Важность отношений девочки с матерью прослеживается как в ситуациях отсутствия, так и наличия эмоциональной связи. Когда мама и дочь наконец находят общий язык, их связь может принести много положительных эмоций и глубокое ощущение удовлетворения, что обогатит жизнь обеих. Но когда связь нестабильна или отсутствует вовсе, отношения продолжают влиять на дочку разным образом: как подсознательно, так и осознанно; дочка может понимать это или нет. Нить, связывающая два поколения женщин, постоянна, будь это забытая связь, усиленная совместным пережитым опытом, или же едва ощутимый исключительно биологический синапс, при котором любовь сдерживается, а злость и зависть проявляются.

Отношения между матерями и дочерями имеют такую психологическую глубину и такую важность, какие отличают их от отношений мамы и сына или от любых других отношений в жизни женщины. Как подмечают Барбара Закс и Стефан Потлер: «Для каждой женщины ранние взаимоотношения с матерью становятся фундаментом для построения всех последующих отношений в ее жизни». Каждая мама также является и дочерью – этот факт кажется простым и понятным только при поверхностном рассмотрении.

Вне зависимости от того, что нам твердят мифы о материнстве и безусловной любви, способность женщины любить не врожденная, а приобретенная, скорее даже выученная. Прямо как по саду можно увидеть, насколько хорошо за ним ухаживает садовник, внутренний мир женщины и ее способность любить отражает то, сколько внимания она получила от родителей. То, чему она научилась от любви матери (и отца), влияет не только на то, любит ли она сама себя, своих братьев и сестер и партнера или мужа, но и на то, какая она мать и как воспитывает дочку. Ли – ей пятьдесят шесть, она мама двух девочек-подростков – рассказывает о том, что было обычным делом последние два поколения ее семьи: «Моя бабушка была очень критичной и своенравной. Она была высокой, красивой и талантливой женщиной. Она рисовала по ткани задолго до того, как это вошло в моду, она была переводчицей и продавала косметику. Но эмоционально она была очень недоступной. Они не находили общий язык с моей мамой, которая переехала от нее сразу же, как поступила в колледж. Поэтому неудивительно, что она тоже выросла эмоционально отдаленной. Ее не учили объятиям, даже сейчас внукам нужно обнимать ее первыми. Как и ее мать, моя гиперкритична; все должно быть либо как она скажет, либо никак. С бабушкой всегда была ясно: что принадлежит ей, будет принадлежать ей до конца. Подростком я отучалась принимать от нее подарки. Воспоминание, которое первым приходит на ум, это то, как я открывала рождественский подарок и услышала: “Ух ты! Всегда хотела себе такую штуку”. Я тогда не поняла, что должна сделать, отдать ей свой подарок?..» Ли выдерживает небольшую паузу и продолжает: «Так что неудивительно, что моя мама очень критична, учитывая характер моей бабушки, и мне иногда интересно, было ли иметь детей выбором моей мамы или она просто не знала, что их можно не заводить».

Элеонор – пятидесятипятилетняя терапевт, которая выросла на Западном побережье. Оба ее родителя работали на фабрике, подбирая смены таким образом, чтобы, пока один работает, другой сидел с ней. Ее родители были очень разными. Элеонор рассказывает: «Мой папа считал меня лучшим, что когда-либо с ним приключалось. Он был счастливым и добрым человеком, даже если проявлял строгость и требовательность к моим достижениям, я всегда знала, что он любит меня и заботится обо мне». А вот мама – совсем другое дело: «Когда я росла, моей маме было все равно на мои эмоциональные потребности, иногда даже – на физические. Она меня никогда не слушала и не слышала. Я говорила, что голодна, а она все равно убирала еду, как будто я ничего не говорила. Я помню чувство, которое я испытывала, даже будучи совсем маленькой, что меня как будто не существует. Когда мы были дома одни, мы никогда не разговаривали, если только не по делу, например, готова ли я идти на танцы. Единственный вопрос, который она мне задавала, когда я приходила домой со школы, это что я ела на обед – ничего более личного. Основное чувство, которое ощущалось между нами – это пустота, которая заставляла меня думать, что я не имею значения или, того хуже, что меня вообще не существует». Элеонор на минуту замолкает и добавляет: «Когда я была ребенком, ее безразличие заставляло меня чувствовать себя нелюбимой. В то же время я пыталась заслужить ее одобрение разными достижениями. Я чувствовала ответственность за то, как она ко мне относится».

На поверхности и для внешнего мира мама Элеонор казалась именно такой, какой должна быть мать: глубоко верующая трудолюбивая женщина с умницей-дочкой и красивым ухоженным домом, с хорошими и заботливыми соседями. Это изолировало Элеонор еще больше: «Я была совсем одна в попытках понять свое детское несчастье. Никто об этом не знал – даже мой папа. Когда я подросла, мама оставалась отстраненной от моей жизни, но при этом умудрялась в нее лезть. Когда ей было нужно, она пользовалась мной, чтобы почувствовать себя любимой. Она хотела меня обнять, а я злилась, потому что знала, что мотивацией была не любовь ко мне, а потребность почувствовать себя любимой». Неспособность ее матери быть эмоционально привязанной к ребенку повлияла на Элеонор во многом: «Меня легко было контролировать через мнение других людей. Я вступила во взрослую жизнь без понимания личных границ. Я либо была очень отдалена от людей, либо, наоборот, слишком сильно привязывалась – золотой середины не было. Мне потребовалось много времени, чтобы отделить себя от других». Терапия и долгий крепкий брак с мужчиной, который, по словам Элеонор, «с ума по ней сходил» и который вырос в большой любящей семье, помогли ей прожить свой опыт и стать любящей мамой сыну и дочке, с которыми они очень близки сейчас. «Я не знала, как быть мамой, – признается Элеонор. – Я знала только, как не быть ею».

Иногда межпоколенческие паттерны могут складываться за счет боли потери, которую мать пережила в детстве. Джорджия, пятидесятидвухлетняя мама двадцатилетней дочери и пятнадцатилетнего сына, рассказывает о своей маме так: «Моя мама не была прямо злой, скорее просто очень травмированной. Она никогда не видела свою мать, потому что та умерла сразу после ее рождения; у нее была мачеха, прямо как в “Золушке”. Ей было страшно, одиноко, она боялась окружающего мира и чувствовала себя потерянной. Когда она сама стала матерью, ее спасли невероятные инстинкты и сильная творческая натура, и она вырастила трех дочерей. Я – самая младшая из них. Очевидно, что она черпала большое чувство силы и уверенности в себе в заботе о нас, в том, чтобы поступать по отношению к нам правильно, быть милой и веселой. Но она черпала все эти чувства из наших отношений, и поэтому, вместо того чтобы отдавать нам, она забирала. Не злобными и жестокими способами, а просто тем, что она всегда была центром внимания, забирая лавры за все наши успехи. Она хотела, чтобы ее знали и любили, чтобы говорили, какая она невероятная, важная, талантливая, красивая, умная, способная. Поэтому нас она такими качествами не наделяла. Это оставило меня, младшую – последнюю, кто мог потешить ее чувство собственной важности, – недолюбленной, без здоровой материнской поддержки и похвалы. Я была рядом с ней, но в более глубоком смысле ее не было рядом со мной».

Она рассказывает мне случай, который отображает модель психологического обмена между матерью и ребенком в ее семье: «Мне было около десяти лет, мы были на кухне. Я обижалась на нее, потому что она постоянно велела мне учить уроки. Она мыла посуду и, в ответ на мое негодование, начала плакать, и сказала: “Я хочу уйти, я хочу умереть”, это было страшно. Вот так она реагировала на любые мои возражения. Я не могла ей слово поперек сказать не чувствуя ответственности за ее эмоциональное состояние и за ее жизнь».

Джорджия продолжает объяснять: «Темная бездна в моей матери стала брешью во мне, и я хожу ожидая, когда кто-то скажет мне, что я великая, талантливая, красивая, умная, сексуальная. Моя потребность в этой проверке часто затуманивает мой разум». Сейчас, будучи взрослой и после многих лет терапии, она наладила эти отношения, ее связь с матерью сильна, но последствия детства остаются. Она говорит, что у нее есть шрам, который временами все еще держит боль, а в другие моменты кажется полностью залеченным.

В другой семье модели двух и более поколений продолжаются до тех пор, пока они не будут наконец переписаны нелюбимой дочерью, которая найдет способ все простить и реанимировать. Элизе тридцать восемь, она мать девятилетней девочки. Выросла в Орегоне, единственный ребенок подрядчика и секретарши, которые развелись, когда ей было четыре. Она прожила с матерью два года после развода родителей, но переехала к отцу, когда ей было шесть лет, потому что «в то время он был в лучшем положении, чтобы воспитывать меня». Она не помнит, чтобы мать была рядом, когда она росла: «Я никогда не могла понять, почему мама не хотела быть рядом. Я чувствовала, что в моей жизни не хватает той части, которую могла бы заполнить только она». У самой матери Элизы была мама, которая была жестока к ней в детстве, и, хоть они и поддерживали контакт, и это были теплые взаимоотношения, мать Элизы все еще чувствовала большую нестихаемую боль по этому поводу. В подростковом возрасте Элизе стало еще труднее, когда ее мать снова вышла замуж и родила двоих других детей, а отец стал алкоголиком: «Моя мать больше старалась быть в моей жизни, но я часто закрывалась от нее. Я не была рада ее новой жизни, и у меня было много обид. Она близка с двумя другими детьми – могу сказать, что у нее хорошие отношения с ними – и они ближе к ней, чем я когда-либо была. Повзрослев, я почувствовала себя в стороне, потому что они были семьей, которой у меня никогда не было».

Элиза вышла замуж, родила дочь и, по иронии судьбы, развелась с мужем, когда дочери было четыре – столько же, сколько и ей, когда развелись ее родители: «Но все было совсем иначе. Я решила, что буду той мамой для своей дочери, которой у меня не было в детстве. Я быстро поняла, что буду нежной, эмоционально открытой, и мы будем в близких отношениях. Когда мы расстались с бывшим мужем, то поклялись быть рядом и поддерживать хорошие отношения, чтобы вместе воспитывать нашего ребенка». Что очень важно, Элиза и ее мать восстановили свои отношения после терапии, которую она начала, будучи еще молодой: «На терапии у нас было множество долгих царапающих разговоров о наших отношениях. О том, как она относилась ко мне, как я относилась к ней, что чувствовала я и что чувствовала она. Я узнала много того, чего до этого не знала. Например, я никогда не осознавала, что отец во многом саботировал наши с матерью отношения, рассказывая то, что он сам ненавидел в ней. Мама рада, что сейчас проводит время со мной, и именно теперь я ощущаю, что она безусловно рядышком, что она счастлива быть здесь. И что она действительно хочет поддерживать отношения со мной и моей семьей».

Как модели взаимоотношений, так и способы совладания с ними могут передаваться из поколения в поколение женщинам, как это было показано в случае, рассмотренном семейным терапевтом Бетти Картер. В семье, которую она описывает, по меньшей мере три поколения женщин (но, возможно, и больше) конфликтовали с матерями в течение всей своей жизни. В каждом из поколений отец воспринимался как идеальный и открытый человек, к которому дочь испытывала большую симпатию (ведь он был обременен браком с такой ужасной женщиной), и как союзник против матери. На протяжении трех поколений «решением» проблемы кризиса в отношениях матери и дочери было прекращение этих отношений. Картер отмечает, что в каждом последующем поколении отрешение использовалось как способ справиться с тревогой от этих отношений. Пациентка Картер, на то время тридцатилетняя доктор, так же как и ее мать, и бабушка, прекратила общение со своей матерью и другими родственниками.

Как нейропсихология, так и теория привязанности раскрывают, почему во многих случаях (но не во всех) злые, эмоционально закрытые или нелюбящие матери сами являются дочерями женщин, которые не смогли совладать со своим потребностями. Мы учимся тому, как любить и кого любить, у наших первых учителей – наших родителей, причем скорее специфичными способами, чем неспецифичными.

Несмотря на то что каждый ребенок рождается со всеми необходимыми «заводскими настройками» на понимание любви и взаимосвязей, он не может самостоятельно их наладить, чтобы ощущать эмоции. И с этой точки зрения, казалось бы, незначительные жесты мамы имеют неожиданно большое значение, а отсутствие последовательного, налаженного материнства влияет еще больше. Смотреть глаза в глаза ребенку, прикасаться к нему и поглаживать его, ворковать и мурлыкать с ним – не просто демонстрация материнской привязанности, это важнейшая часть того, что является «процессом формирования жизни», толчком, который необходим лимбической системе мозга, чтобы понимать любовь. Как пишут Томас Льюис и его коллеги: «Если мать может хорошо понимать чувства своего ребенка, если она может уловить его внутренние состояния и понимать, что он чувствует, – то он тоже станет искусным в чтении эмоционального мира». И наоборот, если родитель не способен уловить состояние своего ребенка или взаимодействовать с ним, то и результат будет совсем другим.

Многое из того, что ребенок узнаёт о своих чувствах, он узнаёт от чувств других людей, например наблюдая за выражениями лица своей матери и ее эмоциональными реакциями, как объясняют Томас Льюис и его соавторы. Его пример, приведенный здесь, знаком каждому, кто когда-либо близко общался с малышом или был свидетелем подобного на детской площадке. Малыш падает, а затем, за долю секунды до того, как отреагировать на свое падение, конечно, при условии, что он не поранился на самом деле, он посмотрит на маму. Если на лице матери беспокойство, ребенок заплачет, если она улыбнется ребенку, то и он улыбнется. Резонанс необходим для того, чтобы малыш впервые осознал свои собственные чувства. Парадоксально, но первое представление человека об эмоциональном опыте является копированием.

То, насколько необходим этот резонанс для физиологического и эмоционального развития ребенка, показывает то, что происходит, когда этого резонанса нет или же он неустойчив. Лимбическая связь фактически стабилизирует нервные ритмы ребенка; в результате сердечные ритмы детей с налаженным резонансом более стабильны, чем у детей с неналаженным. Также у младенцев матерей, находящихся в депрессии, в четыре раза больше шансов умереть от СВДС[17], чем у младенцев со здоровыми матерями. Когда очень маленькие дети лишены родительской эмоциональной стимуляции в течение долгого времени, результат на самом деле может быть необратимым, поскольку еще не совсем развитая нервная система «впадает в хаос».

В первые годы жизни младенец накапливает эмоциональные знания – «впечатления о том, на что похожа любовь», прежде чем сформировать воспоминания о событиях. Эти впечатления одно за другим возникают в процессе испытания ощущений; с накоплением опыта нейронная память сжимает эти впечатления, каждое из которых «легковесно», и потом превращает в то, что Льюис и его соавторы называют «плотным отпечатком». Как они объясняют: «Именно концентрированное знание шепчет ребенку под завесой сознания, рассказывая ему, что такое отношения, как они функционируют, чего от них ожидать, как их вести». Когда родитель относится к своему ребенку с «любовью в самом здоровом ее проявлении», как это описывает Льюис, то есть когда родители ставят потребности ребенка превыше всего, ошибки прощают, проявляют достаточно терпения, не обижают и успокаивают, насколько это возможно, – тогда именно так ребенок будет относиться к себе и к другим. Это безопасная привязанность. И наоборот, если эти нейронные впечатления показывают совершенно иную картину, где «потребности ребенка не имеют значения, или там, где чрезмерная любовь удушает, а автономия недопустима», именно так ребенок будет относиться к себе и к другим. Это привязанности, которые могут быть избегающими, амбивалентными или неорганизованными по своей природе.

Исследования показывают, что взаимность и со-настрой являются ключевыми факторами и дают ответ на вопрос, поставленный Эдвардом Троником в одной статье: «Почему некоторые дети становятся грустными, замкнутыми и с низкой самооценкой, другие становятся злыми, рассеянными и чересчур самоуверенными, а третьи становятся радостными, любопытными, любвеобильными и уверенными в себе?» Что подразумевается под со-настроем и соответствующим уровнем безопасной привязанности младенца к матери и под их противоположностью – отсутствием со-настроя и небезопасной привязанностью – демонстрируется на простом, но показательном примере из исследования Троника.

Представьте себе, как младенец и мать играют в прятки. Предположим также, что взаимодействие матери и младенца во время этой игры вписывается в рамки того, как они обычно взаимодействуют. В этом примере диады «мать – младенец» игра продолжается до тех пор, пока не наступит момент «подглядывания», когда ребенок отворачивается, сосет большой палец и смотрит в пространство. Правильно настроенная мать понимает, что ребенок чрезмерно взволнован, и пытается успокоить себя. Мать перестает играть, откидывается на спинку стула и спокойно наблюдает. Через секунду ребенок поворачивается к ней и смотрит снизу вверх с заинтересованным выражением лица, провоцируя мать подойти ближе, улыбнуться и сказать что-то вроде: «Привет, милая, ты вернулась». Малыш улыбается и воркует в ответ. Ребенок снова засовывает большой палец в рот, отводит взгляд, а мать ждет. Через несколько секунд младенец снова поворачивается к матери и они оба улыбаются.

Троник описывает этот сценарий как настроенное поведение, при котором мать правильно читает сообщение, которое посылает ей ребенок, а именно что ей нужно успокоиться и регулировать свое эмоциональное состояние. Эмоциональная коммуникация между ребенком и матерью – когда один сигнализирует другому о необходимости перерыва, а другой понимает этот сигнал – это согласованное поведение. Но в другой диаде «младенец – мать», играющей в ту же игру, реакции матери заметно отличаются даже несмотря на то, что ребенок посылает те же сигналы. И снова предполагается, что поведение матери типично для ее взаимодействия со своим ребенком. На этот раз, когда ребенок отворачивается от своей матери, она не оборачивается. Мать наклоняется над ребенком, приближает свое лицо к его лицу и цокает языком, чтобы привлечь внимание ребенка. Младенец продолжает игнорировать свою мать, и в ответ мать придвигает свое лицо еще ближе к ребенку. Малышка гримасничает, начинает суетиться и тычется в лицо матери. Затем она отворачивается от матери и начинает сосать свой большой палец. Как объясняет Троник, эта мать активно игнорирует послание своего ребенка – несмотря на четкий сигнал ребенка о том, что матери следует изменить то, что она делает, – и в результате младенец становится более эмоционально негативным, поскольку пытается справиться с назойливостью своей матери.

Экстраполируя эту и другие ситуации, Троник предполагает, что младенец в первом примере будет чаще смотреть на свою мать, проявлять больше положительных эмоций и испытывать меньше страданий, когда она испытывает стресс. Второй младенец, напротив, будет более замкнутым, чем первый, и проявит больше грусти.

Хорошо это или плохо, но человеческие младенцы созданы для того, чтобы быть чрезвычайно чувствительными к эмоциям своих матерей или лиц, осуществляющих за ними уход. В одном известном исследовании ученые попросили матерей, не страдающих депрессией, притвориться подавленными, когда они общались со своими трехмесячными младенцами. Матери говорили монотонным голосом, отодвигались от своих младенцев дальше, чем обычно, практически не выражали эмоций на лице и не прикасались к своим детям. Всего трех минут этой симуляции было достаточно для того, чтобы младенец встревожился, отвел взгляд от матери и проявил настороженность и отстраненность, периодически пытаясь снова привлечь внимание матери, чтобы заставить ее вернуться к своему обычному поведению. Даже после того как мать «пришла в норму» – улыбалась и прикасалась как обычно – ребенок продолжал страдать. Последствия для дочерей депрессивных или отстраненных матерей очевидны, как и для дочерей тревожных или паникующих матерей (как и для их сыновей).

Еще более удивительно то, что младенец не пассивен во время этих взаимодействий со своей матерью даже в первые месяцы жизни. Исследования показали, что, когда мать полностью настроена позитивно, связь между матерью и ребенком становится по-настоящему диадической уже в трехмесячном возрасте. Джеффри Ф. Кон и Эдвард Троник обнаружили, что в похожем на беседу паттерне взаимодействия матери и младенца, при котором каждый партнер, по-видимому, реагирует на другого, мать и младенец одинаково влияли на направление взаимодействия.

Выражение лица матери, ее голос, ее прикосновения – все сферы общения между матерью и младенцем – учат ребенка гораздо большему, чем просто фраза «я люблю тебя». Мать сообщает ребенку всевозможную информацию о мире и месте в нем ребенка, в том числе о том, хорош ли этот мир, безопасно в нем или опасно. В одном классическом исследовании ученые поместили годовалых младенцев на визуальный обрыв. Затем их матерей проинструктировали сделать так, чтобы выражение их лиц выражало либо счастье, либо страх. Поразительные 74 % младенцев, чьи матери сообщали о счастье (сигнал «все хорошо, милая»), «преодолели» визуальный барьер; ни один младенец, чье лицо матери выражало страх (сигнал «Не ходи туда» или «Стоп»), этого не сделал. Как отмечает Эдвард Троник, примечательно то, что младенцы «активно ищут эмоциональную информацию от другого человека не только для того, чтобы дополнить свою информацию о событии, но даже для того, чтобы переопределить свою собственную оценку события». Я сделала акцент на заявлении Троника, потому что оно действительно говорит нам о силе эмоционального воздействия.

Поскольку материнское и отцовское поведение, описываемое теорией привязанности, закодировано на нейронном уровне в мозге младенца и обеспечивает основу для того, как он воспринимает мир взаимоотношений и реагирует на него, дочери нелюбящих и непривязанных матерей, скорее всего, сами станут нелюбящими и непривязанными матерями. Почему? Потому что механизмы или стратегии совладания, которые они развивали с младенчества по детство в ответ на отношения – общение с навязчивой матерью, эмоционально отсутствующей матерью или даже недоброжелательной матерью, – будут перенесены на их взрослое поведение и отношения, включая материнские, если только они не смогут адаптироваться к новой модели взаимоотношений.

Интервью с определением типа привязанности взрослого дает возможности для анализа статуса привязанности взрослого, рассматривая не только историю о ребенке, но, что более важно, и то, как эта история рассказывается и понимается. Надежно привязанные взрослые рассказывают связные истории о детстве, они способны помещать события в значимый контекст и размышлять об этих переживаниях, даже если некоторые из них были негативными. Важна связность и плотность повествования, а также то, как конкретные события помещаются в значимый контекст и функционируют как история о самом себе. Отношения рассматриваются как нечто ценное.

Напротив, повествование взрослого, испытывающего избегающую привязанность, будет «диссонирующим» по своей природе. Многие из этих взрослых настаивают на том, что не помнят никаких конкретных детских переживаний, сообщают мало деталей и не имеют представления о том, как прошлое повлияло на настоящее. В этих повествованиях «я» часто рассматривается как находящееся вне отношений. Рассказы амбивалентно привязанных взрослых, как правило, «озадачивающие» или «запутанные».

Эти рассказы показывают, что проблемы детства остаются в значительной степени нерешенными и затрагивают эмоциональное настоящее. Наконец рассказы дезорганизованных привязанных взрослых – тех, у кого были пугающие или враждебные отношения с родителями, – показывают, что травма или ужас детства остаются неразрешенными и демонстрируют глубокое чувство разобщенности.

Что действительно удивительно в результатах этого исследования, так это то, что оно позволяет с высокой степенью предсказуемости (с точностью до 85 %) определить, каким родителем будет человек, независимо от возраста ребенка опрошенного родителя; фактически интервью остается прогностическим, даже если родитель был опрошен во время беременности, до рождения ребенка. Как отмечает доктор Сигел, это означает, что «рассказы родителей – это не просто какая-то реакция на темпераментные особенности младенца или функция отношений между родителями и детьми».

Психология отношений, которая утверждает, что девочки и женщины полагаются на отношения и взаимосвязь для определения себя, дает несколько иной взгляд на влияние матери на свою дочь. Рассматривая как развитие мозга, так и теорию взаимоотношений, мы понимаем яснее, почему отсутствие материнской настроенности может нанести дочери сокрушительный удар, который отразится не только на ее жизни в отношениях в целом, но и повлияет на ее способность быть матерью. Если мать – это первое зеркало, в котором девочка мельком видит себя, то рана, нанесенная матерью, которая не была правильно настроена в младенчестве и детстве, а позже в ее жизни стала эмоционально замкнутой или даже враждебной, будет глубокой.

Лидия, которой сейчас сорок шесть, вспоминает свое детство как «ошеломляющее». Ее мать – дочь женщины, которая поочередно могла быть и отстраненной, и непостоянной, – была, по ее словам, «очень авторитарной, очень взбалмошной и непредсказуемой. Это было похоже на “делай, как я говорю, а не так, как я делаю”. Так что иногда она была очень веселой, а иногда тираном. Это было похоже на жизнь в зоне боевых действий; я постоянно ходила по краю обрыва, ожидая, что скоро упадет ботинок».

Энн Рофи, пишущая о своей матери, передает как отчаянную необходимость, которую испытывает дочь, когда мать не любит или не может любить, так и суть того, что она извлекает из этого опыта: «Я писала это много раз. Кажется, я не могу остановиться. Снова и снова возвращаюсь к этому в романах, в рассказах, в статьях. Я начала писать свой первый роман с изображения ребенка, ожидающего за закрытой дверью. Этим ребенком была я – лежала на ковре перед ее комнатой, прижавшись лицом к щели под дверью, через которую я могла видеть, как поднимаются и опускаются одеяла на кровати. Я не играла. Я не шевелилась. Только ждала, прижавшись спиной к стене, чтобы ничто не могло меня схватить. Она была там, но я не могла дотянуться до нее в темном коридоре. Так ребенок узнавал, что не вся любовь вознаграждается, по крайней мере не в равных количествах». Вероятно, нет более болезненного урока.