Но Сашка, человек со стороны, не разглядел у Клявиньша никакого облегчения. Клявиньш, представший ему, был в трауре и шоке. Вопросы по теме, оставшейся в наследство от профессора, отдавались в его глазах болью утраты и скорбной апатией. Короче говоря, Сашка взял в голову, что осиротевшего аспиранта надо взбодрить и отвлечь. Вышибить клин клином. Он решил спросить у Клявиньша, какой проблемой тот занялся бы в идеальном мире, где царит бескрайняя академическая вольница, где гранты отстёгивают на свободный творческий поиск, где выбор темы для диссертации – вопрос вдохновения и страсти, а не компетенции научрука и воли тараканов в его голове.

Правда, про идеальный мир и его кардинальные расхождения с реальностью Сашка ничего не сказал. Только подумал (он постоянно об этом думает). А вслух спросил что-то беззубое. Что-нибудь вроде: «А в целом, какой вас вопрос больше всего занимает, Юрис? Что вот лично вас заводит больше всего?»

И Клявиньш честно признался, какой вопрос его заводит: «Если Twilight Struggle сделать комбинаторной игрой, кто побеждает на последнем ходе?»

Сашка сто раз объяснял мне, чем комбинаторные игры отличаются от некомбинаторных. Ещё в школе объяснял. Но в моей голове такие тонкости двадцать лет не держатся. В то августовское утро в Юрмале Насе пришлось просвещать меня с нуля:

— Комбинаторная – это – ну как тебе разжевать… — сказала она, паркуясь на гостевой стоянке у высокого белого забора, окружавшего «Янтарную обитель». — Если чисто комбинаторная игра – это и не игра, в общем-то. В бытовом смысле слова. Это занудство для математиков такое. Нужно, чтобы два игрока. Ходят строго по очереди, и никакой информации скрытой. Никакого элемента случайности – никаких игральных костей там, никаких перетасованных карт. Все условия заданы от начала до конца. В комбинаторной игре потенциально всё просчитывается насквозь. И один игрок обязательно выигрывает – ничьи не может быть. Если обычные игры брать… — Нася заглушила двигатель и отстегнулась. — Ну, го – очень комбинаторная игра. Бывает в го ничья?

Я нерешительно пожал плечами. Расписываться в невежестве, даже самом простительном, в присутствии этой суровой Наси было боязно.

— …Не имею понятия.

— Ну, не суть важно, — великодушно признала Нася. — Шашки, шахматы, крестики-нолики – эти забавы тоже очень комбинаторные. В любой момент игры все будущие ходы так или иначе вытекают из предыдущих. По этому критерию, «Твайлайт страгл» – в нормальном, заводском варианте – она не вписывается в чистую комбинаторику. В «Твайлайт страгле» карточки из колоды тянут наудачу. Кубик кидают. Как сказал бы твой Лобачевский, — Нася махнула рукой в сторону белого забора, — доля стохастической неопределённости высока…

Она объясняла ещё минуты две. Потом из-за сосен, отделявших стоянку от дороги, вылетел красный ниссан и, почти не сбавляя скорости, наискось вписался в парковочное место справа от нас. В ниссане приехали новые насущные вопросы, и нам стало не до комбинаторики. Только теперь, после разговоров с Сашкой и тщетных попыток лично поиграть в Twilight Struggle, я примерно понимаю, в чём была загвоздка с диссертацией Клявиньша.

Сюжет игры Twilight Struggle в общих чертах повторяет историю Холодной войны с 1945 по 1989 год. Игроков двое: СССР и США. Они борются за влияние над третьими странами. Игровое поле – карта мира. Выиграть можно по-разному. Можно довести противника до атомной войны или захватить в нужный момент всю Европу. Можно набрать двадцать Победных Очков. Ещё бывает победа по очкам в конце десятого раунда – тогда просто подсчитывают, кто подгрёб под себя больше стран. Если по странам выходит паритет, объявляется ничья.

На ход игры в каждом раунде влияют два случайных фактора: кто как бросает кубик во время Операций и кому какие карточки достались из колоды. Карточек чуть больше сотни. Каждая объявляет определённое историческое событие или явление: Корейскую войну, Карибский кризис, сбитый У-2, начало советских закупок зерна, Иранскую революцию, «Солидарность», Glasnost и так далее. Колода делится на три периода (ранний, средний, поздний), но внутри периодов никакой чёткой хронологии нет. Чернобыль может запросто случиться до Горбачёва. Стычка с китайцами на Даманском – до хрущёвского ботинка в ООН. Даже в битве за космос (у неё отдельная дорожка в верхнем углу поля) прошлое альтернативно и туманно. Первый спутник могут запустить американцы. На Луну может высадиться Советский Союз.

Чтобы превратить Twilight Struggle в комбинаторное занудство, Клявиньш упразднил кубик и случайное распределение карт. В его модели все события разыгрываются в строгом соответствии с исторической хронологией. Действия сторон в каждом конкретном раунде не могут выходить за рамки исторически возможного. СССР не способен устроить переворот в Австралии; Штатам не светит победа на Кубе; нейтральным странам вроде Индии положено оставаться нейтральными. В космос первым железно летит Гагарин.

Что самое удивительное, в игре после такой кастрации осталась вариативность. Как мне Сашка объяснил, в настоящей Холодной войне столько всего происходило в любой заданный момент, что у обоих игроков почти на каждом ходу есть оперативный простор. Там, где исторический Кремль или Белый дом делал тысячу дел сразу, игроку достаточно выбрать одно (и, соответственно, не выбрать все остальные). Клявиньш окрестил такие дела «допустимыми операциями». Даже в куцых рамках, заданных сотней карточек и упрощённой версией мира, группа допустимых операций на иных этапах игры включает десятки различных действий.

Вот почему Клявиньш хотел знать, кто побеждает на последнем ходу комбинаторной «Схватки в сумерках». Получив благословение Александра Лунина, научного достояния Словении, он за два года математических усилий, перемежаемых эпизодами депрессии, доказал две вещи. Во-первых, ничья в Twilight Struggle с такими правилами невозможна. Во-вторых, подборка событий на карточках вывихнута в пользу одного из игроков. Вкупе с конфигурацией игрового поля она даёт фору СССР, который, по расчётам Клявиньша, побеждает в 69 процентах партий.

Оба доказательства, по словам Сашки, были «не придерёшься». «Всё стройно, ровненько». «На диссертацию, конечно, не тянет, но на добротную статейку – в самый раз». Особенно Сашку порадовали некие «свежие рекуррентные соотношения», которые Клявиньш вывел специально для второго доказательства. Соотношения эти «замечательны тем, что их можно распространить на весь класс задач» какого-то вида, а в перспективе даже использовать для «оценки степени вариативности исторических моделей, построенных в виде каузальной цепочки небольшого набора ключевых событий».

«Хотя это полная крамола уже, — написал мне Сашка через месяц после Юрмалы. — Ворошить тенденциозные исторические россказни костлявыми математическими лапами – это сразу расстрел со всех сторон. Это ещё хуже, чем переделывать азартные игры в комбинаторные. Хуже, чем рассылать по матжурналам статьи, в которых половина текста состоит из хроники Холодной войны».

С Клявиньшем, кстати, эту крамольную перспективу Сашка впервые обсудил ночью накануне своего «дебоша». До того момента он, по собственному признанию, «боялся подкидывать Юрису лишнюю некошерную идею». Не хотел «вколачивать ещё один толстый гвоздь в крышку его академического гроба». Сашка и без того целый год безуспешно пытался пристроить работу своего подопечного в приличный журнал. Собрал семь отказов и двенадцать рецензий, из которых показал Клявиньшу три – «равнодушно-нейтрального содержания».

«Остальные девять, — написал мне Сашка, — я и сам не мог перечитывать. Как в интернетах раньше говаривали: аффтар выпей йаду, убейся апстену и ступай на хер из математики. Только по-английски всё изложено, без мата. И орфография спелчеком выправлена».

Бабушкина внучка

Из красного ниссана, перебившего Насину лекцию по комбинаторике, вышла Инга. Она выглядела менее официально, чем накануне, когда с неясной целью явилась к Сашкиной калитке. Безупречное каре как будто сдулось и смялось, косметики на лице почти не было, вместо делового костюма – джинсы и толстовка. Дверью своей машины, впрочем, Инга хрястнула так же яростно, как и вечером, у меня перед носом.

— Это Кирина сестра, — шепнул я.

— Чья сестра? — в полный голос переспросила Нася.

— Кирина, — скорее прошипел, чем шепнул я. — Кира, в которую Сашка… — Я прикусил язык. — Потом объясню.

Инга ожесточённо говорила по телефону, но меня заметила сразу. Сделала три шага в сторону нашей машины. Остановилась, чтобы договорить. Примерно полминуты мы с Насей молча слушали взвинченные латышские реплики.

— Красивый всё-таки язык, — вздохнула Нася.

— О да, — вздохнул я.

Как только Инга опустила руку с телефоном, я открыл дверь.

— Доброе утро, Инга.

— Доброе утро. Вы видели Киру?

Я вылез из машины, чтобы вести беседу лицом к лицу. Сашкин портфель нацепил на плечо. Инга тем временем поставила руки на пояс. Боевая стойка удавалась ей и без делового костюма. Так я сначала подумал.

— …Киру? Нет. Нет, не видел.

Несколько секунд Инга не моргая глядела мне в глаза.

— Кира ушла из дома.

На слове «дома» её левая рука сорвалась с пояса и скользнула вниз по бедру. Инга дёрнулась всем телом, недовольно встряхнула головой и сразу поставила непослушную руку обратно. Как будто приструнила.

Внезапно я перестал видеть в её позе боевую стойку. Мираж растаял. Никакой боевитости в Ингином облике не было и в помине. Передо мной стоял растерянный, задёрганный человек с больным родственником на шее. Расчудесная Юрмала, прибалтийская столица постсоветской ностальгии, приходилась этому человеку банальным местом жительства. Влюблённые математики и пытливые философы, слетевшиеся на Киру, как мухи на мёд, не сулили ничего, кроме нервотрёпки.

Прилив сочувствия смыл мою осмотрительность.

— А браслет? — ляпнул я, как только Инга отвела в сторону измученные глаза. — По браслету разве ничего – не найти её?

— Да сняла она браслет… — Инга шумно вдохнула и выдохнула через нос. Потом спохватилась: — А вы откуда знаете? Вам-то кто сказал про браслет? Александр ваш?

— Эээ… — Я открыл рот, чтобы на автомате воскликнуть «нет», но заглох под грузом нравственной дилеммы. Не мог решить, что хуже: вешать чужих собак на дорогого друга Сашку или выдавать малознакомую, прекрасную Бельскую, которой ещё предстояло двигать вперёд науку о сознании.

Меня выручила Нася. Услышав имя брата, она вышла из машины, хлопнула дверью и направилась к нам вокруг капота. Шаг у этой новой Наси был стремительный и твёрдый. Кожа от прямого солнечного света казалась ещё здоровей. Зубы, заранее оскаленные в приветственной улыбке, – ещё белее.

— Здравствуйте, — она протянула руку Инге. — Я Настя, сестра Саши Лунина. Который Александр, я так понимаю.

— Очень приятно, — машинально сказала Инга, пожимая протянутую руку. — Инга.

— Я прилетела только что и немножко не в курсе. Костя, — Нася качнула головой в мою сторону, — не успел меня просветить. Кира – это ваша сестра?

— Да.

— Что вы говорили щас – что она из дома ушла – это имеет к моему брату какое-то отношение?

Со своей нахрапистой речью, в своих армейских штанах болотного цвета и в белой блузке с длинным рукавом, Нася смахивала на помесь комбата и санитара. (Нась, не серчай, ну правда такое было впечатление.) Прежде чем ответить, Инга покосилась на меня. Словно искала поддержки.

— Нет, — сказала она. — Косвенно если только… Хотя нет-нет, — она замахала рукой у себя перед грудью. — Александр здесь ни при чём…

Нася усмехнулась.

— Ну, хоть где-то он ни при чём. Вы, значит, не к нему? Вы извините, что я с вопросами…

— Да ничего… — Инга в последний раз махнула рукой и замерла, разглядывая забор «Обители». Казалось, она вспоминает, зачем приехала. — Мне с Кириным врачом поговорить… Да, поговорить надо. — Её голос немного окреп. — Вы тоже идёте, да? — Она показала на ворота клиники.

— Ага, пойдёмте. — Нася захлопнула дверь, которую я не закрыл за собой. Включила сигнализацию. Бросила через плечо: — Пошли, Костя.

У ворот Инга позвонила в домофон. Детский голос – чёткий и потешно торжественный, как в советском кино, – что-то сказал по-латышски. Сразу после слов «Алиса, открой, это Инга» замок щёлкнул, резная калитка открылась, и мы пошли гуськом по дорожке из рыжей плитки, усыпанной иголками. Я шагал в хвосте. Любовался соснами. Каждую хотелось если не обнять, то хотя бы погладить по образцовой коре. А ещё больше хотелось посидеть на стуле. Между соснами, прямо на земле, стояли тут и там простые деревянные стулья. Кажется, из ИКЕИ. Накануне, когда врач Валентина провожала меня до калитки, я не заметил их.

У входа в клинику, под огромным козырьком, нас поджидала белобрысая девочка лет десяти в вельветовых шортах и малиновой футболке.

— Здрасьте, тётя Инга, — сказала она Инге. — Здравствуйте, — сказала она нам с Насей.

— Привет, Алиса, — Ингино лицо нехотя засияло. — Опять дежуришь?

— Я у бабушки на выходные, а бабушка сегодня на работе ночевала, а я с ней. Я Алиса, — девочка протянула Насе худенькую руку и оттопырила большой палец, облепленный двумя или тремя полосками лейкопластыря. — Я внучка главного врача Валентины Свирчук.

Нася пожала четыре детских пальца – с краешка, у самых кончиков, но, насколько я мог судить, крепко.

— А я Настя, — сказала она. — Сестра пациента Лунина Александра.

— Добро пожаловать в «Янтарную обитель».

Я приготовился доложить, что я друг пациента Лунина Александра. Но мне досталось только «добро пожаловать», без рукопожатия и знакомства. Видимо, девочка сразу поняла, кто здесь главный посетитель.

— Бабушка извиняется, что сама вас проводить не может, — объяснила девочка Насе. — В клинике сейчас ситуация. Че-рез-вы-чайная. Все туда побежали.

— Что такое стряслось? — спросила Инга. — Арфистка опять мыла наглоталась?