Из историй, рассказанных дочерями о своих матерях, становится ясно, насколько по-настоящему личной является каждая история, независимо от распространенности и общности темы. Ни одна из них не повторяется. Слово «личный» кажется здесь неуместным, но именно оно отражает всю суть. Вопреки тому, что утверждают наши социальные мифы, каждая мать реагирует на свою дочь не абстрактно, не как идеализированный образ матери, а как исключительная личность со своей собственной историей, опытом и эмоциями.
А для дочери поведение матери становится личным в другом смысле, ведь оно в немалой степени формирует ее как человека. Очень важно: истории, которые дочери рассказывают о своих матерях – независимо от того, любили они их или нет, – это всегда истории о себе. А дочери осознанных матерей сообщают о воспоминаниях о детстве, которые сильно отличаются по своему характеру от тех, что рассказывают дочери матерей обратного типа.
Если мы закроем глаза на социальные мифы и послушаем истории дочерей, чьи матери были чувствующими их, то поймем, что «чувствовать» здесь означает не материнское совершенство или самопожертвование, и это не обязательно означает мать, чье внимание сосредоточено исключительно на своей дочери. Мэри Эллен была единственной дочерью в семье из четверых детей; у нее было два старших брата – с разницей в возрасте четыре и два года – и младший брат, родившийся через четыре года после нее. Она рассказывает мне несколько историй, и первая – это одно из самых ранних ее воспоминаний о матери: «Мне было, кажется, около пяти лет, была поздняя ночь, я не могла уснуть. Мама принесла мне в постель крекеры с желейной начинкой, и я была в восторге, но в то же время и удивлена. Обычно у нее не было времени на индивидуально направленное внимание, ведь у нее еще три ребенка, и я подумала, что это было очень мило с ее стороны. Годы спустя я спросила ее, что было причиной этого действия, и она сказала, что, как она думала, возможно, я была голодна или нуждалась в поддержке, если еще не спала, хотя и было уже поздно. Второе воспоминание связано с моим девятым днем рождения, в толпе родственников, которые пришли не из-за моего праздника, а чтобы поглазеть на наш новый дом. Я немного тревожилась в этой толкучке, но поймала ее взгляд с другого конца комнаты. Она подмигнула мне и улыбнулась. И опять же, речь тут идет именно об особом отношении».
Представьте на секундочку, насколько иная реакция на эти две ситуации могла быть у менее чувствующей матери, которая обнаружила бы, что один из ее четверых детей все еще не спит после долгого дня, когда она уже уложила младшего ребенка и двух других сыновей спать и могла наконец-то побыть наедине с собой. Или с какой легкостью можно было бы в статусе полноправной хозяйки, окруженной гостями в вылизанном до блеска доме, не обращать внимания на маленькую девочку, выглядящую в толпе такой потерянной. Размышление о возможных исходах – раздраженная сердитая мать, кричащая на неспящую девочку, или мать, игнорирующая звуки из спальни дочери, или любой другой подобный итог и приводят нас к пониманию того, что подразумевается здесь под словом «чувствовать».
Блестящий портрет материнства, нарисованный в наших сердцах и головах социумом пастельными оттенками Ренуара или изображенные с изысканной нежностью картины матери и дитя, отражает то, что многие женщины периодически испытывают. Но не всегда.
На книжной полке в моей спальне стоит снимок, сделанный более двадцати одного года назад, с моей на тот момент пятилетней дочерью на руках: мы смотрим друг на друга с обожанием, она улыбается моему счастливому лицу. Но и она в свои нынешние двадцать один, и я в свои шестьдесят сказали бы вам, что, несмотря на крепчайшую любовь, которую мы испытываем друг к другу, эта фотография не рассказывает полной нашей истории, для ее рассказа потребовался бы целый альбом. Фотографии, где мы и обнимаемся, и смотрим девчачьи фильмы, и ходим по магазинам, и кричим друг на друга. Фотография, где она бунтует, кипя молодой кровью и крича: «Мне плевать!»; фотография, где я отчаянно люблю ее, пока она своим поведением сводит меня с ума. Фотография, где она чувствует, что мои достижения – тень огромного небоскреба, падающая на нее.
Но ведь мое главное достижение – то, насколько она сама потрясающий и уникальный человек со всеми своими сильными сторонами.
Что делает отношения матери и дочери такими сложными, но такими важными, так это присутствие в них разных целей, и неизбежные столкновения требуют уравновешенности искусного акробата. Даже мать, которая смогла научиться чувствовать новорожденную дочь, позже должна беречь этот навык и для карапуза, стремящегося исследовать мир, и для ребенка, который будет бунтовать и действовать по-своему. Удержание же баланса матери и дочери в подростковом возрасте, включающее в себя противоречия, позволяющие ребенку начать прокладывать свой собственный путь, при этом пытаясь не потерять связь друг с другом, требует совершенно иного набора навыков. Позже чувствующая мать должна поддерживать отношения со своей теперь уже взрослой дочерью, позволяя ей отдалиться, физически и морально, чтобы делать свой собственный выбор и совершать свои собственные ошибки. Иногда это будет означать, что дочь может забыть все уроки матери, отойти от плана, который мама представляла в своей голове: и насчет жизни, и насчет карьеры, насчет вообще всего. Потому что у дочери своя собственная акробатическая задача.
Даже в отношениях между матерью и дочерью, в основе которых лежит забота, сочетание контролирующей манеры матери и ее неспособности почувствовать свою дочь может вызвать у дочери ощущение, что она не та дочь, которая была в ожиданиях матери, или что мать на самом деле ее не понимает.
Джейн сорок один год, она архитектор и мать четырехлетней дочери и семилетнего сына. Ее удочерили по сути новорожденной, у нее есть брат, который родился у ее родителей через четыре года после того, как ее удочерили. Она выросла в маленьком городке на Среднем Западе в традиционной семье, с матерью, которая была домохозяйкой, и отцом, который работал архитектором. «Оба моих родителя были любящими и по-настоящему вовлеченными людьми, – рассказывает мне Джейн, – но они были и остаются очень озабоченными “идеальной картинкой” – для них крайне важно хорошо выглядеть в глазах других. Моя мать прекрасно заботилась обо мне, когда я была малышкой, она была любящей, но я помню, что она так же была и очень властной. Я помню, как мне приходилось спать днем, хоть я и не хотела, и как меня заставляли носить одежду, которая, по ее мнению, сделала бы меня “ребенком, одетым в школе лучше всех”. Но по итогу я была белой вороной среди детей в простецких рубашках и джинсах, над которой посмеивались».
Забота матери о Джейн в подростковом возрасте лишь усилилась: «Она пыталась контролировать каждую деталь моей внешности – гардероб, стрижку, даже то, как выглядела моя спальня. У меня не было уверенности в себе, и мне не хватало чувства собственного достоинства. Даже на первую работу она устроила меня без моего ведома. Нет, работа была прекрасной, но хотелось бы быть вовлеченной в этот процесс».
Отношения между ними становились все более напряженными по мере того, как Джейн начала делать свой собственный выбор, который отличался по своему характеру от выбора, который бы сделала мать. «Я поступила в аспирантуру на Восточном побережье, вместо того чтобы выбрать ту карьеру, которую она для меня хотела, – например, юрисконсульта или стоматолога. В конце концов, думаю, она предпочла бы, чтобы я вышла замуж за архитектора, а не стала бы им сама. Моя мать назвала день моей помолвки “худшим днем в ее жизни” только потому, что мужчина, с которым была помолвка, а потом и свадьба, не совсем соответствовал ее идеалам. Думаю, что ее идеалом было бы иметь дочь, работающую неполный рабочий день, которая бы любила ходить по магазинам, пользовалась косметикой, красила ногти, а ее муж был бы главным кормильцем, спортсменом и членом загородного клуба».
Джейн разговаривает со своей матерью раз в неделю и навещает так часто, как может. Она ценит тот факт, что мать хорошо относится к своим внукам и поддерживает их, но так же она говорит: «Она все еще не понимает и не уважает меня, не уважает кто я, не уважает мой выбор. Она продолжает критиковать меня. Когда я работала полный рабочий день, она критиковала меня за это; теперь, когда я сократила рабочее время, чтобы проводить больше времени со своими детьми, то снова получила неодобрение. Независимость, мое образование и успех, а также воспитание собственных детей позволили решить проблемы с самооценкой и самоощущением. Но иногда меня все еще расстраивает, когда я слышу о чувствах моей матери от нее или от брата. О том, что она все еще не понимает меня и не ценит такой, какая я есть».
Потребность быть замеченной матерью, быть оцененной по достоинству и принятой такой, какая ты есть – ниточка, проходящая почти через каждую историю, рассказанную дочерью о матери, вне зависимости от наличия или отсутствия любви. В своей книге «Измененная любовь»[18] Терри Аптер предположила, что обороты отношений матери и дочери в подростковом и юношеском возрасте – в период их жизни, когда обстановка накаляется до предела, – скорее связаны с необходимостью индивидуализации. Она пишет: «Дочери часто воздействуют на своих матерей с целью добиться зарождающегося взрослого “я”. Каждый день нужно напоминать, что привычные способы воспитания уже не работают. И хоть мамы пытались понять эти попытки, но все равно продолжали гнуть линию “ты должна быть такой; делать, думать, чувствовать именно так, и не иначе”. На данном этапе это борьба самоопределения и самооправдания». И даже если эти споры враждебны и эмоциональны, конечная их цель не отдаление друг от друга, а принятие подростка таким, какой он есть – и, конечно, любовь.
Незнание дочери собственной матерью может заставить дочь чувствовать себя не на своем месте. Когда в отношениях нет взаимности, это неглубокие отношения, когда «нет взаимного желания понять друг друга, почувствовать, что вы понимаете и познаёте друг друга, видите и замечаете друг друга», как выразилась Джанет Суррей.
Кэтрин, которой сейчас пятьдесят семь, была самой старшей из четырех дочерей. Она родилась, когда маме был двадцать один год, а когда родилась младшая, маме не было еще и двадцати пяти. Кэтрин рассказывает: «Мама была не в том эмоциональном состоянии, чтобы заботиться обо всех нас, поэтому я стала ее помощницей. Больше всего на свете я хотела угодить ей, поэтому стала “идеальным” ребенком, что помогало мне защититься от ее гнева. Я хорошо училась, помогала по дому, заботилась о сестрах. Но у меня не было чувства собственного достоинства. Мама говорила, что я умная, талантливая и хорошая лишь потому, что я ей помогала и не доставляла проблем. Эти слова никак во мне не отзывались. И из-за этого я жила в постоянном страхе, что люди могут узнать, что я не та, кем кажусь».
Пропасть в отношениях возникает, когда отсутствует «взаимность… когда голос матери или голос дочери заглушается». Как пишет Луис Козолино, доктор философии, «постоянная тема, витающая в кабинетах психотерапевтов при работе со взрослыми клиентами – родители, не интересующиеся тем, кем были их дети, но указывавшие, кем они должны быть». Козолино объясняет, что происходит, когда ребенок начинает играть роль, созданную для родителей, но самого себя не познает: «истинное я», которое открыто и искренно, так и остается неразвитым.
Динамика отношений матери и дочери может варьироваться в течение жизни обеих, но не теряет своей сложности, даже если эти отношения кажутся близкими и теплыми. В своем исследовании о дочерях среднего возраста и стареющих матерях под названием «Смешанные эмоции, прочные узы»[19] Карен Л. Фингерман отмечает, что даже в хороших отношениях между матерями и дочерями существует врожденная, в какой-то степени неизбежная напряженность. Стоит отметить, что здесь выборка диад «мать – взрослая дочь», составленная Фингерман, определялась специфическими характеристиками отношений, которые большинство из нас сочли бы близкими: они жили недалеко друг от друга и часто контактировали, около 90 % из них сообщили по крайней мере об одном еженедельном телефонном звонке и по крайней мере об одной встрече раз в две недели.
Матери видели в отношениях меньшую напряженность, чем дочери, но больше всего Фингерман была удивлена тому, что все отношения равно характеризовались как крайне положительно, так и крайне отрицательно.
В целом это неудивительно, что матери и дочери не только по-разному воспринимали конфликты, но и не сходились во мнениях по поводу подросткового возраста и юности дочери, а также возраста после двадцати пяти лет – самых сложных для их взаимоотношений периодах. Даже те женщины, которые были очень близки, не смогли избежать ссор, хотя конфликты в ранние периоды не предвещали конфликтов в более поздних, что, как заметила Фингерман, противоречит культурному убеждению о формировании ранними взаимоотношениями – поздних.
Даже само чувство любви в отношениях матери и дочери со временем меняется. Фингерман предлагает несколько объяснений тому, что бесконфликтное начало не равно отсутствию конфликтов в дальнейшем. Во-первых, она предполагает, что близкие отношения между матерью и дочерью, которые не развиваются ни в детстве, ни в подростковом возрасте, могут стать проблематичными, когда дочь начинает проявлять индивидуальность во взрослой жизни и делать по-своему. Также возможно, что те, кто «сталкивается с конфликтами раньше, могут выработать способы урегулирования своих разногласий, и в дальнейшем их отношения будут относительно безоблачными». В конце концов она признает, что эти результаты могут иметь и совершенно иное последствие, например искажение воспоминаний: «Матери и дочери, которые испытали много трудностей, пока дочери росли, могут считать более поздние годы лучшими, в то время как матери и дочери, которые считают их общее настоящее напряженным, могут с нежностью вспоминать прошлое».
Пишущая как дочь, а не как мать троих сыновей, Эдриенн Рич попыталась установить суть этого, написав: «Вероятно, в человеческой природе нет ничего ярче, чем тот сгусток энергии между двумя биологически похожими телами, одно из которых пребывало в состоянии амниотического блаженства внутри другого, а другое приложило усилия, чтобы родить первое. И в этом заключается самая глубокая взаимность и самая болезненная отчужденность данных отношений».
Последующие истории – это истории не о «глубокой взаимности», а скорее о «болезненной отчужденности». Они здесь для того, чтобы мы могли лучше понять, почему некоторые матери просто не способны дать своим дочерям любовь и чувствовать их так, как они в этом нуждаются.
Все мы мечтаем о наших детях еще задолго до того, как они у нас появятся, начиная с детства и в течение всей взрослой жизни. Мечтать о себе как о родителях и части семьи, отличной от той, в которой сами выросли – это составляющая процесса развития. Мы мечтаем как о самом ребенке – о его внешности и характере, о том, что он любит и нет, о возможностях его будущего, о том, какие у нас с ним будут отношения.
Для дочери с надежной привязанностью мечта будет включать в себя ту почву близости и взаимности, на которой она сама выросла. Мать Лесли умерла, когда ей было пятнадцать, даже сейчас, примерно сорок лет спустя, она помнит о своей матери как о ком-то, кто всегда был рядом – о чувстве комфорта, любви и радости в контексте ранних воспоминаний. Эти воспоминания являются неотъемлемой частью воспитания ее дочери Лили, которой сейчас шестнадцать: «Одно из моих самых ранних воспоминаний, может быть самое раннее – это пикник на скалах в Центральном парке Нью-Йорка с мамой, когда мне было около трех. Другое воспоминание – о том, как мы обедаем с ней в кафе Зоопарка за столиками на улице. Вокруг нас в горшках росли анютины глазки, должно быть, была весна. И в обоих воспоминаниях я была очень счастлива, и оба связаны с моей мамой, едой и Центральным парком. И, возможно, для вас это не так значительно, но для меня они – лучший образец материнства. И когда родилась Лили, мне жутко хотелось сводить ее и в Зоопарк, и на пикник на скалы, как это было в моем детстве. И эти воспоминания остаются самыми счастливыми детскими воспоминаниями. Даже просто говоря об этом, я чувствую радость».
Для дочери с избегающим типом привязанности без приобретенной надежной привязанности, которая улучшила бы ее навык общения с уже ее ребенком, реальность может сильно разниться с ожиданиями. Когда эта дочь сама станет матерью, то ожидания о себе как о родителе и ее поведение будут определяться той моделью привязанности, которая у нее есть.
Для всех нас – и для женщин, и для мужчин – эти мечты и ожидания вырисовываются более четко в тот момент, когда мы узнаем о беременности. Даже до того, как мы по-настоящему это почувствуем, мы все равно продолжаем совершенствовать себя вплоть до рождения малыша, когда наконец встречаемся со своим долгожданным ребенком. Если в семье есть другие дети, родительские фантазии распространятся и на отношения между братьями и сестрами.
То, как женщина переживает беременность, тоже повлияет на отношение матери к ребенку, которого она вынашивает, и в некоторых случаях это отразится на ее чувствах уже после рождения. Спокойная и относительно безоблачная беременность может с самого начала заставить мать почувствовать, что ее ребенок – настоящий источник радости, в то время как трудная беременность, роды или младенчество могут привести к обратному результату. Стивен Банк и Майкл Кан отмечают: «Когда малышу вешают ярлыки “доставляющий неприятности” или “утомляющий”, это, скорее всего, лишь реакция женщины на собственные изменения из-за беременности. Неосознанные обиды и неудовлетворение по поводу беременности также являются элементами этого критического периода, в течение которого может быть навязана идентичность ребенка».
Хоть мы и хотим думать, что родителям все равно на гендер, есть куча доказательств того, что это не так. Опрос Гэллапа «Предположим, у вас может быть только один ребенок. Кого бы вы хотели – мальчика или девочку?» показал, что опрос шестидесятилетней давности и опрос 2007 года показали примерно одинаковые результаты. 35 % ответили, что для них пол ребенка не важен, 37 % хотели бы мальчика, а 28 % – девочек. И это несмотря на огромные общественные изменения, произошедшие в Америке за последние годы. Следует отметить, что никогда не было перевеса в пользу девочки; более того, за два года – 1947 и 2000 – предпочтение ребенка мужского пола было на 15 % больше, чем женского. Такие результаты можно объяснить тем, что именно мужчины отдают предпочтение детям мужского пола (основанным на предполагаемой более тесной связи между мужчинами и мальчиками, носящими одну фамилию, и предположении, что мальчиков легче растить и дешевле одевать, чем девочек), в то время как женщины начиная с 1941 года не отдавали соответствующего сильного предпочтения девочкам.
Ни одна женщина не становится матерью в социальном вакууме, каждое поколение подходит к решению этой задачи с набором постулатов, как общественных, так и личных, о гендере. Это тоже по-разному влияет на то, как она будет воспитывать дочь или сына. Гендерные стереотипы могут изменить то, какой матерью станет женщина для девочки или мальчика, и это может быть как сильно заметно, так и не очень. Например, исследователи отметили, что, хотя матери, по-видимому, демонстрируют примерно одинаковые выражения лица и дочерям, и сыновьям в первые шесть месяцев жизни, тем не менее существуют незначительные различия. Матери, как правило, более точно подстраиваются под эмоции на лицах своих сыновей и чаще улыбаются им по мере их взросления, а дочерям того же возраста, в свою очередь, они уменьшают как соответствие выражению лица, так и количество улыбок. Так же матери обычно более несдержанны со своими дочерями. Некоторые исследователи предположили, что, поскольку младенцы мужского пола, как правило, менее управляемы и более экспрессивны, чем женского, взаимодействие матери с сыном может быть в большей степени направлено на сдерживание реакций сына. С другой стороны, общаясь с дочерями, матери выражают свои чувства более открыто, тем самым подвергая девочек большему разнообразию эмоциональных проявлений, чем их сверстников-мальчиков. В целом матери, как правило, по-разному взаимодействуют с мальчиками и девочками. Одной из возможных причин являются гендерные стереотипы: женщины по-разному относятся к своим дочерям из-за предположений о женской природе. Эта закономерность становится еще более очевидной после младенческого возраста, когда исследования показывают, что родители больше говорят с девочками об эмоциях и, рассказывая девочке сказки, с большей вероятностью поощряют ее сопереживание. Аналогичным образом, матери детей чуть младше трех лет «больше говорили со своими дочерями, чем с сыновьями, о грусти и ее причинах» и, напротив, «с сыновьями дольше говорили о гневе и более терпимо относились к проявлениям этой эмоции мальчиками».
Женщина проживает материнство, которое сформировано ее опытом как дочери и как женщины, и ее чувства, как положительные, так и отрицательные, могут развиваться, если ее первым ребенком будет дочь. С конца 1970-х годов феминистские исследования были сосредоточены на том, как материнство формируется под влиянием личного опыта. Например, было высказано предположение, что для некоторых женщин рождение дочери будет сопряжено с проекцией, которая, с точки зрения ребенка, может быть навязчивой и заставлять ее чувствовать себя так, как будто ее мать не знает и не замечает ее. Рождение сына не вызывает эту проблему, потому что, как отметили Луиза Эйхенбаум и Сьюзи Орбах, «мать может воспринимать своего сына как кого-то другого, непохожего, гендерные различия обеспечивают четкую границу между ними». А с дочерью, у которой та же физиология, что и у матери, этой границы нет. Эйхенбаум и Орбах предполагают, что на протяжении «большинства этапов жизни своей дочери мать наблюдает за ней и постоянно получает напоминания о ее собственном девичестве, собственных детских желаниях, а также об ограничениях, с которыми она сама сталкивалась. Образы ее детства проникают во взаимодействие между ней и дочерью». В аналогичном ключе Джейн Флакс, феминистка и психотерапевт, предположила, что, поскольку матери «больше отождествляют себя со своими детьми-девочками», то «роль матери, вероятно, будет стимулировать больше внутренних конфликтов». Флакс также пишет, что некоторые женщины решили стать матерями, чтобы «вновь ощутить детство», когда их дочери подрастут, и говорит, что иногда отношения между матерью и дочерью будут включать в себя путаницу, кто сейчас занимает роль матери, а кто – роль дочки. Конфликты, которые ощущает мать, могут быть из-за того, что она сама женщина, что, в свою очередь, создает еще больший внутренний конфликт. Она одновременно хочет и не хочет, чтобы дочь была похожей на нее. Флакс утверждает, что из-за этих внутренних несостыковок матери трудно быть настолько эмоционально доступной для своей маленькой дочери, насколько последней это необходимо.
Тридцатичетырехлетняя Лилиан была старшей из троих детей, на два с половиной года старше своего брата и на три с половиной года старше сестры. Вот как она вспоминает свое раннее детство в аграрной части Юга: «Первые пять или шесть лет моей жизни мы были очень бедны. Моя мать была домохозяйкой, а отец часто сидел без работы. Мама, будучи, по сути, любящей, казалась несчастной и нуждающейся в поддержке, когда я была маленькой, и я стала скорее помощницей матери, чем ребенком, за которым она ухаживала. К тому времени, когда мне исполнилось пять, я научилась готовить, стирать и убирать. Мне понравилось одобрение, которое я получала от обоих своих родителей за то, что так хорошо работала. Они уделяли больше внимания моему брату и сестре. Позже, когда папа стал зарабатывать и мы переехали, жизнь стала проще и мама смогла давать им больше, потому что ее жизнь была более стабильной. Но когда я был подростком, она казалась занятой и подавленной».
Несмотря на то что дети в семье были с небольшой разницей в возрасте, Лилиан, как старшая, воспринимала семью иначе, чем ее братья и сестры. Сегодня, несмотря на то что мать старается относиться к ней с любовью, она, кажется, никогда не чувствовала ее – так же как и когда Лилиан была ребенком: «Когда я была маленькой, моя мать казалась обеспокоенной, иногда чрезмерно обеспокоенной мной. Она не хотела, чтобы я совершала ее ошибки. В результате я не в состоянии по-настоящему поговорить с ней о жизни. Сейчас могу сказать, что наши отношения изменились, и они лучше, чем когда-либо. Но, похоже, я никогда не сближусь с ней полностью. Теперь акцент сместился с ее неодобрения моего сожительства с мужчинами на ее недовольство тем, что у меня вообще нет мужчин. Мой “долг” – выйти замуж и завести семью в ближайшем будущем, это имеет первостепенное значение, а других целей будто бы и нет. Похоже, она не понимает моего желания пожить для себя, прежде чем вступать в брак или рожать детей».
Конфликт между жизнью, которую прожила мать, и той, которую ее дочь представляет для себя, все еще существует. Ведь сейчас Лилиан тридцать четыре, и в этом возрасте у ее матери было трое детей, старшему было семь, и она была замужем уже как десять лет.
Для некоторых женщин рождение дочери запустит те механизмы, которые бы не запустились при рождении сына. Гвен – чья мать всегда называла ее более официально Гвендолин – ландшафтный дизайнер шестидесяти трех лет из Калифорнии, мать дочери, с которой у них очень близкие отношения. Она рисует картину пустого брака и матери, у которой «вероятно, вообще не должно было быть дочери». Ее мать вышла замуж поздно, после невероятно долгих одиннадцатилетних отношений. Ее целью было выйти замуж за самого красивого в городе мужчину, завести мальчика, девочку, чтобы был дом – полная чаша. И так и вышло. Но их отношениям недоставало привязанности и баланса. Она – общительная женщина с сильным характером, которая любила внимание, посвящала себя волонтерской работе, бриджу и садоводству, а он – тихий и замкнутый мужчина, работающий и довольный лишь тем, что мог спокойно дремать и читать по четыре газеты в выходные. Гвен росла, понимая, что ее родители не были счастливы. «В нашем доме не было ни любви, ни тактильного контакта, только напряжение», – вспоминает она.
Брат старше Гвен всего на два года. И уже в раннем возрасте Гвен начала понимать, что отношение ее матери к брату было другим. «Я была хорошенькой маленькой девочкой, и, хотя я не помню, чтобы меня когда-нибудь обнимали, но помню, как мама возилась с моими длинными вьющимися волосами, следила за тем, чтобы мои белые туфли всегда были до блеска начищены. Мое самое раннее воспоминание о маме, это когда мне было около трех лет, она нанесла лак на мои ботинки, используя аппликатор и флакончик, который всегда доставался из коробки с рисунком медсестры. Мама в тот момент гордилась мной, как чем-то, что она создала, отражением самой себя. Потом, когда мои волосы потемнели, а зубы стали шаткими, она забеспокоилась, стала склонна к манипуляциям и контролю. Со временем я опять похорошела, и моя мать, которая никогда не была красавицей, стала завидовать тому вниманию, которое я получала. Она подробно обкатывала то, что у меня не получалось – у меня была дислексия, хотя тогда это еще не было диагностировано, – у меня были проблемы с чтением и математикой, до того момента, пока я не поступила в колледж. Когда я выросла в человека, способного за себя перед ней постоять, она не могла сделать ничего, кроме как сказать мне, что я ни на что не годная. Она никогда по-настоящему не разговаривала со мной, не интересовалась моей работой».
А вот старший брат Гвен не мог пойти наперекор матери. Он делал все, о чем она просила, и всегда обращался к ней за советом. Гвен говорит с насмешкой, когда рассказывает, что ее брат на самом деле стал бухгалтером, потому что их мать думала, что это стабильная профессия и он будет зарабатывать много денег. Пока ее мать не проявляла никакого интереса ни к ее работе, ни к ее жизни, и только критиковала ее, она наслаждалась каждой деталью успеха своего сына.
Гвен на мгновение замолкает, а затем продолжает: «Когда матери было девяносто девять и она жила в доме престарелых, я пришла навестить ее, и она познакомила меня с другой старушкой, маленькой и сухонькой, она была очень милой, и моя мама сказала: “Это моя дочь Гвендолин, и ее волосы всегда выглядят ужасно”. Бедная женщина просто не знала что сказать. Маме всегда нравилось быть на троне. Только вот она могла быть такой с моим братом, но не со мной. В целом она не была ужасным человеком, у нее определенно был дар смешить людей. Она обожала свою собственную мать и была близка со всеми своими сестрами. Но она никогда не могла спросить меня о том, чего я достигла в своей жизни; она просто никогда не задумывалась об этом, хотя и спрашивала о моей дочери, потому что любила».
Я поражена тем, насколько тонко Гвен понимает свою мать, несмотря на то что боль от пережитого все еще звучит в ее голосе дрожью. Затем она рассказала мне еще кое-что: «Ближе к концу своей жизни мать однажды повернулась ко мне и сказала, что любит меня, как раз когда я выходила из ее комнаты. Я была ошеломлена – моя мама никогда не обнимала меня и никогда по-настоящему не говорила мне таких вещей. Я повернулась и, не задумываясь и не сдерживая себя, спросила: “Прости, что?” Она посмотрела на меня и ответила: “Твой брат считает, что я должна это сказать”».