Рейна вошел в кабинет последним — не потому что опоздал, просто выждал немного в машине перед входом. Он хотел войти, когда все уже собрались, посмотреть на выражения их лиц. Особенно если учесть, что сегодня они все, кроме Фрэнка, встречались с Лучано, и практически тут же их позвал на встречу Маранцано.

Когда он вошел, в кабинете уже были Скализе, Профачи и Бонанно. Они не разговаривали, молча сидели и ждали его. Рейна поздоровался и занял место у стены. Самого Маранцано не было, несмотря на то, что это был его кабинет.

Он вошел через несколько минут.

Рейна внимательно осмотрел его — за все время после ранения он видел Сальваторе всего дважды — на встрече всех боссов, где было заключено перемирие, и на свадьбе. Сальваторе шел сам, без трости и без коляски. Шрам вдоль его виска был виден отчетливо — уже белый, но все еще бугрящийся. Хирурги хорошо сделали свою работу, но убрать его они не смогли бы никогда.

Маранцано сел за стол на свое место, посмотрел на каждого по очереди. Рейна старался выдержать его взгляд спокойно.

— Рад видеть вас всех, — Маранцано заговорил по-итальянски, по-видимому специально для того, чтобы показать, что он привержен старым правилам. — Есть вещи, которые нужно обговорить лично. Не через посредников, и не по телефону.

Маранцано кивнул Бонанно, и тот сразу же встал и наполнил бокал виски. Протянул ему. Босс всех боссов сделал глоток, поставил бокал на стол и посмотрел на Рейну.

— Гаэтано, — сказал он. — Ты был на свадьбе Лучано.

— Был, — стараясь, чтобы его голос звучал ровно, проговорил Рейна.

— И я слышал, — Маранцано чуть наклонил голову. — Ты выступал в роли посаженного отца невесты.

— Он попросил меня, — сказал Рейна. — Я не отказал.

— Не отказал, — повторил Маранцано без особых интонаций в голосе. Это царапнуло слух Рейны — в словах Сальваторе не было упрека или злости, просто констатация факта. — Лучано попросил, и ты пошел. Это я понимаю. Но мне было бы интересно узнать, Гаэтано, — он сделал паузу, а потом продолжил. — Ты пошел, потому что он попросил, или потому что сам этого хотел?

— Я считаю его достойным человеком, — сказал Рейна. — Он настоящий сицилиец, и он спас мне жизнь.

— Достойным человеком, — снова повторил Маранцано, будто пробовал слова собеседника на вкус. — Настоящий сицилиец. Цезарь тоже окружал себя достойными людьми, он доверял им, — он посмотрел в окно, будто пытался найти того самого Лучано взглядом. Рейна слышал, что у него теперь квартира где-то поблизости, но не знал, где именно. — И что с ним сделали достойные люди?

Рейна промолчал. Скализе рядом чуть пошевелился, ему явно было страшновато. Маранцано тут же перевел взгляд на него и проговорил:

— Франческо. Твой капо был там.

— Был, — проговорил Скализе и тут же торопливо продолжил. — Я не знал заранее, дон. Он поехал сам, по личному приглашению. У них с Лучано общий бизнес, возят сахар с Кубы.

— По личному приглашению, — повторил Маранцано. — Сахар с Кубы. Значит, Лучано лично пригласил твоего человека на свадьбу, и он пошел. Это интересно.

— Дон Маранцано, я могу объяснить.

— Не надо объяснять, — сказал Маранцано, и в его голосе снова не было ни раздражения, ни каких-либо других эмоций. — Я просто хочу, чтобы вы понимали одну вещь. Одну простую вещь, Франческо.

Он встал, подошел к окну, остановился, смотря на улицу. Практически всю зиму он не видел улицы, а теперь наступила весна.

— Цезарь строил Рим не для себя, — сказал он. — Он строил его для всех. Для тех, кого считал достойным стоять рядом с ним. И знаете, какое условие у него было?

Он повернулся, но все промолчали. Этот вопрос был очевидно риторическим.

— Каждый, кто стоял рядом с ним, знал свое место. Он понимал, что есть порядок, и что этот порядок — благо для всех. Я строю то же самое. Не для себя, для всех нас. И жду, что вы — люди, которые стоят рядом, это понимаете.

Рейна слушал и думал о словах, которые они обсуждали на встрече с Лаки. Маранцано любил историю, красивые слова и сравнения с Римом. Он и раньше слышал от него подобные речи — это было его манерой и стилем. И Томми никогда не придавал этому большого значения.

Но сейчас в его голосе звучало кое-что другое. Раньше Маранцано говорил о Цезаре, как о примере, человеке, у которого можно учиться. Сейчас же он говорил о нем иначе. Так, как говорят о себе.

— И что же, сеньоры, я считаю вас достойными занять место рядом со мной, — сказал Маранцано. — Вопрос только в том, хотите ли вы этого. Гаэтано, ты хочешь?

— Я всегда был рядом, дон Маранцано, — сказал Рейна. — Я первым ушел от Массерии. Я с вами.

— Не со мной, — покачал головой Маранцано. — С тем делом, которое мы строим. Мне нужна от тебя не личная преданность, мне нужно, чтобы ты понимал, что порядок важнее дружбы. И если я говорю тебе что-то сделать — ты делаешь. Не рассуждая и не взвешивая.

— Я понимаю, — сказал Рейна.

— Хорошо, — Маранцано покивал, и на мгновение Рейне показалось, что в глазах у него мелькнула боль. — Это хорошо.

Он вернулся к столу, сел и взял бокал. Посмотрел на Профачи, который все это время молчал в своем углу, будто пытался быть незаметным.

— Джозеф, — сказал Маранцано.

— Да, дон? — Профачи слегка подобрался.

— Тебя я на свадьбе не видел. А ты был там?

— Нет, — покачал головой Профачи. — Я не был приглашен.

— Не был приглашен, — повторил Маранцано. — Я понимаю, почему не был приглашен я — Лучано считает меня врагом, пусть и говорил, что просто думал, что я болею. Но ты тоже не был приглашен. Значит, Лучано не считает тебя достаточно важным человеком, чтобы позвать на свадьбу, — он произнес это без какого-либо сочувствия, просто как факт. — Это говорит о многом, Джозеф. О том, как он оценивает тебя лично, и о том, как он оценивает твою Семью.

Профачи молчал. Рейна заметил, как в его лице что-то мелькнуло, злость, пожалуй. Потому что Маранцано сказал ему неприятную правду в неприятной форме.

— Ты понимаешь, что без моей поддержки твоя Семья — ничто? — продолжил Маранцано все тем же рутинным тоном. — Не потому что ты слабый человек, Джозеф, нет. А потому что у тебя мало людей и маленькая территория. И потому что без того, кто скажет остальным, что с Профачи не нужно связываться, тебя бы давно не было.

Это было уже унижение. Откровенное унижение, да еще и на глазах других людей. И унижал Маранцано босса, а это означало, что он считал себя намного выше. Так оно и было.

— Я понимаю это, дон, — тихо сказал Профачи.

— Вот и хорошо, — кивнул Маранцано. — Значит, ты понимаешь и то, что твоя лояльность — это не опция. Это единственное, что у тебя есть.

Рейна посмотрел на Профачи, который постепенно начинал краснеть. Гаэтано думал о том, что если бы услышал такое в свой адрес, то, возможно, нашел бы, что ответить. Джозеф вот не нашел, он просто кивнул и опустил взгляд.

— Одиннадцатого мая, — проговорил Маранцано. — Атлантик-сити. Я собрал всех, все двадцать шесть Семей. Там будет разговор о том, как устроено наше дело сейчас, и как оно должно быть устроено на самом деле. О порядке и о том, что каждый занимает свое место и понимает, за какие заслуги он здесь, и что должен делать.

Он помолчал немного и продолжил:

— Цезарь не спрашивал разрешения строить Рим. Он строил. А те, кто понимал, что это правильно, стояли рядом и помогали ему. Те же, кто не понял… Что же. История не запомнила их имен.

Это был уже третий раз за разговор, когда Маранцано говорил о Цезаре. Более того, проводил прямую линию между собой и римским императором. Это было уже не сравнение, Сальваторе утверждал, что у них с Цезарем один статус.

Раньше — Рейна был готов поклясться — такого не было. Даже с любовью Маранцано к истории, с его пристрастием к красивым речам. Что-то изменилось в голове у этого человека с тех пор, как в нее попала пуля.

— Вопросы есть? — спросил Маранцано.

Никто не осмелился ничего спросить.

— Хорошо, — продолжил он. — Тогда я жду вас в Атлантик-сити, — он посмотрел на каждого по очереди, последним на Рейну, и задержал на нем взгляд чуть дольше. — Гаэтано.

— Да, дон? — спросил Рейна.

— Я доволен, что ты здесь, — сказал Маранцано. — Прямо как на свадьбе у Лучано. Я знаю, он тебя спас, но я надеюсь, что, когда придет время, личная привязанность тебе не помешает.

— Да, дон, — повторил Гаэтано, подумав, что уж чего он делать точно не будет, так это не пойдет на поводу у этого безумца. И похоже, что это дошло до всех.

— Надеюсь, что ты услышал, что я сегодня сказал, и ты понял все правильно.

— Я услышал, — сказал Рейна.

— Тогда идите.

Рейна вышел первым, за ним остальные. Они не разговаривали — говорить было не о чем. Даже в лифте, на котором они спустились на первый этаж. Вышли на улицу, пожали друг другу руки, и все разошлись к своим машинам, где их уже ждали водители.

Рейна думал о том, что видел Маранцано в разные времена. Он видел его спокойным и видел злым, когда тот желал головы Массерии. Видел его жестоким и, наоборот, великодушным. Но таким как сегодня — не видел.

Не было больше той холодной точности, с которой Маранцано вел разговоры, того умения держать людей на нужной дистанции, и при этом давать им ощущение, что они все равно важны. Не было того, что сделало его в конечном итоге боссом всех боссов.

Была… Рейна, пожалуй, назвал бы это манией величия. Сегодня Маранцано унизил Профачи, мимоходом, будто не придавал ему большого значения. Он упрекнул Рейну и Скализе, будто это было его правом — упрекать без объяснений. И говорил о себе, как о Цезаре.

Все знали, что пуля прошла всего лишь вскользь по черепу. Рейна знал это. Да все это знали. И все говорили, что это несерьезно, что он поправится, и нужно всего лишь время.

Но доктора, похоже, говорили о теле. А здесь явно какая-то душевная болезнь. Или умственная. Рейна, как католик, считал, что это одно и то же.

Рейна сел в свою машину, и водитель тронул ее с места.

А Рейна смотрел в окно, не замечая проносящихся мимо зданий, и думал, что если то, что он увидел сегодня — не случайность и не творческий порыв, а новая норма поведения, то в Атлантик-сити будет трудно. Очень трудно.

И думал о Лучано, который, наоборот, рационален до мозга костей, и у которого есть идеи, что должны пойти на пользу всем. И Гаэтано знал, рядом с кем он будет в этом противостоянии.