Я вспомнил Людмилу, как только захлопнул Сашкин дневник и в сердцах засунул его обратно в портфель. Подумал даже, что наконец-то могу представить себя на её месте. На самом деле, конечно, не мог. Просто подумал. Знал при этом, что с утра можно пойти в «Янтарную обитель», можно припереть к стене врача Валентину, помучить страдальца Сашку, выяснить, чем всё кончилось. Знал, что потерпеть придётся максимум пару дней, а не десять лет. И всё равно: чуть не сорвался с места. Чуть не побежал в клинику за четверть часа до полуночи.

Вернее, так: обязательно побежал бы. Но, во-первых, заметил на столе винтажную брошюру Бенидзе и Чибалашвили. После Сашкиного дневника актуальность «пунктирного самосознания» и «клинических наблюдений в психиатрической больнице г. Кутаиси» резко выросла в моих глазах. Я открыл труд грузинских исследователей на пятой странице, где начиналось предисловие, и начал штудировать с самого начала.

Дальше шестой страницы я не продвинулся. Помешало во-вторых.

— Саша! — громко сказали на улице. — Саша, ты не спишь?

Голос и на этот раз был женский. Но не Ингин. Совсем другой.

Квинтэссенция дискурса

Я не стал выходить на веранду и громко объяснять, что я не Саша. Побоялся спугнуть новую гостью. Кто бы она ни была, рассудил я, наверняка она прольёт свет ещё на что-нибудь. Про инцидент на факультете со всеми вытекающими человек, кричавший «Саша, ты не спишь?», знать явно не мог, но развязать хоть одну сюжетную нить эта женщина была обязана. Иначе не стояла бы у калитки без десяти полночь.

Пока спускался по лестнице, открывал дверь и на крыльях летел до забора, я придумал этой женщине и вторую обязанность: быть Кирой. Кем ещё она могла быть, если не Кирой? Старшая сестра у нас уже отметилась, теперь самое время для младшей, ненормальной, непонятной, безбашенно любимой. Так было удобно и правильно. С Кирой, прибежавшей к Сашкиной калитке, в мир возвращалась гармония. Сашку больше не требовалось особо жалеть. Его жизнь снова была объектом праведной зависти.

На лестнице, от вида авоськи с книгами, в моей голове забегали прежние мыслишки. Вот, значит, кое-кто с немецкой степенью по математике, кое-кто сексапильно тронутый ранней сединой, кое-кто в кедах и льняном пиджачке, не будем показывать пальцем, снимает прибалтийский коттедж на деньги европейских налогоплательщиков, носит старые книги в авоське и караулит на пляже девушку мечты. Девушка мечты, естественно, не от мира сего, говорит загадками, задачки по комбинаторике решает на песочке. Когда кое с кем приключается нервический припадок на этой почве, Европа помещает его в пятизвёздочный дурдом среди янтарных сосен, и всё трагично и красиво, красивей некуда, но тут подают десерт: психическая Беатриче, прослышав о случившемся, бежит сквозь ночь на другой конец Юрмалы, чтобы срочно сказать кое-кому, какой он хороший и необыкновенный. Облом, конечно, что самого героя этой романтической вакханалии по мотивам Э. М. Ремарка на месте нет, но не беда, ведь верный друг, уже уплативший 520 евро за сутки янтарной дурки, всё ему перескажет, и кое-кто пронесёт через всю жизнь светлую память ещё об одной Наде Воробьёвой, с которой всё так прекрасно не сложилось.

Шагов за пять до забора мыслишки прекратились. По ту сторону калитки, в неживом свете фонаря, стояла не Кира.

Я открыл калитку.

— Добрый вечер.

Женщина помедлила пару секунд, прежде чем ответить:

— Добрый вечер. Вы – вы, наверно, Константин?

— Да.

— Таня, — она протянула свободную руку. Другая рука по инерции сжимала ручку багажной сумки на колёсиках. Сумка была небольшая, командировочная.

— Очень приятно. Костя.

— Саша говорил, что вы должны приехать.

На словах «Саша говорил» я понял, что это за Таня.

— …Вы Бельская? Из Берлина?

— Точно так. — Она прищурилась. Мелкие морщинки потянулись по ухоженной европейской коже к уголкам глаз. Лет тридцать восемь, подумал я.

— Заходите. — Я отступил во двор, придерживая калитку.

Бельская не двинулась с места.

— А Саши нет дома? Не хочу вас беспокоить понапрасну. Мне надо с ним поговорить.

— Саши нет, к сожалению. Я пока за него. — Я халтурно изобразил приветливую улыбку. — Заходите, не стесняйтесь.

Она снова осталась на месте.

— Он должен подойти скоро?

— Он… Эээ… — Несколько неловких секунд я не мог определиться с ответом. Я не хотел врать и боялся говорить правду. Боялся, что Бельская развернётся и уйдёт, ничего не рассказав.

Она заметила мои терзания.

— Передайте Саше, пожалуйста, что я заходила. Я звонила ему тоже, но у него, похоже, телефон выключен?

Она замолчала в ожидании моей реакции.

— Даааа, у него… — замычал я. — Телефон… Наверно…

— Мне нужно непременно с ним поговорить. Пожалуйста, попросите его позвонить мне. В любое время, абсолютно в любое. Я сегодня прилетела, буду здесь все выходные. Нам с Сашей обязательно надо поговорить до моего отъезда. Пожалуйста, передайте ему. Простите за беспокойство. — Она повернулась, чтобы уйти в сторону немолкнущей улицы с ресторанами. — До свиданья. Спокойной ночи вам.

Колёсики сбивчиво покатились по старому асфальту. Их стук выдернул меня из оцепенения.

— Таня! подождите! — Я подбежал к ней. — Не уходите, прошу вас. Саша попал в больницу. В психиатрическую больницу. Сегодня.

— В психи… Сегодня?.. — Её рука, метнувшаяся было ко рту, опустилась и затеребила пуговицу на коротком приталенном плаще. — Что с ним случилось?

— Я вот как раз пытаюсь понять, что случилось…

Я вкратце пересказал ей свой день — прямо там, посреди дороги. Как только обронил имя Инги, Бельская перебила меня:

— Она приходила сюда? — Её высокий лоб перечеркнули три резкие линии. Мгновение спустя линии разгладились, но не до конца. Вероятно, они уже не умели разглаживаться до конца. — Инга приходила сюда? Сегодня? В котором часу?

— Часа два назад… Хотя нет. — Я вспомнил, как посылал жене сообщение перед походом в душ. Тогда было 22:43. — Меньше двух часов. Полтора, максимум.

— Полтора… — Её ассиметричные губы поджались. Голова покачнулась, словно Бельская не могла решить, стоит ли изумляться услышанному. — Получается, уже после… И что она вам сказала? Зачем она хотела Сашу видеть?

Я картинно развёл руками. Никогда этого не делаю, а тут вдруг раскинул крыла, как альбатрос над Южной Атлантикой. Сразу, ещё не опустив конечностей, подумал: мама, что я делаю, каким дураком выгляжу, что она обо мне подумает. С раздражением понял, что под натиском Бельской опрокинулся в прошлое, в гадский Театр Одного Красивого Зрителя. Свалился на скользкую сцену, знакомую до жара в ушах. Заиграл удушливую роль, так скрупулёзно описанную Сашкой в дневнике.

— Не имею понятия… Погодите, давайте отойдём, там машина едет…

Машина надвигалась со стороны улицы с ресторанами. Мы убрались на обочину. Несколько секунд молча стояли у Сашкиного забора, провожая глазами музейную «копейку» в отличном, пёстро размалёванном состоянии. «Копейка» была набита молодёжью хипстерского вида и гремела музыкой. «Нааа-зааа-рееееее гааааласа заавуууут меня!» — хором подпевала молодёжь. Девушка, свисавшая из переднего окошка, помахала нам рукой. Мы помахали в ответ.

— Поразительно, — сказала Бельская, когда машина проехала. — Эту песню слушают до сих пор. Я, помню, в седьмом классе у подружки кассету «Альянса» переписывала. Гоняла без конца, надрывалась тоже, как эти… — она качнула головой в сторону молодёжи, покидавшей улицу Викторияс.

— Это, кажется, новая была версия, — сказал я. — С местной звездой, латышской. Вышла не так давно.

Я смотрел вслед раскрашенным жигулям с глубокой благодарностью. Пока они катились по улице Викторияс, мне вроде бы удалось слезть со сцены. Бельская вроде бы перестала быть Красивым Зрителем в одноимённом театре.

— Надо послушать, — сказала она.

Затем посмотрела на меня. Въедливо прищурилась, словно наконец заметила во мне что-то, достойное внимания.

— Как вы догадались, что я – это я? — спросила она бесстрастным, хирургическим тоном. — Я имею в виду, как вы меня узнали? Инга вас предупредила, что я могу прийти?

— Нет. — Простота, с которой я произнёс это «нет», убаюкала меня ещё больше. Ну точно, точно: слез со сцены. — Про вас она ни слова не сказала.

Я умолк, надеясь, что любопытство Бельской удовлетворено. Что не придётся ни врать, ни сознаваться в чтении чужих дневников.

— Значит, Саша меня ждал… — Она отвела глаза и покивала собственным мыслям.

Я тем временем убедил себя, что любуюсь её лицом спокойно, с праздным одобрением, словно удачной работой на отчётной выставке районной художественной школы. На радостях я сделал уступку совести. Чистосердечно выложил:

— Если честно, не знаю, ждал он вас или нет. Мы про вас не успели поговорить. Просто я нашёл Сашин дневник. Там про вас есть. В частности.

— Словесный портрет? — хлёстко улыбнулась Бельская.

— Не совсем… — Я замялся. Я наивно ожидал, что после упоминания дневника она закроет эту линию допроса. — Как бы объяснить… Эээ… Мы с Сашей со школы друзья. То есть знаем друг друга, как облупленных. Он написал, что вы бы мне – что я бы вас – что я нашёл бы вас привлекательной. Вот я и – когда увидел вас – я сразу вспомнил…

Она молчала, уставившись мне в лицо. Мне показалось, что я сдаю госэкзамен. Вытащил зашифрованный билет по неизвестному предмету и теперь пытаюсь с одной попытки угадать ответ. Тщусь не ударить мордой в навоз перед этими сверлящими глазами. Перед этим высоким лбом. Перед этим точёным носом с ямкой под самым кончиком.

— Кассеты, которые вы в школе у подружек переписывали, — сказал я, — там «Наутилус» тоже был, наверно? «Помпилиус»?

— Пластинка, — ответила Бельская. Без промедления. Как будто я задал самый естественный вопрос в сложившейся ситуации. — У меня была пластинка с их концертом. Отец мне подарил, когда победила на олимпиаде по истории.

— Помните: «Любовь – это просто лицо на стене…»

— «Любовь – это взгляд с экрана», — закончила Бельская. — «Ален Делон не пьёт одеколон». — Её взгляд смягчился. — Вы бы ещё спросили, помню ли я «В лесу родилась ёлочка».

— Ну да, в самом деле, дурацкий вопрос… Но я же к чему это. Я, когда встречаю очень – когда встречаю такую женщину, как вы, – у меня первая мысль, что ну так же не бывает. Такое лицо на стене только бывает. Только на экране. Потому что слишком подогнано всё точно. Как в кино. Там же, на киноэкране – вы извините за общее место – там же не люди, конечно. Там продукты визуальные для разных аудиторий. Плоды коллективного труда целенаправленного. Продюсеры, стилисты, визажисты всякие, операторы, маркетологи – они все должны постараться, чтобы получилась такая внешность. Типовая героиня для иронического артхауса, например. Для очкариков вроде меня, например. Не знаю, насколько я понятно выражаюсь…

В следующее мгновение я решил, что сдал экзамен, потому что Бельская расхохоталась.

— Иными словами, вы хотите сказать… — Она перевела дыхание. — Вы хотите сказать, что я – как же это сформулировать-то посмешнее? – что я похожа на визуальную квинтэссенцию актуального патриархального дискурса для вашего сегмента рынка? И поэтому вы меня узнали сразу? Это Саша… — новый взрыв хохота, — это Саша так написал в дневнике? «Дорогой друг, — она на удивление похоже изобразила Сашкину прыгучую интонацию, — коль увидишь наяву героиню иронического артхауса – знай: ты не повредился в уме. Это просто Таня Бельская из Берлина».

Внезапно она перестала смеяться. Как будто споткнулась о собственную шутку. Теперь я догадываюсь, что её смутили слова «повредился в уме». Видимо, она решила, что допустила бестактность. В конце концов, спародированный ею Сашка только что угодил в психбольницу.

Но это я сейчас весь такой умный и чуткий. В тот миг позднего августа на полуночной юрмальской улице мне было не до переживаний Татьяны Бельской. Я думал только о том, что это я, а никакой не Сашка, выдумал и выговорил свой псевдокомплимент, свою метапошлятину про взгляд с экрана и плоды коллективного труда. Я глядел в асфальт, по которому недавно ехала молодёжная “копейка”, и понимал, что не слез со сцены. Просто зрителя вроде Бельской в моём гадском театре ещё не бывало.

В общем, её следующая реплика застигла меня врасплох:

— Извините, Костя.

Я боязливо покосился на неё. Глупо приоткрыл рот, но никаких глупостей сказать не успел.

— Какой бесконечный сегодня день… — Она катнула взад-вперёд свою командировочную сумку.

— … Да уж.

Сумка прокатилась туда-сюда ещё несколько раз.

— … У вас – у Саши – можно принять душ? Мне кажется, меня сейчас вытошнит, если я не приму душ.

— Конечно, — закивал я. — Никаких проблем! Там хороший душ, после ремонта как раз…

— Я бы пошла в гостиницу, — объяснила она в сторону, как будто убеждая саму себя. — Но мне надо кому-нибудь это показать. Иначе я лопну. Честное слово, я лопну, если никому прямо сейчас… Вы ведь Сашин друг, вам можно показать… Вы поймёте, если вы дневник его читали… Дом же большой, да? — Её глаза переметнулись на меня. — Можно я потом до утра подожду где-нибудь в уголке? Утром мы вместе можем к Саше пойти, в «Обитель»…

— Вы можете спать во второй комнате, — сказал я. — Там наверху две комнаты с кроватями. Только насчёт белья постельного я не уверен…

Бельская замотала головой.

— Не важно. Это всё сегодня не важно.

Подёнки

Пока Бельская принимала душ на первом этаже, я воевал с чехлом, натянутым на кровать в незанятой спальне. Минуты три не мог догадаться, что он снизу пристёгнут к раме. Потом всё-таки прозрел, отстегнул. Под чехлом нашлось одеяло, подушки и хороший твёрдый матрац – всё без белья, но почти новое, никаких разводов и прочего. Если в одежде спать да футболку какую-нибудь нацепить на подушку, выходила вполне себе постель.

Бельскую, во всяком случае, всё устроило.