Когда Голливуд берется за экранизацию отношений «мать – дочь», даже за самые сложные из них, счастливый конец в них неизбежен. Даже в историях о проблемных матерях и дочерях – вспомните фильмы «Язык нежности», «Открытки с края бездны», «Где угодно, только не здесь», «Перекати-поле» – они неизменно завершаются мажорным аккордом любви и примирения. В реальной жизни так происходит не всегда, но все равно чертовски трудно отказаться от идеи безусловной любви, от этого уголка оставшегося рая в непостоянном мире.

Однажды утром в феврале 2001 года у меня зазвонил телефон. Я подняла трубку, в которой услышала голос моего брата.

– Мама умирает, – сказал он. – Я подумал, может, ты захочешь навестить ее.

На тот момент я не видела свою мать и не разговаривала с ней более десяти лет; на самом деле я даже не знала, что она болела.

– Она просила об этом?

В трубке воцарилось молчание, затем он откашлялся:

– Нет, – сказал брат, – она не просила.

– Она хоть раз говорила обо мне за последние месяцы или годы? – спросила я.

Последовала еще одна пауза, а затем прозвучало слово «нет». Последовала еще одна пауза, а затем он сказал:

– Я подумал, что ты, возможно, все равно захочешь навестить ее. Она то приходит в сознание, то снова теряет его. Не думаю, что ей долго осталось.

Я поблагодарила его за звонок, пожелала удачи и сказала, что перезвоню.

Я позвонила друзьям, родственникам, своему психотерапевту, и вердикт был один: я должна идти. Разум подсказывал, что я в долгу перед ней, потому что она дала мне жизнь, и, кроме того, увидев ее и попрощавшись, я бы «успокоилась». Мой психотерапевт – женщина, которой я искренне восхищалась, – была категорична, сказав мне, что я никогда не прощу себе, если не пойду. Конец этой истории, по ее словам, был слишком важным. Возможная сцена, которую она описала, – сцена окончательного примирения и взаимных признаний в любви – довела меня до слез в ее кабинете.

Мои самые близкие друзья подчеркивали, что, выполнив этот последний «дочерний долг», я буду чувствовать себя хорошо. Даже несмотря на то, что мать все эти годы вела себя отвратительно, этим жестом я бы раз и навсегда доказала, что совсем не похожа на нее.

Все были отзывчивы, добры, говорили, что так бы и поступили, потому что хотели, чтобы я была довольна своим выбором. Я знаю, что каждый из них хотел как лучше. Но ни у кого из них не было такого детства или таких родителей, как у меня. В конце концов я осознала, что они ничего не понимают.

Сцена, которую я себе представила, была далека от голливудских или от той, что мне описала психотерапевт. Я увидела себя у ее кровати говорящей, как обычно с ней говорила, но она не могла меня услышать. Да, возможно, теперь она меня не слышала по другой причине, но это все уже до боли знакомо. Я бы стояла там в слезах и задавала бы все тот же вопрос, на который бы не получила ответа, – «Почему ты меня не любила?». Но в этот раз ее молчание длилось бы вечность. А маленькая девочка внутри меня снова была бы там, снова искренне надеясь, что вот теперь-то мама меня полюбит.

Я не пошла. Проигнорировала все советы и не пошла, самостоятельно сделав этот выбор, полностью осознавая все последствия.

Я понимаю, что такое знать никто не хочет. Но это нужно знать, так же нужно, как знать про прощения, примирения и все такое. Каждая из подобных историй – свидетель. Свидетель того, что происходит, если мать не может любить свою дочь так, как нужно дочери, чтобы ее любили.

Миф о материнской любви охватывает наши представления о семье и других отношениях сложностью и простотой одновременно. Этот миф не один, больше похож на «главную» матрешку, которую, если раскрыть, показывает куклу поменьше внутри себя. Это самая подходящая метафора, так как эти русские куклы называются матрешками или «матушками», символизируя собой материнство. Счастливое кукольное лицо говорит об исключительных удовлетворении и радости от материнства. Внутри самой большой куклы заключен миф об абсолютной любви, свободной от эмоциональной двойственности, что, в свою очередь, поддерживает миф о матери как о самоотверженной, чуткой, не имеющих собственных потребностей женщине. Внутри еще один миф, говорящий о том, что материнство – инстинкт, что все женщины заботливы, каждая должна и может быть хорошей матерью, при этом отодвигая на задний план чувства тревожности и беспокойства, а их испытывает даже любящая мать, когда чувствует себя бессильной перед вызовами, которые бросает материнство. Внутри этой куклы еще одна, поменьше, – отрицание сложности материнства на всех его этапах, причем как со стороны самой матери, так и дочери. А внутри самой маленькой куклы миф, пропитанный особой силой и ядом, что способны изменить картину семьи в целом и отношения между братьями и сестрами. Это миф, говорящий о том, что любая мать любит своих детей одинаково, отрицая влияние личности и то, в каком состоянии находится женщина, когда рождается ее дочь.

Эти мифы и формируют матерей, любых – любящих или нет. Они мешают видеть полную картину о том, как поведение матери может помочь или навредить, а также навязывают матерям недостижимый идеал. Так же эти мифы мешают дочерям нелюбящих матерей делиться своими переживаниями, не испытывая чувства вины или стыда, а это делает их путь женщины труднее. В совокупности эти мифы – основа для одного из самых окаменелых социальных табу, они препятствуют открытому обсуждению того, что происходит, если мать не любит (или не может любить) ребенка, которого она родила.

Надеюсь, что данная книга поможет это изменить. Точка зрения, представленная на этих страницах, принадлежит дочерям, а не матерям. И хоть эта книга намеренно односторонняя, а истории дочерей являются здесь главными, и их переживания были освещены во всей полноте, я все же изо всех сил старалась не демонизировать женщин, которые были нелюбящими или злыми, и надеюсь, что мне это удалось. Слово «грубая» по отношению к матери, как я несколько раз говорила на страницах этой книги, очевидно, не является медицинским анамнезом, а скорее означает отказ матери от признания и принятия ответственности за свое обращение с ребенком, отказ изменить свое поведение. Не реагируя на жалобы и замечания своей дочери, мать подрывает как реальность переживаний своего ребенка, так и свое собственное самоощущение. В большинстве случаев я намеренно исключала истории матерей, которые, судя по всему, страдали какими-то психическими заболеваниями.

Стоит отметить, что я не являюсь ни психотерапевтом, ни социальным исследователем, поэтому истории в этой книге читаются немного по-другому, чем если бы я была кем-то из них. Истории здесь не представляют собой опрос или социальную выборку, они нужны для иллюстрации взаимосвязи, о которой нам говорит наука.

Почти каждая из женщин, с которыми я говорила и у которых брала интервью, задала мне один и тот же вопрос: стала бы я писать эту книгу, будь моя мать еще жива? Ответ – да. Потому что на этих страницах нет ничего из того, что я бы не высказала ей в лицо. Но в то же время нужно помнить, что их матери, да и моя, были так же дочерями. Как тонко подметила Эдриенн Рич: «Трудно писать о собственной матери. Что бы я ни написала, это моя история, мое видение прошлого. Было бы точнее, расскажи она свою историю, которая бы обрисовала картину с другой стороны. Но и в ее, и в моей картинах есть темные пятна. Прожигающие пятна гнева».