снова. Хотя бы к руке. Теперь, когда всё понятно и всё нельзя, хочется ещё невыносимей. Как положено.

Буквально. Буквально. Буквально. (Ещё 12 “буквально”.) Всё оказалось буквально.

Поздоровавшись с Кирой, отступил наконец на пристойное расстояние. Вытянул руку в сторону её спутницы: «Александр. Математик. Мариборский университет. Всё как сказали. Только я не знаменитость, это Кира пошутила». Бельская мне: «Очень приятно. Татьяна. Тоже не знаменитость. Философ. Humboldt-Universität, Берлин». Бросила хмуриться, стала академично приветливой, улыбчиво европейской и, главное, сдержанно человечной какой-то. Я чуть на немецкий не перешёл – до того не привык, чтоб такие женщины по-русски разговаривали.

Минут десять стояли, болтали на углу у заборчика, под сосной. Разговор, наверное, ничем не примечательный, если слушать со стороны. Бельская призналась, что не слышала про Марибор, я сказал, неудивительно, у нас и факультета-то нет философского, а вот я у вас унтер ден линден бывал неоднократно, ещё когда в Мюнстере учился. Серьёзно, в Мюнстере? как тесен академический мирок! а вы там, случайно, шульце-смита-иванову не встречали? как же, как же, доводилось.

И т. п., пустопорожнее слово за слово. Кира слушала, кивала, смеялась в унисон и время от времени вставляла: «Таня, а вы знаете, что Александр…», «Саша, а вы знаете, что Татьяна…» Добавляла подробности. Вздрагивал каждый раз, когда она говорила про меня. Поражался, сколько всего успел ей нарассказать за три встречи. И она всё запомнила. В этом самая невыносимая жуть – что она всё помнит.

Потом Кира свернула нашу светскую беседу. Виртуозно свернула: «Мы совсем вас заболтали, не будем злоупотреблять вашей интеллигентностью, вы ведь куда-то спешите», и т. п. Я вспомнил, как чуть не сбил Бельскую с ног. Сразу задёргался, забормотал что-то прощальное, начал их бочком обходить вдоль забора. Бельская мне: «Александр, раз уж я прямо здесь наткнулась на живого математика. Можно к вам обратиться за небольшой консультацией? В обмен на ужин в лучшем ресторане Юрмалы?» Дал ей свой местный номер: «Ну конечно! Конечно, обращайтесь!» И поскакал домой, не оборачиваясь.

В начале седьмого Бельская мне позвонила. Только-только дочитал её последнюю статью. Вычислил по фотографии на сайте HUB. Там и во всех публикациях она Tanya Belsky, защитилась в Майнце в 2011, философия сознания и Kognitionswissenschaft. Выпустила научно-популярную книжку на английском по материалам диссертации, успешную, немецкий перевод в шпигелевском топе Sachbücher добирался до шестого места. Сейчас куплю на амазоне, почитаю, если не смогу заснуть. А то статьи туговато у меня пошли. Оказывается, ни черта я не смыслю ни в философии сознания, ни в Kognitionswissenschaft. Надо бы срочно замазать пробел. Хотя бы тоненьким слоем.

Ещё по голосу в телефоне догадался, что Бельской никакие математические консультации от меня не нужны. Говорила она всё так же приветливо, но без светских околичностей. Уточнила в лоб: «Вы как-то эмоционально привязаны к Кире, да?» Сознался с облегчением: «Да, кажется. Привязан».

Встретились у концертного зала. Пока шли до ресторана, почти не говорили, но неловкости не было. Бывают такие редкие люди, с которыми на любой ступени знакомства молчание не равносильно неловкости. Вот Бельская из них. Не понимаю, как они это делают. Словно где-то на лице написано: ты думаешь о своём, я о своём, мы друг друга уважаем и не говорим ничего лишнего. Шёл, поглядывал на неё, пытался думать об умном, утрясти как-нибудь её статьи в голове. Вместо этого в голову лез Костыль. Ему бы понравилась Бельская. Не только содержательно, как мне, но и внешне. Она в его духе.

(Весь предыдущий абзац перечёркнут крест-накрест.)

Чучело. Пишу фоновую дурь. Лишь бы не писать о главном. Боюсь повторить то, что сказала Бельская в ресторане с видом на море.

ПСИХИЧЕСКОЕ

РАССТРОЙСТВО»

***

Оба слова были трижды зачёркнуты другой ручкой.

Той же новой ручкой было наискось приписано:

«НЕТ»

Оставшаяся треть страницы была пуста. Я нетерпеливо перелистнул. Убедившись в пустоте следующего разворота, начал листать дальше, страницу за страницей, не пропуская ни одной, всё лихорадочней и отчаянней, пока не уткнулся в обложку. Записей больше не было.

— Лобаааач… — застонал я, обращаясь к ночной веранде. — Гадский пааапааа…

С чем бы их сравнить, мои чувства в тот момент.

Пожалуй, вот с чем.

Когда я жил в Питере и перебивался частными уроками английского, у меня была немолодая ученица по имени Людмила. Работала она, если ничего не путаю, архитектором в «Максидоме». Для развития монологической речи старательно готовила к каждому занятию рассказ из жизни.

Я за её деньги готов был слушать что угодно, но Людмила интеллигентно боялась мне наскучить. Всегда подыскивала в жизни что-нибудь интересное. И вот однажды рассказала, как в конце семидесятых знакомый дал им с мужем почитать самиздатовскую «Софью Петровну» Лидии Чуковской. Дал в четверг, на одну ночь, потому что ему самому дали на неделю, и там уже очередь стояла на пятницу, субботу и половину воскресенья.

Копия была, разумеется, машинописная, под неправильным названием («Опустелый дом»). Вместо буквы «д» часто зияли пробелы; видимо, клавиша западала на машинке. Людмила с мужем пришли домой, сели на кухне, благоговейно извлекли машинопись из папки и принялись читать, передавая друг другу страницы.

«Софья Петровна» – едва ли не единственная повесть о Большом терроре, написанная по горячим следам, накануне войны. Плюс ко всему у Чуковской отличный слог. Даже сегодня, если в интернете откроешь, читается на одном дыхании. А Людмила, глотавшая «Софью Петровну» с подпольных страниц на застойной кухне, вообще обходилась без дыхания. И это не моя игра слов. Людмила сама обыграла русскую фразеологию: “They say in Russian that a good book is read in one breath. While we were reading those pages, we felt as if we didn’t need to breathe at all.”

Она не помнила, кто первый дочитал до строчки, которую она процитировала мне без перевода: «Предместкома объявила собрание открытым. Лениво поднимая…» Это примерно середина книги. Может, чуть побольше. В папке оставалась ещё половина листов, на первый взгляд точно таких же, испечатанных сверху донизу бледными буквами. Но «д» на оставшихся листах не западала, и Софьи Петровны с репрессированным сыном там не было. Там шла речь об экранном пространстве и девушке из дальнего колхоза, которая приехала в Москву, первый раз в жизни пошла в кино и страшно испугалась отдельных рук и ног, показанных крупным планом.

Смена темы объяснялась просто: супружеская пара, бравшая «Софью Петровну» в среду, днём раньше, не успела дочитать. Перед возвратом они набили полпапки статьёй Лотмана про семиотику кино. Зажиленную половину «Софьи Петровны» махинаторы вернули в пятницу. Божились, что всё вышло «случайно». Знакомый Людмилы им, естественно, не поверил, книгу у всех отобрал и до конца недели больше ни с кем не делился. Историю Софьи Петровны Людмила дочитала десять лет спустя, в 1988, когда её напечатали в «Неве». Дочитала со слезами на глазах, но уже без задержки дыхания.