Оказывается, зря я боялся, что потеряю дар речи, если её увижу. Совершенно спокойно остановился напротив неё, окликнул: «Добрый вечер, Кира!» Но разговор с самого начала пошёл (слово «странный» зачёркнуто) дикий. Она посмотрела на меня, улыбнулась так, словно я неудачно пошутил. Сказала: «И вы меня Кирой зовёте».
Я уже был уверен, что это Кира, я узнал даже голос, поэтому подумал, что она говорит про какую-то другую форму своего имени, хотя ума не приложу, какую. Я сказал: «Я Саша из Словении. Мы с вами в прошлом году третьего сентября познакомились на этом месте. Вы тогда сказали, что я могу найти вас здесь». Она покачала головой: «Я знаю, кто вы. Но вы ошиблись. Я никогда вас раньше не видела. И на это место я пришла первый раз в жизни».
Возражать я не стал. В какой степени она дурачилась, в какой говорила метафорически, я так и не понял. С неё станется и то, и другое. У неё чёткий, как будто поставленный голос и выверенный смех, она наверняка из интеллигентной семьи, и образование какое-нибудь искусствоведческое или филологическое. В любом случае, она помнила меня: что математик, что раньше жил в России и Германии, что у меня аспирант здесь. Она всё это помнила.
Я спросил, как дела, как прошёл год. Она сказала, у неё всё хорошо. Распространяться не стала. «Всё хорошо» – и стоит, рассматривает меня с таким же выражением, с каким смотрела на чаек. Я подождал ответного вопроса, не дождался, сам стал рассказывать ей, что мой аспирант уже третий год не может понять, что математические журналы издают люди, и вообще математику делают люди, пускай с Аспергером через одного. А у людей предрассудки, привычки, пристрастия, однокашники, знакомые, начальство, отчёты, бюджеты.
С места в карьер завёл чеховский монолог. Не знал, о чём ещё говорить, честно не знал. О погоде, о красотах Юрмалы? Про чаек? Я думал о ней целый год, я превратил её чёрт знает во что у себя в голове, как я мог говорить с ней о погоде?
Стою, говорю всё быстрее, всё запальчивей, громко изливаю душу едва знакомой женщине через пятнадцать метров балтийского прибоя, уже боюсь на неё смотреть, чувствую себя комедийным кретином, а она вдруг переспрашивает, как называется статья Клявиньша, которую забраковал EJC и все остальные журналы. Я скороговоркой сказал, поэтому она не разобрала. Так и сказала: «Погодите, я не разобрала». Поднимаю глаза и вижу, что ей интересно, лицо внимательное, серьёзное, сочувствующее даже. Я воспрянул, повторил название. Она: «Ой, а можно ещё раз?» Повторил ещё раз. Она повторила за мной, слово в слово, и засмеялась.
Я пошутил: «Вы прямо как редакционная коллегия. Они так же на работу Клявиньша реагируют». Кира замотала головой, извинилась. «Нет-нет, вы не поняли. То есть не вы, а я ничего не поняла». Попросила меня объяснить «в двух словах». «В двух, — говорю, — не получится. Только в двух тысячах. Но дайте честное слово, что вам интересно». «Честное-пречестное! Очень интересно!» Она даже отпустила платье наконец и подошла к берегу. Остановилась в трёх шагах от меня, поставив руки на пояс. В её позе не было вызова. Наверно, ей просто удобно так.
Вблизи она совсем красивая. Ещё красивей, чем я воображал весь год. Как всегда в таких случаях, боялся на неё смотреть. Боялся, что посмотрю в глаза, и она тут же увидит, какой безумно красивой мне кажется, и ей станет неловко, неудобно, неприятно со мной. Как всегда, пришлось заставлять себя не отворачиваться, не разглядывать кеды.
Начал с краткого введения в комбинаторику для гуманитарных посетителей академических пьянок. Кира, в отличие от этой аудитории, не кивала невпопад. Слушала, задавала осмысленные вопросы. Виленкинские задачки про пирожные и про знание языков в НИИ собаководства привели её в восторг. Она вышла на берег и попросила расписать на песке, как я высчитал, сколько сотрудников не знают ни французского, ни немецкого, ни английского. Я сказал, что на песке будет трудновато, достал записную книжку, пошагово вывел формулу включений-исключений.
Кира стояла чуть сбоку, совсем близко, заглядывала в книжку. От её волос очень приятно пахло. Каким-то травяным шампунем, вероятно. Когда я вывел формулу, она похлопала в ладоши. «Как красиво! Как просто! Ещё! Пожалуйста!»
Разобрал ещё четыре задачки: на размещения, перестановки, сочетания. Каждый раз она чуть ли не вырывала книжку у меня из рук. Проговаривала решение вслух, водила пальцем по моим каракулям. Потом говорит: «Теперь я сама хочу попробовать. Задайте мне аналогичную задачу». Так и сказала: «аналогичную».
Я взял задачку про студенческое чаепитие, переиначил немножко. «В одном общежитии живут три студентки. Все три из провинции, родители бюджетники, денег мало. Когда надо идти на свидание, студентки одалживают друг у друга одежду. На троих у них четыре блузки, пять юбок, шесть комплектов эротического нижнего белья и семь пар нерваных колготок. Сегодня вечером на свидание идут все. Если допустить, что вся одежда недавно выстирана, то сколько существует возможных комбинаций из юбок, блузок, белья и колготок для всех трёх студенток?»
Она снова отобрала у меня книжку, присела на корточки, стала писать пальцем на песке, сверяясь с формулой. Расстановки по каждому классу быстро перемножила в уме. Для последнего шага достала телефон из платья. Наверно, я неправильно его «платьем» называю. «Сарафан» правильно, может быть. С карманами на уровне пояса. Пояснила, виновато смеясь: «Тут двузначные и трёхзначные! Такое я без калькулятора не могу!» Пока она считала на телефоне, я заметил белый браслет на её запястье. Сначала подумал, что часы. Но циферблата или дисплея не было. Был зелёный индикатор и какое-то утолщение сбоку. И, кажется, несколько маленьких отверстий в два ряда.
Кира нахмурилась, когда досчитала. Встала, огласила с большим сомнением: «Тридцать шесть миллионов двести восемьдесят восемь тысяч. Разве может быть столько много? Ничего себе бедные студентки!» Я сказал, что ответ вроде правильный. Она: «По-моему, вы переборщили с эротическим бельём. Откуда у бедных студенток взялось целых шесть комплектов?» Засмеялась. И я засмеялся. Сказал: «Вы правы, откуда мне знать. Я бедной студенткой никогда не был. Только бедным студентом».
Она: «Я знаю. Вы жили в общежитии в Петродворце. У вас было двое соседей. Однажды вечером один из них спрятался в парке, чтобы под покровом ночи выгрести все монетки из фонтанов. Но его поймали». Я удивился, обрадовался: «У вас прекрасная память. Я за год совсем забыл, что рассказал вам об этом». Она посмотрела на меня, словно я сморозил несусветную чушь: «Мне вы об этом не рассказывали. Я же сказала, что вижу вас первый раз в жизни».
Теперь я почти уверен, что она не шутила. Ничего похожего на улыбку не было на лице. Машинально спросил: «Откуда же вы тогда это знаете?» Она, всё так же серьёзно: «Просто знаю, и всё. Вот вы откуда знаете свои математические формулы?» Отсылка к Платону была слишком очевидной, я не удержался, осклабился: «Их разбудили вопросами, и они зашевелились во мне, будто сны из тех времён, когда я не был человеком».
Она: «Правда?» Спросила так искренне, с таким детским любопытством, что мне вконец стало не по себе. И стыдно почему-то стало. Забормотал, что это цитаты, что есть у Платона такой диалог, где Сократ наводящими вопросами вытягивает из мальчика-раба, как удваивается площадь квадрата, и это якобы доказывает, что наша душа ещё до рождения познала все «истинные мнения».
Кира внимательно выслушала. И опять за своё: «Зря вы говорите с таким сарказмом. В этом нет ничего смешного. Вот я никогда раньше не слышала про Платона, но я знаю его диалоги. Этот не знаю, но другие знаю. И чаек я никогда не видела, и никто мне про них не рассказывал, и никто мне не говорил, где их искать. Но я знала, где их искать. Я знала, как они выглядят, как они кричат, как сидят вон там на песке».
Как надо было на это реагировать??? Как??? Сказал: «Боюсь, я не совсем вас понимаю. Вы всё-таки шутите? Или вы что-то другое имеете в виду, когда говорите «никогда не знала», «никогда не видела»? Вы имеете в виду, что сегодня вы пережили это как-то по-новому? Что-то изменилось?»
Она вернула мне записную книжку. Убрала телефон в карман. «Какой вы непонятливый». Покачала головой. «А ещё учёный». Я перепугался, подумал, сейчас она уйдёт. Залепетал: «Простите меня. Мы, математики, на самом деле не совсем учёные. Мы математики. У нас, мягко выражаясь, специфическое мышление. Я, например, колоссальный тормоз. Я каждый день не понимаю чего-нибудь элементарного. Давайте, я вам лучше про своего аспиранта доскажу. У него на самом деле довольно любопытная тема».
Она согласилась, лицо просветлело. Но про холодную войнушку Клявиньша я ей так и не рассказал сегодня. У неё зазвонил телефон, она ответила по-латышски. Потом сказала: «Извините, мне надо вернуться, погулять с собакой. Он меня ждёт, я за него сегодня отвечаю». Я вызвался проводить. Она не возражала. Подобрала свои шлёпанцы, оставленные у края травы, понесла их в руке.
Километра полтора мы прошли по берегу. Может, чуть меньше. Она свернула неожиданно, рано. Прошли одно только безлюдное кафе, до основной массы отдыхающих было ещё топать и топать. Я даже не знал, что там есть куда сворачивать.
Сказала: «Я здесь сворачиваю. Очень приятно было с вами познакомиться, Саша». Я не стал возражать, напоминать, переспрашивать. Боялся. И всё время, пока шли, боялся задавать вопросы. Слушал, как она рассказывала про свою собаку по имени Брэд Пит. Других мужчин, кроме пса Брэда Пита, не упоминала. Говорила про какую-то Ингу. «Инга водила его к ветеринару». «Он лает каждый раз, когда Инга с детьми приезжает». «Инга купила соседний дом и соединила участки».
Когда она сказала, что сворачивает, я запаниковал. Надо было спросить, где её можно увидеть снова. Вместо этого брякнул: «Можно вас сфотографировать?» Так боялся снова забыть её лицо, что всё остальное вылетело из головы. От страха признался прямым текстом: «Очень боюсь забыть ваше лицо”. Ну что ж, теперь не забуду. Она разрешила. Засмеялась, когда я сказал: «А вы не могли бы посмеяться искренним смехом?»
Фотография отличная. Отличная. ОТЛИЧНАЯ. ОТЛИЧНАЯ.
Только что проверил по карте: за зарослями, куда она свернула, несколько улочек. Дома редкие, но есть. С берега пойти туда побоялся, чучело.
Всю дорогу до дома упивался памятью, пока свежая. Перебирал по секундам. Сейчас эйфория поутихла, остался мандраж. Есть совершенно не хочется, спать не хочется, вообще ничего не хочется. Хочется повторять и повторять, чтобы не разувериться: мы шли вместе по берегу, мы разговаривали, она меня вспомнила, она решала на песке задачку на размещение. Всё это на самом деле случилось, я это не выдумал. И её замороченные шуточки (как их ещё назвать?): «не видела чаек», «не была здесь», «не слышала о Платоне, но знаю диалоги». Это я тоже не выдумал. Всё на самом деле. На самом деле. На самом деле…»
Слова «на самом деле» повторялись ещё четырнадцать раз, перетекая на следующую страницу и обрываясь частоколом восклицательных знаков.
Под частоколом начиналось «05/4 авг.»
Прежде чем читать дальше, я снова разбудил компьютер. Заодно вспомнил про вино. Налил полчашки. Прихлёбывая вальполичеллу, минуты две разглядывал снимок «день 03». Получалось, что моя первая гипотеза о принципе нумерации дней была неверна. Отсчёт методично начинался с Сашкиного прибытия в Ригу, а не от первой встречи с Кирой, как я решил поначалу.
«Вчера Кира не приходила к устью, — продолжал дневник. — По крайней мере, с 6:30 до 13:00 и с начала третьего до захода солнца. Весь день слонялся там, калякал формулы, читал, три раза ел в кафе, после которого она свернула. Снимал чаек на телефон. Столько наснимал, хватит на артхаусную полнометражку. В середине дня задремал возле устья. Примерно на том же месте, где она оставляла шлёпанцы. Хорошо, солнца почти не было, не напекло ничего.
Разбудила бы она меня, если бы увидела? Неизвестно. Ходит ли она туда каждый день? Неизвестно. В тот район, куда она свернула, так и не решился сунуться. Чучело.
Как нелепо (зачёркнуто) жалко (зачёркнуто) jämmerlich всё это. Вспомни прошлое, Лобачевский. Ты же двенадцать (зачёркнуто) тринадцать лет потратил, чтоб понять, что женщины точно такие же. Когда влюбился в Лазареву Светку из 6В, она была инопланетянкой. Они тогда все были инопланетянками. Тринадцать лет, от Лазаревой до Анники, ты думал, что любишь инопланетянок. Только в аспирантуре дошло, что любишь существ, идентичных себе. Представителей того же вида. Людей.
Тринадцать лет опытным путём постигал секрет Полишинеля. Постиг в Тель-Авиве. В достопамятную поездку с Анникой, после сцены на Дизенгоф. Анника выскочила из кафе, ты хотел бежать за ней, но не мог сдвинуться с места. Стоял парализованный у столика, хлопал глазами, в голове колотилось: ну как же так, ну неужели правда, неужели они точно такие же. Тестостерона разве что меньше. Такие же дурные, такие же умные, самоуверенные, мнительные, одержимые, равнодушные, щедрые, завистливые, бездарные, талантливые, любопытные, зашоренные. Один в один. Пропасть захлопнулась.
Ещё тринадцать лет жил припеваючи, освобождённый от наваждения. Думал, мудрость необратима. Ошибся. На рижском взморье замаячила босоногая красавица, окутанная тайной, и ты сразу же встал на задние лапы, высунул язык, хвостом завилял. Готов бежать за ней куда угодно. И чем больше неадекватных реплик срывается с любезных уст, тем лучше.
Наглядная демонстрация встречного секрета Полишинеля: мы не хотим любить таких же. Мы хотим любить Фундаментально Иных. Надуманных. Загадочных. По ту сторону пропасти.
При этом всё равно мне. Никакая деконструкция любви меня сейчас не вылечит. До посинения могу смотреть на себя со стороны. Водить лупой над белыми нитками, которыми шиты нормы моего идиотского поведения. Но это не сделает меня постмодернистским духом в астральном теле. Я мешок белка с костями. Водянистый сгусток под черепной коробкой. Родился единожды, живу набело, умру навсегда.