Дальше все было рутинно — бизнес, встречи и прочее. Мы увиделись со Скализе и обсудили все в общих чертах, но он-то как раз был полностью на стороне Маранцано, потому что был обязан ему своим положением. Стало абсолютно ясно, что его придется менять. Тем не менее, убивать Фрэнка мне не хотелось — он пользовался уважением среди людей бывшей семьи Минео, и если его не станет, может возникнуть раскол. Другое дело — если поставить его консильери.

Во вторник домой я приехал около восьми вечера. Весь день — встречи, разговоры, телефонные звонки, снова встречи. Я планировал уехать, пусть и на пару дней, и мне надо было убедиться, что бизнес без меня не рухнет. Я и до этого планировал на Кубу, на целую неделю, но одно дело — просто так, а совсем другое, когда на нас может начать давить Маранцано.

Поднялся на лифте, открыл дверь ключом.

В квартире пахло духами и чем-то сладким, скорее всего вином. Свет в квартире был выключен, но из гостиной доносилось свечение — скорее всего горел один торшер. Это значит, что Гэй должна быть дома.

Я разулся, двинулся в комнату, и увидел свою жену, которая сидела на диване, поджав под себя обе ноги, с бокалом в руке. Она увидела меня, посмотрела, но не поздоровалась. Это было первым признаком, что что-то не так.

Я понял, что меня ждет скандал, причем весьма справедливый. Последнее время мне было банально не до нее, вот я и не уделял ей особого внимания. А пару раз ночевал не дома. Ревнует она? Вполне возможно.

— Привет, — сказал я, присаживаясь в кресло напротив.

— Привет, — ответила она и сделала еще глоток.

Голос ровный, но обида в нем слышна отчетливо. Да уж, только этого мне не хватает…

Я посмотрел на нее, потом на бокал. Бутылка на столике была уже практически пуста. Она, конечно, русская, но все равно бутылка, да еще и в одно лицо.

Я наклонился, взял бутылку, осмотрел.

— Французское? Хороший выбор. Но не у нас куплено, мы такое не возим.

Она ничего не ответила, а я почувствовал себя как-то неловко. Сложно это все.

— Что случилось? — спросил я.

Она подняла взгляд, посмотрела на меня и сказала:

— Ничего не случилось. Просто очередной вечер, когда я одна.

Я вдохнул, досчитал до четырех и выдохнул. После чего попытался сказать нежным голосом:

— Гэй…

— Чарли, — перебила она меня и поставила бокал на стол. — Мы женаты девять дней. За это время мы общались… — она посчитала что-то в уме, и сказала. — Три раза за ужином. И два за завтраком, и то ты уходил раньше, даже кофе, который я тебе варила, не допивал. Ты встаешь до того, как я просыпаюсь, и приходишь, когда я уже сплю.

Я не стал возражать, потому что прекрасно понимал, что она права. Надо было дать ей выговориться.

— Я понимаю, что у тебя дела, — продолжила она, и к обиде в ее голосе примешалась еще и злость. — Я всегда понимала, что у тебя дела. Еще до свадьбы. Но сейчас другое.

Все-таки ревность? Думает, что я ей изменял, когда не был дома? Да в общем-то, ничего такого не было, я просто ночевал в задней комнате социального клуба, потому что было уже слишком поздно, и мне не хотелось идти домой и будить ее своим приходом.

— Почему другое? — все-таки спросил я.

— Это другое, потому что я теперь твоя жена, — сказала она. — Не девушка, которая живет у тебя, Чарли. Жена. И я не понимаю, что это значит, потому что ничего не изменилось. Я по-прежнему сижу одна и жду, когда ты приедешь.

Она снова помолчала, после чего сказала:

— Роуз говорит, Винни тоже весь утонул в работе, но чем именно занят, не говорит. Она-то, правда, спокойнее, говорит, что это такая жизнь, и что мы знали, что выбирали. Может быть, но мне от этого не легче.

— Роуз права, — сказал я. — Это такая жизнь.

— Я знаю, — тихо сказала она. — Я знаю, что она права. Но все эти люди в дорогих костюмах, с которыми мы общаемся. Они называют тебя боссом, это означает, что ты — главный. Так почему ты стал работать еще больше?

Как бы это смешно ни было, но именно потому что я босс. Да, мне больше не надо ездить лично и собирать долю с каждого лавочника. Впрочем, я этого и не делал, с этим вполне себе справлялся Бруни, а теперь Биандо и люди под его началом. Только вот работы лишь прибавилось, только задачи теперь были гораздо более высокого уровня.

— Потому что я босс, — ответил я. — Босс не знает отдыха, так всегда бывает. Я должен сделать так, чтобы все работало, как должно.

— Босс не знает отдыха, да. Я… Я не прошу тебя бросить все и сидеть дома со мной. Я просто хочу понимать, что происходит, Чарли. Хоть немного. Иначе я чувствую себя мебелью в этой квартире.

Она говорила с плаксивой интонацией, вместе с ее словами струилась обида. И она не выдавливала ее из себя, она в действительности так себя чувствовала.

— Ты не мебель, — сказал я.

— Тогда объясни мне, — сказала она уже громче, и в ее глазах появились слезы. — Объясни мне, что происходит. Это ведь и меня касается, в прошлый раз ты заставил меня несколько недель просидеть в квартире.

— Это опасно, — сказал я. — Если начнется что-то серьезное, тебя могут прижать. Ты знаешь, что часть моих доходов идет из нелегальных источников, и если от своих коллег я могу тебя защитить, то вот от полиции это сделать будет гораздо сложнее.

— Я не хочу знать всех деталей, — она выдохнула. — Просто объясни, что происходит, и почему ты каждый день уезжаешь с утра и возвращаешься вечером с таким лицом, будто мир рушится.

Я посмотрел на нее, а она на меня. Прямо, не плакала, просто ждала ответа. Это было хуже, чем если бы она заплакала или закричала. Просто взгляд человека, который устал ждать и хочет наконец понять.

Я открыл рот, чтобы ответить, и в этот момент оркестр по радио закончил свою пьесу, диктор что-то сказал, и потом началась музыка. И голос.

Гэй замерла — это был ее голос.

Я узнал запись сразу — та самая пластинка, которую они записывали в феврале. Голос по радио у нее звучал иначе, чем вживую — немного глубже, и с французским акцентом. Но это была песня, которую она писала сама.

Гэй посмотрела на радио, после чего проговорила:

— Это я.

— Это ты, — подтвердил я.

Она сидела и слушала себя. Это, пожалуй, был важный момент для нее — услышать свой голос вот так вот, случайно по радио. Мы и до этого слушали ее песни, но не в такой момент, когда все натянулось, как струна.

Песня длилась минуты три, мы оба молчали. Когда она закончилась, диктор назвал ее имя — Гэй Орлова — а потом название пластинки. Естественно, она не стала брать мою фамилию в качестве псевдонима.

— Он назвал мое имя, — проговорила Гэй.

— Назвал, — кивнул я. — И это слышит весь Нью-Йорк.

Она посмотрела на меня еще секунду, а потом что-то изменилось в ее лице. Обида никуда не делась, это было видно, но стала чуть мягче. Она взяла бокал и сделала еще один маленький глоток.

— Миллс говорит, что летом мы сможем записать еще пластинку, — сказала она. — Первая хорошо продается, да и сам видишь, по радио ее играют.

— Значит запишите, — ответил я. — И ты станешь знаменитой.

— Откуда ты знаешь? — спросила она.

— Потому что ты хорошо поешь, куколка, — я улыбнулся.

Она посмотрела на меня так, будто не знала, сердиться ей или нет. После чего проговорила:

— И все-таки, ты ответишь на мой вопрос?

— Какой?

— Про то, что происходит. Ты будто не хочешь отвечать.

Я и не должен был отвечать. Потому что жизнь, которой я живу — тайная, и даже любимая женщина не должна ничего знать. Это нужно, чтобы защитить себя, ее и Организацию.

Я встал, прошелся по комнате и остановился у окна, посмотрел на улицу. Парк-авеню, как обычно, как я привык его видеть, только без снега. Уже май, горят огни, ездят машины. Где-то недалеко Маранцано сидит в своем офисе. Или уже уехал домой, черт его знает.

— Гэй, — сказал я, не оборачиваясь.

— Я слушаю.

— Ты уже знаешь в общих чертах, чем я занимаюсь.

— В общих чертах — да, — сказала она. — Я же читаю газеты. Ты — гангстер, и я тебя таким выбрала. И ничего конкретного знать я не хочу. Просто объясни, почему работы вдруг стало так много.

Да пропади оно пропадом. Расскажу, только без деталей. Кто знает, может быть она выслушает меня и что-то подскажет. Женский взгляд — дело такое, она может что-нибудь и придумать, потому что у меня особых идей в этой ситуации нет.

— Хорошо, — я повернулся к ней, присел на подоконник и достал из кармана пачку сигарет. Она тоже курила, так что никак на это не отреагировала. — Есть один человек, который считает, что он — главный. Над всеми нами, надо мной в том числе. Он сильно болел, но недавно поправился и снова начал активно действовать. Через две недели будет большая встреча, на которую съедутся люди того же рода деятельности, что и у меня. Со всей страны. И этот человек собирается использовать эту встречу, чтобы закрепить свое положение.

— И что это означает для тебя?

— Это означает, — сказал я. — Что если у него это получится, то мне придется либо подчиниться, либо воевать.

Она посмотрела на меня, после чего проговорила:

— А ты не хочешь ни того, ни другого, — сказала она. Не спросила — поняла сама.

— Как у вас говорят, у русских? — спросил я и продолжил уже по-русски. Акцент у меня был сильный, речевой аппарат Лаки вовсе не был привычен к этому языку. Другое дело, если бы я заговорил со своим привычным московским выговором, да еще и современным. — Худой мир лучше доброй ссоры.

— Чарли, — она вдруг улыбнулась. — Ты хорошо учишься.

Да, в действительности учусь. Она ведь меня «учит» русскому. А точнее просто говорит разные слова, а я повторяю за ней, хотя давно это знаю. Она еще и книжки какие-то притащила старые, только вот они с дореволюционной орфографией. Читать их я более-менее научился, пусть это и было непросто, а вот как писать — наверное пойму вряд ли. Привык же к современному русскому.

— Ты хороший учитель, — сказал я.

— Ладно, не пудри мне мозги, — она улыбнулась, последнюю фразу сказала по-русски, будто ожидала, что я не пойму. — Так ты не хочешь ни того, ни другого.

— Не хочу, — подтвердил я. — Поэтому и встречаюсь с разными людьми. Пытаюсь найти вариант, при котором мне не придется подчиняться, но войны не будет. При котором все будут равны.

Она немного помолчала, похоже, что обдумывала мои слова. Я сейчас почему-то представил, как она выдаст решение всех моих проблем. А мне останется только ему последовать.

— Это возможно? — спросила она.

— Не знаю, — ответил я честно и развел руками. — Но я пытаюсь сделать так, чтобы это было возможно.

— И поэтому ты каждый день пропадаешь с утра до вечера?

— Да, — сказал я. — Именно поэтому.

Она задумалась на несколько секунд, после чего ее лицо стало неожиданно серьезным, и она спросила:

— Этот человек опасен?

— Да, — кивнул я. Снова честно, Маранцано, мать его, был чертовски опасен, при его-то статусе.

— Для тебя лично? Он может попытаться тебя убить?

Я подумал секунду. Тут можно было соврать, чтобы попытаться ее успокоить, но она спросила прямо. И заслуживала прямого ответа, особенно если учесть, что Сэл может попытаться достать меня через нее.

— Потенциально — да, — все-таки сказал я, стараясь смягчить ситуацию. — Если все пойдет не так, как я планирую.

Она не ответила, подошла ко мне, обняла, прижалась головой к груди.

— Ты мог бы сразу сказать, — тихо сказала она. — Я бы не придумывала себе разное.

— Думала, что я тебе изменяю? — спросил я.

— Кто тебя знает. Роуз говорит, что Винни никогда не изменял ей, Мария говорит то же самое про Сэла. Но вот Адонис, Биандо и этот твой еврей, как его зовут? Бен?

— Мне сейчас не до того, — честно ответил я. — В действительности ведь все может пойти наперекосяк.

— Я просто хочу знать, — сказала она. — Если с тобой что-то случится, Чарли, то я не смогу жить без тебя.

Это серьезно, очень серьезно. Она сейчас практически сказала мне, что наложит на себя руки.

— Если меня не станет, о тебе позаботятся, — сказал я. — У нас не принято бросать жен своих друзей.

Да. Если учесть, что я до сих пор отправляю конверты жене Дженовезе. Даже несмотря на тот скандал, который она устроила на похоронах.

— Я беспокоюсь, — проговорила она. — Только теперь еще и злюсь, потому что ты молчал. Сперва злилась из-за того, что мы не поехали на Кубу, мне там понравилось, даже несмотря на то, что произошло.

— Теперь не злишься? — спросил я.

— Теперь понимаю, — ответила она и вздохнула. — Чарли, я не буду делать вид, что мне это нравится. Я не хочу сидеть дома и не знать, где ты, и что происходит. Но я понимаю, что у меня нет выбора. Я ведь знала, за кого выхожу замуж, пусть и примерно. Что твоя жизнь — это не только хорошие костюмы и дорогие машины.

Да. А еще кровь, смерть и риск загреметь за решетку.

— Роуз говорила, что я идеалистка.

— Она умная девушка.

— Очень, — согласилась Гэй. — Но ей-то это все привычно, она итальянка. И знает все эти ваши порядки.

Я посмотрел на нее. Она отстранилась и посмотрела мне в глаза.

— Гэй, — сказал я.

— Что?

— Когда это закончится, мы поедем на Кубу. Будем отдыхать на пляже, пить ром и купаться.

— И скоро это закончится?

— Не знаю, — я покачал головой.

— Не надо мне врать, — она улыбнулась неожиданно мягко. — Я ведь знаю, что у тебя и там работа. Но я подожду, и буду надеяться, что ты больше времени будешь проводить со мной. Ты хоть ел?

— Нет, — я покачал головой. В действительности, мне было не до этого.

— Тогда пойдем на кухню, я разогрею. Сварила борщ, который ты тогда просил, и так и не поел.

— Пойдем.

Мы двинулись на кухню, и она перелила пару половников из большой кастрюли в малую и поставила на плиту. Особой обиды в ее голосе не было, и я понял, что наступила стадия принятия. Она смирилась, поняла, что ей, в общем-то, некуда было деться.

— Завтра я постараюсь приехать раньше, — сказал я.

— Не обещай, — она качнула головой. — Ты ведь не уверен.

— Но я постараюсь, — сказал я.

Она перемешала борщ, и я увидел в нем большой кусок темного мяса — говядины. Потом она повернулась и сказала:

— Чарли?

— Что?

— Тот человек, про которого ты говорил. Который считает себя главным. Это тот, кто пришел к нам на свадьбу без приглашения?

— Да, — мне оставалось только подтвердить. Она ведь и сама догадалась, не дура и смогла сделать выводы.

— Теперь понятно, почему у тебя было такое лицо.

— Какое? — спросил я. Мне-то казалось, что я смог выдержать и не показать людям своего отношения ко всему этому. Своей растерянности в первую очередь.

— Когда ты вернулся от него, ты был растерян, — сказала она. — Ты думал, что никто не заметил. Я заметила.

— Ты внимательная.

— Я твоя жена, — сказала она просто. — Я должна быть внимательной.

Она еще перемешала борщ, а когда он разогрелся, перелила его в тарелку. Прихваткой взяла ее и вынесла в столовую, поставила на стол. Я сел, а она ушла и вернулась, принесла хлеб.

Я съел несколько ложек — суп оказался горячим, а я такие не люблю, привык в микроволновке разогревать до едва теплого. И он чем-то отличался от привычного. Но мало ли как мог поменяться рецепт за эти сто лет.

— Вкусно, — сказал я.

— Я рада, — проговорила она.

— Правда вкусно, — повторил я. — Ты молодец.

Какое-то время она молчала, а я ел, закусывая бордовый от свеклы борщ хлебом. Потом она проговорила:

— Я просто хочу, чтобы ты говорил мне. Не все, это не важно. Не притворялся. Если дела идут плохо — скажи сразу, ладно?

— Хорошо, — кивнул я.

— Так как сейчас идут дела?

— Не так плохо. Но в любой момент все может полететь к чертям.

Она только вздохнула. Но все-таки повезло мне с ней, могла ведь попасться какая-нибудь истеричная дурочка. А тут, по-видимому, русский характер и лишения, через которые ей пришлось пройти, сыграли свою роль.

Да, повезло.