Наши социальные мифы о семье, как правило, подчеркивают связь и сходство, а не различия, что может подтвердить любой, когда-либо навещавший новоиспеченную мать в больнице или дома. Мы наклоняемся над кроваткой, чтобы определить не то, чем новорожденный уникален или непохож на других, а то, что в нем знакомо: «У нее твои глаза, – говорит один посетитель, улыбаясь матери, – и твой нос», – обращаясь к отцу. Подобно мифу о безусловной любви, наши мифы о семье говорят о нашей человеческой потребности в связи и чувстве принадлежности. Мы обращаемся к наследственности, чтобы объяснить сходство между нами и нашими детьми, а позже – и между братьями и сестрами. Но на самом деле наследственность также ответственна за то, как наши дети отличаются друг от друга. И действительно, большинство братьев и сестер имеют больше отличий друг от друга с генетической точки зрения, чем сходства. Все дети наследуют половину своего генетического состава от матери и половину от отца, и получается, что в среднем у братьев и сестер есть только половина чего-то от каждого из своих родителей.

Рассматриваемые через призму семейных отношений различия между братьями и сестрами могут стать настолько явными, что растущие в одной семье могут даже не иметь одинакового опыта жизни в ней. Это звучит нелогично – ну как это? У них одни и те же родители, они живут в одном доме, едят одну и ту же еду, у них общие семейные дела, возможно, они даже школы посещают одни и те же. Но тем не менее их опыт отличается. Почему? Первая причина – разное отношение родителей к своим детям. Даже если оно кажется похожим, воспринимается оно по-разному, проходя через индивидуальности и темперамент отдельного ребенка.

Самое главное, несмотря на строгие социальные табу на родительский фаворитизм и дифференцированное обращение, а также социальное правило, говорящее о том, что родители любят своих детей одинаково, это все равно не так. В своей книге «Разные жизни: почему братья и сестры так отличаются»[20] Джуди Данн и Роберт Пломин приводят два отдельных исследования, одно из которых было проведено в Колорадо, а другое в Кембридже, в Англии, показавшие поразительно похожие результаты. Только треть американских матерей сообщили об «одинаковой силе и степени привязанности» к обоим своим детям, и только одна треть английских матерей сказали, что они уделяли одинаковое внимание обоим. Это, конечно, оставляет две трети матерей, любящих своих детей в разной степени (около 52 % матерей сообщили, что были более привязаны к своим младшим детям, а 13 % ответили, что к старшим).

Еще одно открытие Данн и Пломин одновременно удивило и озарило их. Учитывая, что матери сообщали о различиях между своими детьми, авторы ожидали, что матери будут относиться к одному и тому же ребенку по-разному на каждом этапе его взросления. Но вместо этого они обнаружили, что мать, которая была особенно нежна и внимательна к своему двенадцатимесячному ребенку, не была особенно такой же к этому ребенку год или два спустя, но она будет ласкова к следующему ребенку, когда тому будет двенадцать месяцев. Признавая, что стадия взросления оказывает сильное влияние на поведение матери, Данн и Пломин затем смогли посмотреть на то, что происходило со старшими детьми, когда они наблюдали за реакцией своей матери на младшего, и это привело их к новому видению семейных отношений и к другому ответу на вопрос о том, почему братья и сестры такие разные. Подметив, что все дети внимательно следят за реакцией своей матери на других детей в семье, Данн и Пломин утверждали, что «наблюдение за отличающимся отношением может быть более важным, чем такой же опыт прямого взаимодействия с родителями». Другими словами: «Очевидная привязанность вашей матери к вашему брату или сестре может перевесить любое количество привязанности, которое вы получаете на самом деле». Те дети, которые видели дифференцированное обращение, были менее уверены в себе и имели более низкую самооценку. Что это значит для историй, которые рассказывают дочери? А вот что: речь может идти не просто о том, как именно их матери относились к ним, а о том, что относились к ним именно иначе, чем к их братьям и сестрам. Кроме того, хотя нам нравится думать о семьях – особенно о сплоченных семьях – как о стабильных и неизменных, на самом деле каждая семья со временем меняется. Если бы мы рассматривали семью, словно исследуя руины древнего полуразрушенного города, то копая глубже и глубже, погружаясь год за годом в историю, мы бы увидели, что первенец, возможно, вырос в более сложной финансовой обстановке, с еще неопытной молодой матерью, но у первенца было преимущество в еще теплых отношениях между самими родителями. Копаем еще глубже, примерно пять лет спустя. Родилась младшая сестра, которая выросла в теперь уже более экономически благополучной семье с матерью, более уверенной в своих родительских способностях, но в семье, в которой уже возникли шероховатости в браке ее родителей. Копаем еще глубже, последний раз. Рождение сына примерно через семь лет после первенца. Теперь семья живет в большом пригородном доме, но через год или два после рождения сына мать вернулась на работу после десятилетнего сидения дома, стала охладевать к мужу. Излишне говорить, что способы, которыми эти братья и сестры переживают то, что, по крайней мере внешне, является «все той же стабильной семьей», будут сильно отличаться друг от друга. Кроме того, на жизненный опыт любого человека также будут влиять большие различия в возрасте с братьями и сестрами и сопутствующие события, такие как болезнь, смерть или развод.

Лизе сейчас шестьдесят, она младшая из трех дочерей, ее сестры были на девять и одиннадцать лет старше ее. Ее матери было тридцать шесть, когда Лиза родилась, и она рассказывает: «К тому времени, когда я появилась на свет, моя мать перестала заниматься воспитанием детей. Она гораздо больше общалась с двумя моими старшими сестрами – руководила отрядом скаутов и тому подобное, – и хотя она, по сути, не проявляла любви ни к кому из нас, я не помню, чтобы она когда-нибудь по-настоящему заботилась обо мне. К тому времени, когда мне исполнилось четыре, я уже понимала, что моя мать была отстраненной. Я ходила в детский сад, где учительницей была моя тетя, которую я обожала. Она была на восемнадцать лет моложе моей матери, очаровательная и невероятно любящая. После дневного сна я притворялась спящей, чтобы пойти к ней, а не к себе домой».

«Даже в очень юном возрасте, – говорит Лиза, – я знала, что моя мать не хотела иметь со мной ничего общего. Она отправила меня в детский сад совсем маленькой, хотя в то время большинство детей оставались дома, – а в шесть или семь лет отправила в лагерь, где вместо обычных двух недель я провела все лето. Она хотела, чтобы я была подальше от нее, и я тоже пыталась быть настолько далеко, насколько могла». Старшая сестра Лизы стала своего рода матерью для нее, еще когда Лиза была совсем крохой. «Я знаю, что она чувствовала ответственность за то, чтобы оградить меня от нашей матери», – говорит она. Личные ссоры ее сестры с матерью сделали ее союзницей и защитницей младшей сестры, но ее присутствие не могло до конца заполнить пустоту, образовавшуюся из-за отсутствия чувств и внимания со стороны матери. Гнев и отчаяние Лизы только росли по мере приближения к подростковому возрасту: «Я действительно чувствовала себя одиноко в этом мире. Поскольку у матери был мой отец, а у сестер были их мужья, я чувствовала, что единственное, чего мне действительно хотелось, так это быть для кого-то важным человеком, самым важным в мире. Часть меня все еще хочет этого. Я была очень подавлена, но не хотела, да и не могла поговорить об этом со своей матерью. Она отрицала эмоции и темы чувств; ей самой никогда ничего не объясняли, и отмахивались от нее. Моя семья никогда не разговаривала, никогда не обсуждала это. Я жутко злилась на свою мать. И не скрывала этого».

В конце концов в десятом классе этот кризис завершился для Лизы нервным срывом. Это было событие, изменившее ее жизнь: «Тогда я покинула детство и, в буквальном смысле, семью. Реакция моей матери на то, что произошло, была абсолютно ожидаема: она продолжала трепетать: “Что я сделала не так? Чем я это заслужила?” Пока меня отправляли к психотерапевту, а мои родители посещали консультанта, на самом деле ничего не менялось, за исключением того, что, возможно, они стали переживать насчет того, как теперь со мной общаться. Моя мать никогда ни при каких обстоятельствах не говорила об этом с моей старшей сестрой, хотя она была глубоко потрясена. После того как я поступила в колледж, я была довольно далека эмоционально от своих родителей. Когда я приехала домой из колледжа на каникулы, то осталась у своей сестры, а не в доме родителей, и они даже никогда не спрашивали о моем выборе и не говорили об этом».

Окончив медицинскую школу, Лиза уехала из Калифорнии в Вермонт, где вышла замуж и родила двух дочерей. Она рассказала еще одну историю, которая вызвала у меня бурную реакцию: «Поскольку мои сестры были намного старше, то я предпочитаю говорить, что у них были другие родители, хотя, казалось бы, мы из одной семьи. На самом деле, это правда. Кто я в этой семье, раскрывает следующая история. После смерти моего отца я говорила по телефону со своей матерью, которая сказала мне, что, поскольку “девочки” – две мои сестры – вернулись в наш родной город, она организовала установку надгробия. Она, казалось, не замечала и не признавала, что во мне тоже течет кровь этой семьи, что и я была такой же, как они, ее дочерью».

Каждая история, которую рассказывает женщина, является личной в глубочайшем смысле, возможно, потому, что, как пишут Джуди Данн и Роберт Пломин, «восприятие событий через призму детства… наверное, лучше для их развития, чем то, как события развивались на самом деле». Эти разнящиеся представления об обстановке как внутри семьи, так и за ее пределами, важным образом формируют личность, поведение и взаимоотношения, а также являются еще одной причиной кардинальных различий между братьями и сестрами, выросшими в одних и тех же семьях. Это может объяснить, почему мемуары, написанные одним членом семьи, могут рьяно оспариваться другим. Этот момент подчеркивается жгучими мемуарами Сюзанны Зонненберг о своей матери «Ее последняя смерть»[21], в которых она дает псевдонимы всем членам семьи, кроме отца и самой себя, чтобы подчеркнуть, что ее мемуары – это только ее мемуары.

По словам Зонненберг, «Дафну» можно считать лауреатом премии «Самая непригодная и ужасная мать». Она патологическая лгунья, манипулятор, воровка, выскочка и, возможно, сексуальная хищница, что уж говорить о беспорядочных половых связях, пристрастии к наркотикам и полной аморальности ее поведения. Книга начинается в тот момент, когда Зонненберг должна выбрать, подойти ли к постели своей матери, которая, очевидно, при смерти. Этот момент угрожает тому, что Зонненберг называет и так «сложно дающимся» перемирием между ней и ее младшей сестрой «Пенелопой» по поводу их матери: «Мы не хотим ссориться, поэтому мы не говорим про нее». Однако, как признается в начале книги автор, фундаментом этого перемирия залито нечто гораздо большее: «Она не видит того, что вижу я. Я не могу вложить ей в голову свою историю. Потому что моя сестра, проведя те же годы в тех же стенах, прожила их по-другому». И, как ни странно, это совершенно не ново.