Бельская оборвала себя на середине фразы. Зажмурилась, как жмурятся от натуги. Сделала круг головой. Её подсохшие волосы выбились из-за уха и припорошили сторону лица, обращённую к веранде.
— Ужас. — Она шлёпнула брошюрой Бенидзе-Чибалашвили по ближайшей книжной стопке. Ловко вскочила на ноги. Потянулась, мимолётно встав на носочки. — Моя болтовня бесконечная – это ужас. Всё мимо, мимо, мимо, мимо… Не умею… Не умею выговариваться, Костя.
Она подошла ко мне, то есть к столу, и склонилась над своим ноутбуком. Я поспешно отодвинулся в сторону вместе со стулом, чтобы между нами было хотя бы сантиметров семьдесят. Радиус личного пространства у меня стандартный североевропейский – около метра. Бельскую вопросы личного пространства в тот момент явно не заботили, я для неё был проходным персонажем платоновского диалога длиною в жизнь. Но я не мог сидеть впритык к этой женщине и нормально соображать. По крайней мере, не на юрмальской даче. Не после полуночи и не в конце августа.
— Через Чибалашвили мы вышли на Кириного врача… — Бельская дважды кликнула видеофайл с названием «K2208-3». — Из клиники Вашека врач, пятый год Киру наблюдает… — Файл не спешил открываться. — Дана с тех пор приезжала сюда — не знаю даже, сколько раз Дана приезжала… Раз двадцать, не меньше…
— Клиника Вашека – это же «Обитель янтарная»? Если я не путаю?
— Она самая. Свирчук врача зовут. Валентина Свирчук.
— Я её видел сегодня. Она Сашу встречала.
— Вот оно как бывает. — Бельская усмехнулась, потерянно и как будто с горечью. — Ну, они с Сашей найдут общую тему для разговора…
На экране всплыл наконец чёрный прямоугольник с иконками воспроизведения и перемотки. Ещё через несколько секунд этот прямоугольник пёстро вспыхнул, пошёл цифровыми квадратиками. Из ноутбука раздался голос Бельской: «Так, снова всё работает». Другой женский голос спросил: «Мне подвинуться, может?»
— Сейчас…
Бельская ткнула курсором примерно в середину записи. Снова квадратики. Снова женский голос: «…отличать эти воспоминания от других, про которые мы говорили только что. Я не против, что вы с Даной задаёте людям одни и те же…»
— Сейчас… — Бельская подвинула курсор ещё на несколько минут вперёд.
На этот раз никаких голосов долго не было. Так долго, что картинка успела набраться резкости. Квадратики сменились женщиной в джинсовом сарафане. Она сидела на краю большого серого дивана, подобрав под себя ноги, и беззвучно плакала, моргая в камеру. Её левая рука машинально почёсывала голые колени, воспетые Сашкой в дневнике. Правая рука, с белым браслетом на запястье, сжимала босую ступню. На голубой стене над спинкой дивана висела винтажная немецкая афиша «Метрополиса» с чёрно-бурым андроидом в наушниках.
— Вот, — сказала Бельская. — Смотрите, Костя. Сегодня я объяснила Кире, что Дана больше никогда не приедет.
Бельская потом скинула Сашке этот файл. Сашка, естественно, расшарил его мне. Молчание, до которого Бельская домотала той ночью в Юрмале, начинается на двадцать шестой минуте. К тому моменту Кира отвечала на её вопросы уже полтора часа, но первый час я так и не видел – он в других файлах. Бельская периодически прерывала запись, чтобы не возиться с большими кусками видео.
По логике повествования, здесь надо привести расшифровку только того отрывка, который мне показала Бельская. Но я смошенничаю, если вы не против. Начну чуть пораньше, на 19:07. Вы просто имейте в виду, что ничего до слов «почему вы плачете?» я в ту ночь не слышал. И пускай сам я уже почти не могу в это поверить. Слишком много раз пересматривал всё от начала до конца.
Ну да, пересматривал. Считайте это чистосердечным признанием. Я пересматриваю это видео, как пересматривал когда-то фотографии девушки, с которой ходил однажды по невскому парапету, щурясь от мартовского солнца. Только на этот раз я не знаю, во что влюбился. Наверное, всё-таки не в Киру. Наверное, в теоретическую возможность не просыпаться каждое утро одной и той же рваной фикцией. Возможность не мухлевать, не склеивать задним числом никакое прилизанное «я» из тысяч бесформенных клочков. А женщина на сером диване, со всеми её коленями, локтями, плечами, словами, – она просто доказательство. Наглядная демонстрация.
Ты же понимаешь, Лобач. Не обессудь.
19:07
КИРА: …ведь очевидно, очевидно же, что не все люди могут отличать эти воспоминания от других, про которые мы говорили только что. Я не против, что вы с Даной задаёте людям одни и те же вопросы, вам видней, вы учёные, в конце концов, но я правда не понимаю, что ещё вы ожидаете услышать… Извините, что я завожусь так, но я правда…
БЕЛЬСКАЯ: Ничего страшного. Вы имеете полное право реагировать на моё занудство, как считаете нужным.
КИРА: Я понимаю, но всё равно… То есть нет (трясёт головой), я не понимаю на самом деле, откуда оно берётся во мне, это раздражение. Оно как будто подступает из глубины какой-то, из-за угла как будто выпрыгивает. Прыг! – и вот оно. Раздражение без биографии… Я ведь вас первый раз в жизни вижу. И с Даной вашей я совсем не знакома. С чего, казалось бы, мне так заводиться?.. И ещё – ещё, знаете, что странно? Я с самого утра сегодня думала… (Замолкает, словно не решаясь рассказывать дальше.)
БЕЛЬСКАЯ: Что странно?
КИРА: Я про шарф исландский думала. Дана однажды рассказывала, как исландцы связали длинный шарф…
БЕЛЬСКАЯ: А кому она рассказывала, не помните?
КИРА: (небрежно машет рукой) Да здесь, в Юрмале, девушке одной… Es ist schon einige Jahre her, das mit dieser Schalgeschichte. Irgendwo in Nord-Island hat man also einen langen Tunnel gebaut, mehr als elf Kilometer lang, um zwei Städte zu verbinden oder wozu auch immer… Und es war eine isländische Künstlerin dabei, die plötzlich den Einfall hatte, es wäre toll, einen Riesenschal zu stricken, um diesen Tunnel zu symbolisieren. Und die Isländer haben gesagt, wow, super, da sind wir gleich dabei. Nun ja, es waren eigentlich nicht nur Isländer, es waren Menschen aus vielen Ländern, die dran mitgestrickt haben, insgesamt mehr als tausend Menschen… Aber wie auch immer, alle haben ihre Schalstücke hingeschickt. Bunte Stücke, einfarbigе Stücke, Stücke mit traditionellen isländischen Mustern, es gab alles Mögliche. Zur Eröffnung des Tunnels hat man dann alle diese Stücke zusammengenäht, es war alles sehr aufregend, und nach der Eröffnung hat man den Schal wieder in die Einzelteile zerlegt, um sie für irgendeinen guten Zweck zu verkaufen…
(«Несколько лет назад это было, история эта с шарфом. Где-то на севере Исландии построили длинный тоннель, больше одиннадцати километров, чтобы два города соединить, ну или что-то в этом роде… И одной исландской художнице пришло в голову, что здорово было бы связать огромный шарф, как символ этого тоннеля. Исландцы сказали, вау, супер, давайте свяжем. Ну, то есть там не только исландцы участвовали, там люди из многих стран вязали, больше тысячи человек, в общей сложности… Так или иначе, все присылали свои кусочки шарфа. Разноцветные, одноцветные, с традиционными исландскими узорами – всякие разные. К открытию тоннеля все эти кусочки связали вместе, это было очень большое событие, а после открытия шарф снова разрезали на составляющие, чтобы распродать с какой-то благотворительной целью…»)
БЕЛЬСКАЯ: (выждав несколько секунд) Warum haben Sie mir das auf Deutsch erzählt? («Почему вы рассказали мне это по-немецки?»)
КИРА: В каком смысле warum? Потому что Дана по-русски не говорит, почему же ещё. Она по-немецки рассказывала, и пересказывать поэтому легче по-немецки. У вас так разве не бывает с языками?
БЕЛЬСКАЯ: Бывает. А вы не напомните мне, откуда вы знаете немецкий?
КИРА: (вздыхает) Ну вот, ещё один вопрос, который вы с Даной всем задаёте… (спохватившись) Извините. Я отвечу, конечно. Немецкий я знаю оттуда же, откуда знаю латышский и русский. По-другому не могу объяснить… Но я же вообще не об этом хотела сказать, это не имеет никакого отношения… (Отворачивается от камеры и смотрит в сторону.)
БЕЛЬСКАЯ: (выждав несколько секунд) Простите. Я должна была это спросить. Простите. Вы сказали, что весь день сегодня думали про исландский шарф и что это странно. Что именно странно?
КИРА: (снова в камеру) Странно то… Странно, что мне не даёт покоя… Я не понимаю, к чему Дана рассказала эту историю. И меня это тревожит почему-то.
БЕЛЬСКАЯ: Дана не объяснила, почему она вспомнила эту историю?
КИРА: (качает головой) Нет. Просто рассказала однажды, без объяснений, ни с того ни с сего… Рассказала и замолчала. Мне даже кажется, что это та девушка – что это она должна была сделать какой-то вывод, сама…
БЕЛЬСКАЯ: А она не сделала?
КИРА: (качает головой) Мм-мм. И вот я никак не могу понять, почему меня так это – почему я не могу об этом думать без – у меня всё плывёт внутри (ненадолго кладёт руки на живот) – утром подташнивало даже немножко… Что мне до этой девушки, в конце концов? Дану я тоже не знаю совсем… Но шарф этот несчастный у меня из головы не лезет. Он – у людей бывает такое ощущение, знаете: не когда слово не можешь вспомнить, а наоборот – когда видишь слово и знаешь совершенно точно, что учила, что должна помнить значение, но хоть убей не можешь вспомнить. С мной что-то похожее сегодня. Не отпускает чувство, что у этого шáрфа есть значение, что я должна его помнить… Ой, знаю! (С облегчением улыбается и сцепляет перед собой руки, громко хлопнув ладонями.) Знаю-знаю! Я сама у Даны спрошу! Когда она в следующий раз в Юрмалу приедет. Она говорила, что в середине сентября приедет. Она же не откажется со мной встретиться? Как вы думаете, Таня? Она всегда с кем-нибудь знакомится, всегда берёт интервью, прямо как вы. Почему бы нам с ней не познакомиться?.. Таня? Как вы думаете? Она же не будет против?
БЕЛЬСКАЯ: (через пять секунд, нерешительно) Я всё сомневалась, говорить ли вам… (с прежней бесстрастной прямолинейностью) Дана больше не приедет в Латвию.
Здесь, на 25:49, начинается молчание, в середину которого Бельская ткнула курсор на улице Викторияс. Насколько позволяет разобрать сжатие файла, первые слёзы в глазах Киры появляются на 26:07. До этого она просто глядит в камеру. Её лицо по инерции светится радостью. Когда глаза наполняются жидким блеском, радость начинает угасать. Это угасание продолжается около сорока секунд. В течение этого времени слёзы стекают по жуткой, непрерывно мутирующей маске, в которой мне при каждом просмотре мерещится что-нибудь новое: шок, злоба, гадливость, презрение, паника, злорадное торжество и чёрт знает что ещё. Наконец мутации прекращаются; остаётся обыкновенная физиономия человека, расплакавшегося в присутствии посторонних – скованная, смущённая, жалкая.
27:56
БЕЛЬСКАЯ: Почему вы плачете?
КИРА: (через три секунды) Я плачу, да… (Медленно проводит рукой по лицу, словно желая убедиться, что оно мокрое.) Извините. Значит, Дана больше не приедет, вы сказали. А почему, кстати? Она собиралась в середине сентября…
БЕЛЬСКАЯ: Вы не знаете, почему плачете?
КИРА: В каком смысле «не знаю»? С чего вы взяли? Разумеется, я знаю, почему плачу.
БЕЛЬСКАЯ: Не хотите мне говорить?
КИРА: (Проводит рукой по другой стороне лица.) Что я могу вам… сказать…
БЕЛЬСКАЯ: Хорошо. Я объясню вам, почему Дана не приедет. Надеюсь, (громче) Инга не будет возражать. Она сама не раз прибегала к подобным разъяснениям – с известными последствиями. (тише) Дана не приедет, потому что у неё больше нет сил встречаться с вами.
КИРА: Со мной? Но я никогда…
БЕЛЬСКАЯ: Послушайте меня. Пожалуйста, послушайте меня. Вам будет очень трудно поверить в то, что я сейчас скажу. Но пожалуйста, пообещайте выслушать меня.
КИРА: (тревожно, почти испуганно) Конечно… Обещаю…
БЕЛЬСКАЯ: Вы – когда я говорю «вы», я имею в виду человека, сидящего передо мной на диване, хорошо?.. (так и не дождавшись ответа) Договорились?
КИРА: (вяло улыбаясь) Договорились.
БЕЛЬСКАЯ: Вы – именно вы – радикально отличаетесь от большинства людей, живущих на Земле. Отличаетесь от меня, от Инги, от Агиты, от Даны. От Валентины из клиники. От Александра из Словении. Я сейчас объясню, чем вы от нас отличаетесь. Но сначала очень важный момент. Вы ни в коем случае не ущербная и не больная. Ни в коем случае. Вы другая. Лучшая аналогия, которая мне приходит в голову, – это люди, у которых четыре вида цветовых колбочек в глазах. У большинства людей три вида колбочек, но у некоторых четыре. Поэтому они видят цвета, которые нам даже не представить. Конечно, им тоже не представить, как выглядит мир в наших глазах, но мы ведь не скажем, что они ущербные? Люди с четырьмя колбочками?
КИРА: Ну нет. Конечно, нет. Это мы, скорее, инвалиды трёхколбочковые…
БЕЛЬСКАЯ: Да, или даже так. Как бы то ни было, ваше отличие того же порядка. Вы видите мир иначе, чем мы. Вспомните женщину, которая вчера гуляла с Брэдом Питом. Утром, днём, вечером гуляла. Помните её?
КИРА: Конечно.
БЕЛЬСКАЯ: Подавляющее большинство людей, если их спросить, скажут, что эта женщина и вы – одно и то же. Одна и та же личность. И вы знаете, почему они так скажут. Вы стараетесь не думать об этом, но вы знаете: вечером эта вчерашняя женщина легла спать, легла в вашу постель. Она заснула и исчезла. Исчезла навсегда. (Кира яростно мотает головой. Открывает рот, явно собираясь возразить.) Пожалуйста, не перебивайте. Послушайте. Вы знаете, что она исчезла. На её месте, в той же постели, в очень похожем теле, в очень похожем мозге проснулись вы. Вы знаете, что вы не она, не вчерашняя. Большинство людей скажет: постель та же, тело похоже, мозг похож, воспоминания похожи – значит, женщина та же. Они судят по себе. В отличие от вас, нам всегда – это очень важный момент – нам всегда кажется, что люди, заснувшие в нашей постели, – назовём их «вчерашники» – нам кажется, что мы и вчерашники – одно и то же. Мы просыпаемся с твёрдым убеждением, что мы существовали раньше, что это мы были вчерашниками, позавчерашниками, поза-позавчерашниками, прошломесячниками, прошлогодниками…