Чайки нехотя отбежали в сторону, когда мы дошли. Только одна взлетела, присоединилась к стае, кружившей над столбиками. Там с какой-то целью торчат из моря два столбика, зелёный и красный. Я спросил: “Вы случайно не знаете, для чего здесь эти столбики?” Кира покачала головой. Не отпуская юбку, сделала ещё пару шагов. Зашла в хилый прибой, снова застыла лицом к морю.
Долго смотрел, как пальцы её ног замывает песком. Насмотревшись, опять сконфузился, как тургеневская барышня, опять залепетал про детство: какими большими и страшными казались балтийские волны в младшем школьном возрасте, и как я заходил в них, вцепившись в отцовские пальцы. Она повернула голову, нервно захлопала глазами. “Вы не представляете…” Помолчала, поморщилась, начала снова: “Вы не представляете, как я вам завидую. Я никогда не была ребёнком. Никогда”.
После этого долго не было никаких слов. Показалось даже, что чайки вдруг начали орать, как резаные, как-то совсем громко. Оглушительно. Потом только дошло, что нет, уровень громкости чаек не изменился, просто их вопли вылезли на передний план и застряли там, как тиканье часов во время бессонницы.
Неужели психически больна? Теперь возможно. Слишком возможно. Правдоподобных объяснений вообще только два. Или больна, или дурочку валяет.
Логически непротиворечивых объяснений больше. Как минимум пять: 1) больна; 2) дурачится; 3) говорит правду метафорически; 4) говорит правду буквально; 5) искренне заблуждается.
Но, принимая во внимание, что у нас не семинар по логике, а грубая реальность, пункты 3, 4 и 5 волюнтаристски снимаем с обсуждения. Ибо: 3) Умные люди, у которых действительно не было нормального детства, не бросаются такими метафорами. 4) Буквальная правда подобного рода нам не известна. 5) Искреннее заблуждение можно было бы, наверное, списать на какую-нибудь амнезию. Если бы Кира хоть что-то не помнила. Но ведь всё она помнит.
Когда очухался немного от мысли, что она может быть больна, спросил: «Где вы родились, Кира? » Она молниеносно уточнила: «Я или Кира?» «Вы, если не секрет». Она: «Совсем не секрет. Здесь родилась, в Юрмале». Подумав, добавила: «Думаю, что в Юрмале. Я сама не помню, конечно. Но это ведь не странно? Никто же не помнит, как родился?» Сказала это и поглядела так, словно от моей реакции зависела вся её жизнь.
Спешно подтвердил, что нет, никто этого не помнит. И вдруг пришло в голову: «А Кира? Где Кира родилась?» Она сразу как будто успокоилась, лицо просветлело: «А Кира в Германии родилась, в Вюнсдорфе. В паспорте у неё написано, что в Потсдаме, но на самом деле в Вюнсдорфе». Задал ещё несколько вопросов о Кире в третьем лице. Она с готовностью на всё ответила. «Папа Киры был военным переводчиком». «Кирина мама работала в садике при гарнизоне». «Кирина семья вернулась в Латвию в 89 году». «У Киры есть старшая сестра». «Папа у Киры был татарин, мама латышка. Папа умер, мама живёт в Риге».
Задавал бы вопросы и дальше, но помешало очередное дежавю. Ей позвонили. Как и в субботу, она достала телефон из нашитого кармана, ответила по-латышски, потом извинилась, объяснила, что ей нужно погулять с собакой. Как и в субботу, сказала: «Я за него отвечаю». Ну и я, следуя сценарию, вызвался её проводить. «Вы не против, если я вас снова провожу?» Прикусил язык сразу же, как сказал, но было поздно. Она мгновенно прицепилась к этому «снова»: «Почему “снова”? Вы меня ещё не провожали».
Надо было промолчать. Не получилось промолчать. Спросил, плохо скрывая раздражение: «Простите, но с кем же тогда я шёл по берегу в субботу? С Кирой?» Она покачала головой, пряча глаза, будто ей было стыдно за меня. Заговорила горячо, хотя и не повышая голоса: «Не понимаю. Не понимаю, почему всем, почему даже вам везде мерещится Кира. Ладно, пускай я действительно выгляжу, как Кира, и тем, кто знал Киру, удобно меня так называть. Но вы, Саша, вы же не знали Киру. Вы никогда её не видели. Вы не могли её видеть. Киры нет уже много лет, а вы сами говорили, что первый раз после детства приехали в Латвию три года назад. Я не понимаю, почему в каждой женщине, которую вы здесь встречаете на берегу, вам обязательно нужно видеть Киру. Я понимаю, что Инга – Кирина сестра, Агита – Кирина мама, им никак не оторваться от прошлого, но откуда у вас, Саша, эта одержимость Кирой?..»
Так и говорила, и качала головой, и шлёпала по воде обратно к берегу, а я шлёпал за ней и не мог ни слова произнести от ужаса. На берегу только, когда она нагнулась за тапками, проблеял: «Простите. Простите меня, пожалуйста». Она, видимо, заметила мой ужас, сменила гнев на милость и вроде даже смутилась немного: «Да вы что, Саша. Я это всё не к тому, что вы меня обидели. Вы совсем меня не обидели. Обувайтесь, пойдёмте. Если не расхотели меня провожать, конечно».
Обуваться не стал, понёс ботинки в руке, как она. Полтора километра до поворота было очень (зачёркнуто) несказанно хорошо. Говорили о пустяках. Хором здоровались со встречными отдыхающими. Продекламировал Кире свой скудный латышский репертуар. Es neesmu vīrietis, esmu matemātiķis её очень рассмешило. Научила меня говорить Netraucējiet man domāt dziļas domas и To nav iespējams izskaidrot nevienā valodā в ту же тему.
Про Сланцы рассказал ей: что в Сланцах такие шлёпки, как у неё, никто не называет «сланцами». Это её тоже повеселило. Сказала: «Логично. Пушкин же не называл свою эпоху пушкинской. Толстой не называл себя толстовцем. Кафка не говорил, что пишет в кафкианском стиле. Почему город Сланцы должен вести себя иначе?» Я заметил, что с Кафкой город Сланцы ещё никто не сравнивал. Она шутливо отчитала меня: «Во-первых, этого быть не может, с Кафкой сравнили уже всё на свете. Во-вторых, забудем тапки. Тапки в сторону! Скажите мне честно: разве Сланцы хуже Кафки? Кафка написал “Процесс”, а Сланцы вас написали. Вы, мне кажется, немногим хуже “Процесса”».
Именно так, дословно, с этим нафталиновым «немногим»: «Вы, мне кажется, немногим хуже “Процесса”». ОНА ЭТО СКАЗАЛА. Прилетел вдруг волшебник в голубом вертолёте.
А уже дошли до кафе, и от эйфории я секунд пятнадцать надеялся, что в этот раз у меня хватит смелости свернуть вместе с ней, проводить до дома. Но смелости хватило только на фотографии (зачёркнуто) мелкую низость ради новых фотографий. То, что это низость, потенциальная низость, понял, естественно, потом, пока домой шёл. На пляже думал, что делаю остроумный ход по правилам её же игры. Повторил свою субботнюю просьбу максимально близко к оригиналу: “Вы разрешите вас сфотографировать? Очень боюсь забыть ваше лицо”. Она в ответ, беззлобно: “Вы, я вижу, всех фотографируете. Искренне посмеяться вы меня тоже попросите?” И тут же, увидев мою скисшую физиономию: “Фотографируйте, конечно, Саша. Не обращайте внимания на мои шпильки. Я над всеми подтруниваю, даже над Брэд-Питом”.
Снимки и сегодня вышли обалденные. Гений чистой красоты на каждом. Либо она на редкость фотогенична, либо я уже не способен видеть её иначе».
На этом день 05 в дневнике кончился. Я стукнул пальцем по пробелу, выводя Сашкин компьютер из экраносберегающего забытья, и пересмотрел снимки, помеченные этим днём. Их было шесть. На четырёх Кира смотрела в камеру, на двух Сашка снял её в профиль. Фоном служили то песок с морем, то край пляжного кафе с прилегающими кустами.
Как отмечалось выше, Кира была не в моём вкусе. Я не мог по-настоящему представить себе Сашкино желание спать с ней. Поэтому заключил, что она и вправду фотогенична. Почти все снимки казались отреставрированными кадрами из лирической классики советского кинематографа, снятой на последнем издыхании оттепели. Когда я скопировал одну фотографию на рабочий стол и очёрнобелил в майкрософтовском редакторе, эта иллюзия стала полной.
«07/6 авг
Вчера с 18.40 до 22.50 не приходила. Сегодня с 19.05 до 23.00 не приходила. Время считаю от/до момента, когда прохожу поворот у кафе. Сегодня дальше кафе вообще не заходил. Сидел за крайним столиком до закрытия, пытался придумать Клявиньшу спасательный круг. Не мог сосредоточиться, задирал голову постоянно. Вряд ли пропустил бы.
С Клявиньшем встретился наконец. Сегодня утром на факультет позвонила его мама. Объяснила полушёпотом, что у Юриса по-прежнему нет сил и решимости добраться до университета, но на самом деле он в порядке, даже смеялся за завтраком и новости смотрел с интересом. Не может ли уважаемый научный руководитель Александр Лунин сам доехать до Юриса? Один разок? В домашней обстановке Юрису будет проще и т. д., а в дальнейшем, преодолев психологический барьер, он, конечно же, снова сам начнёт ездить в университет.
Всё это мне рассказала Зане после утренней моей лекции про коммивояжёров на гамильтоновых дорожках и т. д. (Единственная лелушевская лекция, которую могу прочитать с чистой совестью. Все остальные его темы попросил снять или поправить.) Спросила, заметно смущаясь, не съезжу ли я. Сказал ей, что никаких проблем. Сел в трамвай, добрался до линяющей пятиэтажки блочной, где Клявиньш живёт с мамой.
Дверь открыла мама. Маленькая плотная женщина лет пятидесяти, учительница. С работы пришла как раз. Строгое платье, короткая стрижка с густой чёлкой. Лицо широкое, серьёзное. Представилась Гунитой, долго жала мне пальцы обеими руками, благодарила жарким шёпотом, пока у меня уши не раскалились от смущения. Провела в комнату, сдавленную бурой советской стенкой из четырёх шкафов. Усадила за столик, накрытый для чаепития. Налила мне с бергамотом. Пошла за своим Юрисом.
Минут через пять Юрис явился. Начал расписывать мне свой прогресс, без конца запуская руку в огромную посудину с сушёными яблоками. Я сидел, глотал чай, кивал обречённо. Молчал. Весь свой прогресс он мне присылал в июле, я отписался тогда же, статью его я одобрял шесть раз, добавить мне нечего.
Единственное, что я могу и должен для него сделать, – признаться, что я малодушная дрянь, готовая испоганить чужую жизнь ради собственного психологического комфорта. Чего мне стоило (зачёркнуто) стоит сказать несколько несчастных предложений? «Юрис, журналы, в которые вы шлёте вашу статью, никогда её не возьмут. Постдок после защиты вы нигде в Европе с такой темой не получите. Даже в моём Мариборе, даже если б у нас было место. Джек Васта завернул бы вас мгновенно, не дочитав резюме. Это не ваша вина. И второй ваш научрук тоже ни при чём. Зане замечательная учёная, но она статистик, а не математик. Она совсем в другом бульоне варится. Вина всецело моя. Я вас подвёл. Я ещё два с половиной года назад обязан был помочь вам найти другую тему. Мне слишком понравилась ваша холодная войнушка, понравился ваш подход, хотелось посмотреть, что у вас получится. Удовлетворить своё праздное любопытство за счёт вашего академического будущего. Но это ещё полбеды. Хуже всего, что я снова и снова отодвигал двадцать минут неизбежной неловкости, которых стоил бы этот разговор два года назад. Доотодвигался. Убедил себя, что берегу вас от реальности в ваших же интересах. Двадцать воображаемых минут моего дискомфорта превратились в два совершенно реальных года, которые вы потеряли».
Ещё они превратились в моё хроническое чувство вины, которое кое-как заглушается только Кирой. Но этого я не сказал бы, даже если бы сказал всё остальное.
А я же вообще ничего не сказал. Слушал с умным видом, как Клявиньш лепечет, что «прекрасно понимает» свои мифические «недоделки». Он, бедолага, думает, что у него доказательство «недостаточно элегантное». «Слишком нагруженное, слишком громадное, я имею в виду, too cumbersome, вам не кажется?» Всё беспокоился, не стоит ли ему «обратить внимание» на рекуррент Кроппа нелинейный. Спрашивал моё мнение, смотрел щенячьими глазами, исполненными недавней депрессии. Я ему в эти глаза, не краснея: «Конечно, конечно. Попробуйте, Юрис. Посмотрите и Кроппа, и Любича с Мелевинским, набросайте общий план к понедельнику. В понедельник поглядим, в каком направлении двигаться».
Кроппа, едриттвоюзаногу. С Мелевинским. Откуда только вылезло? Мог бы прямо сказать: убей ещё несколько дней, Юрис. Поковыряйся в своём безупречном доказательстве. Дай уважаемому научруку Александру Лунину спокойно поволочиться за сарафанами на Рижском взморье.
Распрощался, сгорая от стыда под благодарными взглядами мамы. Сбежал. Сел в трамвай не в ту сторону, зачем-то вышел чёрт знает где, зачем-то пошёл по улице какой-то. Вызвал такси. Надо было прямо в Юрмалу ехать, но не соображал. Попросил отвезти на вокзал. Только в 18.27 выскочил в Лиелупе.
В понедельник всё ска (всё зачёркнуто) Хватит, Лобач. Клятва, клятва нешуточная, священная: сказать в понедельник всё. Спасти аспиранта Клявиньша. Иначе дерьмо ты, Лобач. На веки вечные дерьмо».
«08/7 авг
Буквальная правда подобного рода. Теперь она нам известна. Буквальная правда.
Вернулся в Юрмалу рано, в начале третьего, весь на взводе после инцидента с Михаилом из Техноложки на семинаре. Сегодня у них был первый семинар со мной. Хорошо, что со мной, а не с кем-то из местных.
Взяли минимальные деревья, развозку, location, layout etc. Сказал, у вас была лекция, у вас есть ваши учебники, перед вами Краскал, Прим, дельтаэдры и прочая эвристика, давайте всё наполним реальностью и порешаем. Начала Моника из Вильнюса. Она в группе самая бойкая, на лекциях вопросы задаёт, всегда по делу. Дедушка у неё, как выяснилось, фермер, молоко своё развозит в Шяуляе по магазинам. Давайте, говорит Моника, оптимизируем деду маршрут от коровника. Нагуглила карту Шяуляя, расставила на доске торговые точки.
Подключилась Сандра из Тарту, потом Радек из Варшавы, потом Сандрины однокашники тартусские, Маркус и Ульяна. Минут сорок прошло, все уже повскакивали с мест, напридумывали примеров, перебивают друг друга. На мироздание жалуются – мол, аппроксимация груба местами. Смотрю на них и думаю, что недооценил мудрость местного начальства. Не зря оно твердило про штучное образование. Когда на семинаре тридцать человек, а не шесть, не бывает такой эврики. Хоть на ушах ты ходи по подоконнику.