КИРА: (не выдержав) Но я существовала! Раньше! Я была раньше! (Отчаянно трясёт головой.) Я не появилась сегодня утром!
БЕЛЬСКАЯ: Где вы были раньше? Пожалуйста, спросите себя. Спросите: где я была до того, как проснулась сегодня утром?
(Одиннадцать секунд Кира молча смотрит в камеру. Потом закрывает глаза. Из-под опущенных век продолжают течь слёзы.)
КИРА: (тихо) Я не помню… Представляете, абсолютно ничего не помню… Знаю, что я была… Но не помню, где, с кем, что делала… Как будто… Как будто вижу что-то боковым зрением, что-то большое, цветное, и поворачиваю голову, чтобы разглядеть… А там ничего нет, вообще ничего, даже пустого места…
БЕЛЬСКАЯ: Да. Да. Какое чудесное сравнение. Это у нас с вами общее – это боковое зрение. Но мы, когда поворачиваем голову, видим там картинки, оставшиеся от вчерашников. Представьте… Представьте, что вы оборачиваетесь и видите Кирино детство. Германию. Вюнсдорф. И вам кажется, что вы были там. Вы видите Вюнсдорф, как нашу прогулку сегодня – изнутри себя, но только неясно, зыбко. Как будто нырнули далеко в заливе, нырнули глубоко и смотрите на солнце сквозь толщу воды. Вам кажется, вы различаете заросли сирени, огромные липы, каштаны и Дом Офицеров, и красные лампасы, и фенешки, и площадку возле стадиона, и маленький бассейн в гарнизонном садике, где работала Агита, и кафе за переездом, где продавали самое вкусное мороженое за целую марку. И вы абсолютно уверены, что это не чужое, не Кирино, а такое же ваше, такое же пьянящее и ваше, как сосны на сегодняшней прогулке. Помните сосны сегодняшние, первые сосны в вашей жизни? Ваше самое первое море – то море, которое было сегодня, – помните, как вы хотели визжать от счастья, когда мы вышли на берег? Когда вы первый раз в жизни увидели море?
КИРА: (Открывает распухшие глаза. Вытирает рукой слёзы.) Если бы я была такая, как вы все… Вы серьёзно хотите сказать, я бы думала, что была в Вюнсдорфе? Что это я каштаны собирала по дороге из школы? В восемьдесят бог знает каком году? (недоверчиво, растерянно) Споласкивала в жару ноги в бассейнчике… Училась на велосипеде кататься… На площадке у стадиона… И я что – я думала бы, что Агита моя мать? Что Марсель Хайруллин был моим отцом?
БЕЛЬСКАЯ: «Думала бы» – это очень слабо сказано. Эти воспоминания были бы вами. В самом буквальном смысле. Они были бы вашей сердцевиной. Самой настоящей, самой драгоценной вашей частью. В сравнении с этими картинками, в сравнении с этим прошлым, сегодня всегда было бы немножко душно, немножко фальшиво. Немножко на всё наплевать. Всё самое важное и подлинное тлело бы там, за толщей илистой воды. Так было бы всегда. Всю жизнь. Всю вашу тягучую, неуклюжую жизнь. По краям вашего зрения постоянно маячили бы картинки из прошлого. Постоянно дразнили бы вас. Вы вертели бы головой, без конца вертели бы головой, чтобы смотреть на них снова и снова, и снова, и снова, и снова.
КИРА: (через пять секунд) Вы ужасы какие-то рассказываете…
БЕЛЬСКАЯ: Мы не думаем, что это ужасы. Совсем наоборот. Мы упиваемся останками вчерашников. Мы сидим на них, как на кокаине. Мы не представляем, как может быть иначе.
КИРА: (отвернувшись от камеры) И Дана тоже? Вы сказали, Дана тоже?
БЕЛЬСКАЯ: Да.
КИРА: (качает головой) Я не могу этого представить. Извините, Таня. Я понимаю слова, которые вы говорите, но представить эту вашу толщу – увольте… Мне вообще не понять, каким образом Кирина жизнь может быть моей. И почему Кирина? Почему не Ингина? Или ваша? Или – не знаю – почему, например, не жизнь Франца Кафки? Жизнь Анны Ахматовой? У них тяжёлая была судьба, но всё поинтересней Кириной… Абсурд какой-то…
БЕЛЬСКАЯ: Да. Совершенно согласна с вами. Но мы не выбираем своих вчерашников. Помните? Одна постель, похожий мозг, похожее тело – ночь за ночью. От рождения до смерти.
КИРА: (в камеру, громко, возмущённо, словно уличив Бельскую в обмане) Но ведь я не боюсь ложиться спать! По-вашему получается, я сегодня ночью исчезну, как та, вчерашняя, которая с Брэд-Питом гуляла. Значит, я должна бояться, не правда ли? Люди же боятся смерти. Но я не боюсь ложиться спать, ни капельки! Я знаю, что проснусь завтра утром. Проснусь, как всегда. И буду дальше жить. Дальше, вы меня слышите!
БЕЛЬСКАЯ: Вы сказали «как всегда». Сколько раз вы просыпались? В своей жизни – сколько раз вы просыпались утром?
(Кира зажмуривается. Упрямо мотает головой.)
БЕЛЬСКАЯ: Сколько, скажите мне?
(Кира не отвечает.)
БЕЛЬСКАЯ: Почему вы плачете?
(Кира не отвечает.)
БЕЛЬСКАЯ: Пожалуйста, скажите мне, почему вы плачете?
(Кира не отвечает.)
БЕЛЬСКАЯ: Дана любит вас. Дана. Любит. Вас. Женщину, которая сидит передо мной на диване и плачет.
КИРА: (открывает глаза) Но она же даже не видела…
БЕЛЬСКАЯ: Видела. Дана видела женщину, которая сидит передо мной. Видела так, как умеет. Своими тремя ущербными колбочками.
(Лицо Киры болезненно искажается.)
КИРА: Значит, она любит не меня.
БЕЛЬСКАЯ: Дана. Любит. Женщину. Которая. Сидит. Передо мной. Дана и Александр – они оба любят женщину, которая передо мной. Любят, как умеют. Кого умеют.
(Четырнадцать секунд Кира молча глядит в камеру. Гримаса боли постепенно разглаживается.)
КИРА: (решительно) Таня, у меня к вам просьба. Пожалуйста, передайте Дане, чтобы она приехала в Юрмалу. Очень вас прошу. Я хочу, чтобы она приехала.
БЕЛЬСКАЯ: Вы же понимаете, что это невозможно. Даже если она всё сейчас бросит и в Берлин помчится, в аэропорт, если сразу прямой рейс на Ригу…
КИРА: (перебивает её) Я знаю. Часов шесть выходит в лучшем случае. Не раньше трёх утра. Я могу дождаться, не спать, но зачем я нужна, осоловевшая… Нет, я не про сегодня.
БЕЛЬСКАЯ: А про когда?
КИРА: Когда угодно. Если всё дело в телах, время не имеет значения.
БЕЛЬСКАЯ: (впервые с ноткой искреннего нетерпения) Но дело не в телах. Иначе бы Дана не боялась возвращаться. Ну поймите же наконец. Вы же умней нас с Даной вместе взятых. Дело в том, что они делают, эти тела. Простите за масло масляное…
КИРА: Спасибо за незаслуженный комплимент. Я уже всё поняла, Таня. Не потому, что умная, а потому что сижу перед вами. Я поняла уже, что тела делают нас по-разному.
БЕЛЬСКАЯ: Да. Да.
КИРА: Я именно это и имею в виду. Мы – не вторичны, нет, а – как бы сказать… (Закрывает лицо руками. Дважды покачивается взад-вперёд.) Не вторичны, а… Частичны… (Убирает руки от лица.) Частичны?.. Вы понимаете, что я хочу сказать?
БЕЛЬСКАЯ: Не уверена.
КИРА: Мы только часть того, что делается. Мы… (замирает) О, господи, кажется, поняла наконец… Этот несчастный шарф, про который Дана… Я поняла, к чему он. Просто надо учитывать не только сам шарф. Всю историю надо брать в расчёт. Не важно, один ты кусочек или километры кусочков, сшитых нитками кое-как. Есть же тоннель ещё. В тоннеле дорога есть. Есть посёлки, которые эта дорога связывает. Исландцы есть. Благотворительность, на которую шарф потом пустили. Понимаете, Таня? Шарф, какой бы он ни был красивый и символичный, – это же деталь всего лишь. Просто мы сюжет вокруг этой детали выстроили и зациклились на ней поэтому. Понимаете?
БЕЛЬСКАЯ: Кажется.
КИРА: Мы сидим в своих головах такие спесивые, такие важные, как петухи на верхней жёрдочке. Сидим, распускаем фантомные перья. Мы думаем, что наши тела – это машины для производства наших «я». Нам невдомёк, что в наших мозгах и в телах наших столько всего ещё делается, кроме нас. И вокруг – сколько всего вокруг творится, кроме нас! Между телами, с участием тел… А мы как шарф с манией величия: свято уверены, что вся Исландия только для того и существует, чтобы мы пестрели узорами своими…
(Меняет позу: спускает ноги на пол и подаётся вперёд, не отрывая глаз от камеры. Кладёт руки на колени, крест-накрест.)
Я обращусь к Дане напрямую, можно? Вы просто покажите ей запись, хорошо? (не дожидаясь согласия Бельской) Dana, wir kennen uns nicht, und wir werden uns nie kennenlernen. Das spielt aber gar keine Rolle, hören Sie? Sie wissen doch, ich bin nur ein kleines Einzelstück eines Schals, der von tausend Menschen gestrickt und durch irgendeinen Tunnel gezogen worden ist. Wenn Tanja nicht lügt, wenn Sie wirklich diesen Menschen lieben, den Sie jetzt auf dem Bildschirm sehen, dann machen Sie sich bitte keine Sorgen. Der liebt Sie auch. Ich liebe Sie nicht, ich kenne Sie nicht, aber der Mensch, den Sie sehen – der liebt Sie. Ich spüre es. Kommen Sie nach Jurmala. Bitte. Nicht meinetwegen. Wegen diesem Menschen.
(«Дана, мы с вами не знакомы, и мы никогда не познакомимся. Но это не имеет никакого значения, слышите? Вы же знаете, что я всего лишь кусочек шарфа, который связала тысяча человек, чтобы протянуть через какой-то тоннель. Если Таня не врёт, если вы действительно любите человека, которого видите сейчас на экране, то прошу вас, не переживайте. Он тоже вас любит. Я не люблю вас, я не знаю вас, но человек, которого вы видите, – он любит вас. Я это чувствую. Приезжайте в Юрмалу. Пожалуйста. Не ради меня. Ради этого человека».)
Договорив, Кира резко встаёт и уходит влево, неловко пряча лицо от камеры. Скрыть новые слёзы ей, конечно, не удаётся – они потекли ещё на словах «я не люблю вас». Несколько секунд слышны шаги босых ног. Открывается и тут же хлопает дверь. Восемь отрывистых раз приглушённо лает собака. Кира что-то говорит ей за стеной. Затем, через полминуты тишины, совсем рядом с камерой раздаётся звонок в стиле ретро – дребезжащий сигнал советского телефона с вертушкой.
— Да, Инга, слушаю вас… — отвечает Бельская неожиданно слабым, хрипловатым голосом. — Не орите на меня, Инга… Да, я знаю, что вы всё слышали… Послушайте, если вы не прекратите орать, я повешу…
Шуршание пальцев по пластмассе. Конец записи.
В начале третьего мой бесконечный юрмальский день всё-таки кончился. Я задремал прямо на стуле, прямо в середине очередного монолога Бельской о чём-то умном и страшно интересном.
Бельская была в маниакальном состоянии. Она бы проговорила всю ночь, и я, конечно же, всю ночь просмотрел бы ей в рот, случись эта ночь лет на десять раньше. Но меня сморило, неизящно и бесповоротно. Даром что в половине второго наглотался кофе. Когда Бельская заметила, что мой подбородок уткнулся в грудь, она постучала меня по руке, и я сомнамбулически переполз на Сашкину кровать, даже не извиняясь особенно. До четырёх спал в одежде; потом очнулся и героически слез на первый этаж, в туалет. На обратном пути сбил две стопки книг, механически составил их обратно, разделся и с наслаждением зарылся в чужое постельное бельё, не стиранное три недели. Как в старые добрые времена эпических пьянок в дружественных общагах.
Дверь в комнату Бельской, между тем, была закрыта. За дверью было тихо, и свет из-под неё не просачивался. В общем, заключил я во время вылазки в сортир, Бельская тоже каким-то образом сумела заснуть.
Вывод, на моё счастье, оказался ошибочным.
Но я забегаю вперёд. Сначала надо рассказать про это самое счастье. Оно привалило утром.
Утром, в первое мгновение после пробуждения, мне показалось, что я проснулся стихийно, от яблочной прохлады и первых солнечных пятен, вспыхнувших на стене Сашкиной комнаты. Но в следующее мгновение иллюзия мирной дачной зари разлетелась вдребезги.
— А-ле-ксан-дар! — повторно заорали с улицы. — А-ле-ксан-дар, доброе утро!
Голос опять был женский и опять совершенно не знакомый. Точно не Инга, точно не Бельская и точно не Кира. Я перекатился на край кровати, подтащил ближе свои штаны, скомканные на полу, и выудил из них телефон. Телефон показал мне без трёх минут семь и одно новое сообщение, отправленное с незнакомого номера.
«Константин извините если бужу, — прочитал я. — Это Валентина Свирчук из янтарной обители. К нам приезжали российские журналисты по поводу Александра. Мы сказали что его у нас нет. Высока вероятность что они поедут к вам. Александр просит передать чтобы вы с ними не разговаривали. От себя могу только поддержать его просьбу. Валентина»
— А-ле-ксан-дар! — в третий раз проорали на улице. — Доброе утро!
Я бесшумно опустил телефон на штаны и какое-то время терпеливо любовался солнечными пятнами на стене. Хорошо помню, как от раздражения в голове сложился рекламный слоган к неснятому фильму Никиты Михалкова: «Они русские журналисты. Это многое объясняет».
— Алексаааандр! К вам пришли с Русской службы Би-би-си! Доброе утро! Мы хотим поговорить с вами! Если можно!
— Скажи, что мы на его стороне, — равнодушно предложил мужской голос.
— Александр, мы на вашей стороне!
Внезапно я вспомнил про Бельскую. Из её комнаты до сих пор не доносилось ни звука, но было ясно как день, что рано или поздно внештатные служители Би-би-си растревожат её своими воплями и она выйдет смотреть, в чём дело. Я должен был её предупредить.
Стараясь не производить вообще никаких шумов, я сполз с кровати и двинулся на четвереньках среди Сашкиных книг, то и дело одёргивая трусы, чтобы из них не торчало чего не надо. Пока добирался до порога комнаты, спланировал дальнейшие действия: встану к стене напротив двери Бельской, приложу палец к губам и буду ждать, пока дверь откроется. Когда откроется, всё объясню шёпотом.
— А-ле-ксан-дар! А-ле-кса…
Вопль оборвался – его перебил другой женский голос.
— …сейчас нет дома.
Наконец-то. Наконец-то я узнал хоть один голос, звучавший под Сашкиными окнами. Осмелев, я встал на ноги и, полусогнувшись, подкрался к выходу на веранду. Там, у приоткрытых створок двери, сел на корточки.
— Нууу нет, это вы, простите, кто такие! — тем временем парировала Бельская вопрос российской прессы. Возмущения в её голосе не было и в помине – она говорила хлёстко и весело, словно подшучивала над старыми знакомыми.