Сегодня с девяти до трёх был в университете. На факультете пусто, местные студенты вернутся ещё не скоро, по коридорам лениво бродят парни в спецовках, и пахнет, как здесь: ремонтом. Меня встретила Зане, вся какая-то не по-летнему забеганная, задёрганная. Кроме неё из факультетских на месте был только Артём, тоже не в себе.
За чаем они всё рассказали. Оказывается, наша Summer School of Combinatorial Optimization чуть не накрылась. Из тридцати студентов, которых весной набрали по всей Европе и забили в бюджет, двадцать четыре человека передумали, не смогли или просто не явились без объяснения причин. Ирландская группа пропала в полном составе, все пятеро. За студентами разбежались преподаватели. Стрид, как только услышал, что будет шесть человек, ехать в Ригу отказался наотрез. Лелуш, которого я не знаю, тоже прислал своё фи из Бордо. Сообщил, что у него найдутся дела поважней. Остались только местные и мы с Володей Дворниченко.
Володя тоже сегодня был, присоединился к чаепитию. Он как я: в Ригу готов примчаться всегда, был бы повод.
Зане стыдно перед студентами. Она хотела закрыть лавочку, отменить всё, но начальство не позволило. Деньги-то на летнюю школу они потратили европейские, не свои. Грант получен – надо осваивать. А то не дадут больше. Шесть студентов (сказало начальство, не выходя из отпуска) – это даже оптимально, это штучное образование. На кой, спросило начальство, нам Стрид и Лелуш, ежели есть титаны комбинаторики Лунин и Дворниченко? И т. д. Зане пыталась разъяснить ему, что мы с Володей оптимизацией вообще почти не занимаемся, нас ввиду доступности и дешевизны позвали, общие места разжёвывать. Замечательно, сказало начальство. Вот пускай и разжёвывают. Студентам всё едино.
После обеда познакомились с великолепной шестёркой, добравшейся до Риги. Три будущих МА по финансовой математике из Тарту, один информатик из Варшавы, тоже МА, одна аспирантка-экономист из Вильнюса и таинственный юноша Михаил из питерской Техноложки, на вопрос о своей программе и специальности ответивший то ли уклончиво, то ли английский у него ещё хуже, чем кажется.
Зане сказала им приветственную речь. В речи ни словом не помянула ни Стрида, ни Лелуша, ни оптимизацию как таковую. Получилось, что будет у нас милый расплывчатый летний курсик “избранной прикладной комбинаторики”, что бы это ни значило. Ну, ОК, главное, студенты это съели. Может, право начальство. Может, им всё едино.
Клявиньш сегодня не появлялся, сказался больным. В начале четвёртого, как только кончились знакомства-приветствия, я удрал на электричку. Выпил пакет кефира в вагоне, заел пирожком. С платформы сразу побежал на пляж. Было жарко сегодня, народу много, даже возле устья постоянно тусовался кто-нибудь.
Сидел в кустах, читал, думал всякую чушь до начала девятого.
Кира пришла. Пришла. В 20:12. Не сразу её окликнул. Молча глазел минуты три из кустов. Любовался и наблюдал одновременно, сталкер несчастный. Она шла босиком, с тапками в руке, как позавчера. Платье (зачёркнуто) Сарафан сегодня был чуть-чуть ниже колен, тускло-синий, из джинсовой ткани, с двумя большими пуговицами на спине, где лямки сходятся. Пуговицы, похоже, декоративные, как и желтоватый верёвочный пояс на талии. Шла она по кромке прибоя, неторопливо, не отрывая глаз от моря. Всё как в пошлейшей романтической комедии. Только по-настоящему. И ничего ты с этим не поделаешь, Лобач.
Остановилась, немножко не дойдя до устья. Метрах в сорока от меня. Застыла лицом к чайкам.
Я встал, пошёл к ней, запихивая книгу в портфель. Пока шёл, поздоровался с двумя пожилыми женщинами в плетёных шляпах. Они уже насмотрелись на чаек, уже развернулись и уходили, оставляя меня вдвоём с Кирой, и я их в то мгновение страшно любил за это. Заулыбался, сказал “Лабвакар!” Они ответили тем же, а Кира обернулась на голоса, заметила меня. Так и смотрела, пока я подходил.
Поздоровался первым: “Добрый вечер, Кира”. Она покачала головой: “Добрый вечер. И вы меня Кирой зовёте”. Мне точно не послышалось. Она слово в слово повторила субботнюю свою реплику: “И вы меня Кирой зовёте”. Даже интонация, кажется, была та же.
Я: “Простите. Я не знаю, как ещё вас называть. Вы мне представились Кирой в прошлом году”. Она за своё: “Простите, но, во-первых, я не могла вам представиться в прошлом году. Мы с вами не знакомы. А во-вторых, девушка, которую вы встретили здесь в прошлом году, тоже не представлялась. Она просто сказала, что другие люди называют её Кирой”.
Это правда. Не уверен в собственной памяти, но кажется, это правда. Она действительно в прошлом году сказала что-то вроде “меня называют Кирой”. И она помнит это. При этом продолжает ломать комедию. Твердить, что не знакома со мной.
Я подыграл: “Вы правы. Бог с ним, с прошлым. Скажите, как вас зовут сегодня, и я буду вас так называть”. Она улыбнулась. “Пустяки. Можете называть меня Кирой, если хотите”. Пошевелила рукой, словно пытаясь стряхнуть с запястья свой белый браслет. Видимо, потому что лямка сарафана сползала на плечо. Этот жест не помог, лямка не сдвинулась обратно. Тогда она согнула руку и поправила лямку большим пальцем.
Сижу и без конца вспоминаю эту лямку поправленную. Это поправление лямки. Оно, видимо, из тех мелочей, которые переключают регистр в голове. Безвозвратно. Как Надино колено в театре Комиссаржевской на втором курсе. Год с Надей уже были знакомы, на спектакль пришли всемером. Типичный культпоход бедных студентов из провинции, минимум сексуального подтекста. Отчётливо помню, как стояли, болтали в фойе перед первым актом, я смотрел на Надю и думал отрешённо, что миловидная, умная, ни с кем не встречается, грудь обтянута свитером. Но не хватает чего-то. Во мне не хватает чего-то. А после антракта она задержалась. Пришла, когда свет уже погас, мы уже сидели. Стала протискиваться на своё место и по пути задела коленом моё колено. Гляжу на неё снизу вверх, она на меня сверху вниз, полумрак, театральные голоса со сцены, на колене колготки зимние, с геометрическим узором. Чёрные ромбики, белые ромбики. Над коленом серая юбка, в которой Надя ходила безвылазно, потому что была из самых безденежных, а у соседок в общаге совсем другие габариты были.
Одно прикосновение. Одно. Доля секунды. Словно рубильник дёрнули. Всё второе действие, всю зиму потом так хотел её, что потерял способность с ней нормально разговаривать».
— Офигеть, — пробормотал я.
Я смутно помнил тот поход в Комиссаржевку. Точнее, помнил, что с нами была Надя Воробьёва и какие-то ещё девчонки из моей общаги. Остальные подробности давно стёрлись. Гловацкого мы тогда смотрели пьесу? Или про японское самоубийство на Острове Небесных Сетей? И разве на втором курсе? Я думал, на первом.
Одно я знал наверняка: мне Сашка так и не рассказал про свой дёрнутый рубильник. Мало того, что не рассказал. Помотал головой и промямлил «да неее, теоретически только», когда я той зимой спросил в лоб, нравится ли ему Надя.
Несколько минут я не мог читать дальше. Смотрел в темноту на веранде, удивляясь. Я не ожидал от себя такого. Не ожидал, что ребяческая обида дотянется до меня через восемнадцать лет. Дотянется и кольнёт.
Кроме обиды была горечь. Сашка ювелирно описал Надю Воробьёву: миловидная, умная, безденежная. Отличница педвуза, дочь пожилой матери-одиночки, обречённая экономить на одежде, вернуться после выпуска в свой райцентр и выйти замуж за доступное лицо мужского пола, с которым, в лучшем случае, не о чем разговаривать. Про худшие случаи я даже думать не хочу.
Собственно, так всё и случилось. Надя Воробьёва вернулась в Подпорожье. Вышла замуж, родила, развелась, похоронила мать, живёт одна с сыном. Работает учительницей химии и биологии. Если верить фотографиям, всё это по ней видно.
Но от того, что случилось, бывает гадко, а не горько. Горько, особенно если до рези в горле, бывает от того, что не случилось.
— Ну что за хрень, Лобач? — спросил я у веранды. — Ну чё ты не сказал про её колено?
Он должен был, обязан был сказать. Потому что у Нади в комнате той же зимой состоялось чаепитие, негласно ему посвящённое. Я был приглашённым экспертом. Жевал шарлотку, запивал «Балтикой», узнал много нового. Например, что Сашка завораживал абсолютно всех умных отличниц, которых я с ним знакомил. А Надя, как наиболее умная, была очарована больше всех.
Она так и осталась очарованной. Сашка не дал ей шанса правильно разочароваться. Правильно – это когда тебе нет двадцати, и ты вечно на нервах и комплексах, и очень хочешь кого-то особенного, лучшего, и вдруг получаешь её, то есть в Надином случае его, и следуют несколько недель/месяцев того, что позднее кажется счастьем или его ближайшим эквивалентом, а потом ты понимаешь, что больше не хочешь, просто не хочешь, и прекращаешь всё сам, то есть в Надином случае сама. И дальше живёшь спокойней, уверенней, легче.
Сашка отобрал у Нади всё это. Откуда я знаю? Знаю, и всё. Она бы точно его бросила. С ним долго встречаться невозможно, он слишком регулярно выпадает из действительности, и все умные женщины его рано или поздно бросают, а с глупыми он не связывается. И Надька бросила бы. И стала бы уверенней. Сильней. Может, в Подпорожье бы не вернулась. Не навсегда хотя бы.
— Гадский ты папа, Лобач, — сообщил я веранде. — На фига врать надо было?
Веранда промолчала. Но Сашка ответил мне. В письменном виде, как только я снова уткнулся в дневник.
«…всю зиму потом так хотел её, что потерял способность с ней нормально разговаривать.
Тогда я думал, что этого мало. Противно вспоминать, но именно так я тогда думал. Считал свои чувства неадекватными, потому что инопланетянок же тогда любил, а не людей. Не верил, что милая умная отличница может сидеть на Гловацком и хотеть меня точно так же, как я её, без какой бы то ни было интеллектуальной нагрузки.
Инопланетянки целоваться и трахаться хотели только в десятую очередь. Так я думал. В первые девять очередей инопланетянки желали духовной близости или концертов Паши Кашина, или чтения “Хазарского словаря” вслух на два голоса с последующим обсуждением. Когда Костыль донёс, что Надя от меня без ума, я упёрся копытами в поребрик. Отрёкся. Полгода изображал равнодушие. Думал: где я ей возьму духовную близость? Если каждая мысль о Наде Воробьёвой начинается и заканчивается под свитером, под серой юбкой, под ромбиками на колготках, под нижним бельём, которое у них в комнате сушилось в углу за шкафом. Отрёкся. Не хотел вводить инопланетянку в заблуждение. Благородный дон Румата. Чучело.
С нынешней инопланетянкой таких дилемм не будет. Почти год хочу от Киры непонятно (зачёркнуто) чего угодно (зачёркнуто) хоть чего-нибудь. Тело под сарафанами до сегодняшнего вечера вообще казалось поводом, а не причиной.
Ну, этой иллюзии больше нет. Лямка поправлена. Как только перестаю писать, начинаю думать про веснушки, сбегающие с ключиц под верхний край сарафана. Гадаю, добегают они до грудей или нет. Прикидываю оптимальный размер ареол с учётом угла подъёма ткани. Мысленно юбку задираю, наконец. Вернее, она сама задирает, медленно, аккуратно, как сегодня в воде, а я стою сзади, и мои руки лежат на её руках.
Насколько вероятно, что я доберусь до её тела в реальности? Неизвестно. С инопланетянками никогда ничего не известно.
Из последних сил пытаюсь видеть в Кире человека. Обыкновенного человека. Получается из рук вон плохо. “Пустяки, можете называть меня Кирой”. Если б это было сказано фальшиво, манерно, как такую пошлую богемную дурь обычно говорят, – тогда никаких проблем. Все мы брызжем пошлостью регулярно. Но она искренне говорила. Она всё говорит совершенно искренне, словно первый раз в жизни. Где ты видел таких людей, Лобач? Искренних и умных одновременно?
Неужели действительно. Неужели. Неужели. Неужели. Неужели. Неужели. Неужели…»
Неприкаянное «неужели» повторялось ещё девятнадцать раз. Под конец этого Сашкиного упражнения в чистописании «неужели» стало казаться мне глаголом прошедшего времени с орфографической ошибкой. Следовало писать раздельно: «мы не ужели», «вы не ужели», «они не ужели». Сашка не ужел, Сашка продолжал.
«Сказал ей: “Спасибо. Я привык вас Кирой называть. Мне трудно представить, что вас могут звать как-то иначе”. Она: “Быстро вы привыкаете”. На это я не знал, как реагировать. Хихикнул только глупенько.
Она поставила шлёпки на песок. Не бросила, аккуратно поставила. Для этого ей пришлось нагнуться в мою сторону, между сарафаном и грудью на секунду возник зазор, но в зазоре я увидел только верх чёрного купальника. Выпрямившись, она сказала, что хочет походить по воде. Дойти до песчаной полосы, на которой сидели чайки. «Я никогда ещё не заходила в море. Пойдёте со мной?»
Напоминать, что в море она стояла не далее как в субботу, я не стал. Скинул ботинки, начал штаны заворачивать. Она: “Чуть выше колена заверните. Здесь почти всю дорогу по щиколотку, но возле островка впадинка такая”. Показала рукой. “Мне выше колена, а вам, наверно, по колено как раз будет”.
Не удержался, игриво задал тщетный вопрос: “Откуда вы знаете, если в море не заходили?” Она усмехнулась: “Вам уже объясняли. Знаю себе и знаю. Сами же Платона цитировали”. Я заткнулся. Дал себе слово до поры до времени не заводить эпистемологические дебаты.
В море вошли вместе, в двух шагах друг от друга. Вода там совсем тёплая, дно немного илистое, мелкие палочки попадаются, но вообще приятно идти. Кира направилась к левому краю песчаной полосы, где меньше всего было чаек. Вероятно, не хотела спугнуть основную массу. Чайки, впрочем, и не пугаются особо. Прошёл буквально в метре от одной, она и клювом не повела. Стоит себе по брюхо в воде, смотрит вдаль с достоинством.
Когда дошли до обещанной впадинки, Кира подобрала юбку, обнажив колени. Скосил на них глаза, несколько шагов пялился, потом устыдился неизвестно чего, от смущения забормотал про хорошее лето. Что тепло и солнечно в этом году, ах, как здорово. Стал рассказывать, как мы однажды приехали в Юрмалу, в 87 или 88, и все две недели дождь лил. Папа пил бальзам и читал “Роман-газету” на съёмном чердаке, а мы с мамой всё равно ходили купаться каждый день в холодрыжном море, иначе Юрмала была бы не Юрмала и поездка бы не удалась. Кира выслушала безучастно, согласилась, что лето хорошее.