Не каждая нелюбимая дочь в дальнейшем станет матерью. Этот выбор, конечно, сугубо личный для каждой женщины, но для дочери, у которой были плохие отношения с матерью, он может быть сформулирован иначе, чем для ее соратницы, которая была любима. Сара, которая росла единственным ребенком в семье контролирующей, душащей и нелюбящей матери, говорит, что ее решение менялось со временем: «С самого начала у меня не было интереса к материнству. В детстве я не играла в куклы, не сидела с детьми, когда стала постарше. Даже в очень юном возрасте мне было ясно, что материнство не делает мою мать счастливой, и поэтому мысль о том, чтобы самой быть чьей-то мамой, не казалась даже отдаленно хорошей. И, учитывая мое детство, я действительно знала, по крайней мере на каком-то интуитивном уровне, что мне не хватало навыков, чтобы хорошо воспитать другого человека. Я боялась причинить и получить боль. Но это была не вся история и даже не бо`льшая ее часть, в том виде, в каком я ее рассказала. Долгое время финансовое состояние, пока я жила своей свободной жизнью художника, давало мне возможность не заводить ребенка. В конце концов, как я могла родить, не имея медицинской страховки? Потом начались вопросы из разряда “А вот как бы?..” Что-то вроде: “А вот как бы я могла путешествовать, если бы у меня был ребенок?” Выбор был сложным, и я не думаю, что это сводилось к общему знаменателю или что появлялась причина, но, в конце концов, стало ясно, что чтобы быть собой, делать то, что я хочу, мне следует отказаться от мысли о детях». Тем не менее сейчас Саре пятьдесят два, и она работала с детьми других женщин, воспитывала их на протяжении всей своей трудовой деятельности. На протяжении десятилетий она преподавала, наставляла и давала советы девочкам – подросткам и молодым женщинам.

Для некоторых дочерей стать матерью означает воскресить внутреннюю веру, которая может быть одновременно и по-хорошему волнующей, и треплющей нервы, потому что речь идет о вере в себя – это именно тот аспект личности, который больше всего зависит от отношений с матерью. Для некоторых такой скачок требует времени и обдумывания, уверенности, что старые раны достаточно залечены, что установлены новые модели и связи, чтобы прошлое не повторилось. Для других это размышление, за которым следует выбор, помогающий установить эмоциональную ясность. Несколько дочерей, с которыми я беседовала, прервали первую беременность даже несмотря на то, что уже были с мужчинами, которые позже все-таки станут отцами их детей; прервали из-за сомнений – не будут ли они такими же, как их матери? Некоторые в двадцать лет решили, что у них не будет детей, но затем изменили свое решение в возрасте тридцати лет, даже ближе к сорока, как это сделала я. С другой стороны, некоторые дочери всегда знали, что хотят детей; и это был вопрос времени. Для некоторых становление матерью есть не что иное, как акт самопознания.

Элизабет, пятидесяти лет, сейчас мать девочки и мальчика-подростка, признается: «Я скептически относилась к “радостям материнства”. Помню, как обсуждала с мужем вопрос о том, чтобы не иметь детей, и его ответ задел меня за живое. Он сказал: “Я не могу представить, что у меня не будет детей, не могу представить мир без них”. Теперь я бы сказала, что воспитание детей было самой полезной, самой сложной и приносящей удовлетворение работой, которая у меня когда-либо была». Неудивительно, что большинство женщин упоминают поддержку мужа или партнера как нечто важное для их выбора, даже если эти отношения в конечном счете потерпели крах. Одна женщина, дочь отстраненной и критичной матери, сама мать двух дочерей, призналась: «Я активно рассматривала возможность перевязки труб, когда мне было за двадцать, но мой муж воспротивился этой идее. В то время я, вероятно, пошла бы на это. Но потом, когда мне было чуть за тридцать, я захотела детей и все же родила своего первенца несколько лет спустя. По какой-то причине материнство было для меня чем-то естественным. Я не читала книг о воспитании детей. Даже когда мои дочери были маленькими, я относилась к ним как к сформировавшимся людям. Кто-то сказал мне, что, мол, никогда не слышал, чтобы ты жаловалась на своих девочек, и я думаю, что это правда. В какой-то момент во время нашей очень продолжительной семейной консультации я поняла, что мои дети доказали мне, что я могу любить по-настоящему. Ведь в браке этого не произошло». Но она добавляет: «Определенно были – и есть – переживания, к которым я не была готова, не знала, какой дать совет, или даже то, что я делала, расстраивало или злило моих дочерей. Часто мне казалось, что я нахожусь слишком близко к ним, и границы становились размытыми – я переходила от состояния родителя к состоянию друга».

Как только дочь решает завести детей, беременность может повлечь за собой еще одну конфронтацию – символическую, а иногда и буквальную – с матерью, которая у нее была. Алиса, дочь жестокой матери, которая умерла, когда ей было восемнадцать, сейчас мать трех дочерей, которым всем за двадцать. Этот момент конфронтации символичный: «Я была на пятом месяце беременности, и однажды просто взбесилась. Я была беременна ребенком, которому нужно было, чтобы я любила его, и любила правильно, и что, если я, в конце концов, была не собой, а своей матерью? Я не могла жить с мыслью об этом. Тогда я разыскала одну из моих преподавательниц в университете, женщину, которую я действительно любила, которая была уже одновременно матерью и бабушкой. Мне было двадцать два. Я рассказала ей о своих страхах и немного о детстве, а потом просто разрыдалась. Это было невероятное для меня откровение. Как бы то ни было, она просто сидела со мной в своем «Фольксвагене» и слушала, а потом сказала: “Ну, об одном точно не стоит беспокоиться: ты уже – не твоя мать”. И в моей голове перемкнуло: “Я не была своей матерью”. Она так сильно помогла мне, а потом записала на консультацию. Теперь каждую неделю я встречалась с доброй женщиной, которой было за пятьдесят, и она в основном рассказывала мне истории о том, как быть матерью иногда тяжело, иногда замечательно, и как она надеялась, что у меня будут и девочки, и мальчики. Не думаю, что много говорила тогда, я просто не могла – было слишком страшно. Но она была такой успокаивающей, и было в ней что-то такое теплое, доброе, заботливое, что очень помогло мне».

Конфронтация между нелюбимой или обиженной дочерью и ее матерью – независимо от того, присутствует ли мать физически в ее жизни или нет, – может усиливаться по мере того, как дочь сама переживает материнство. Когда родился ребенок, у Алисы была еще одна вещь, которая одновременно отдалила ее от матери и соединила с ней: «С Дженни у нас была исключительная любовь. Я прижималась к ней в первые дни и месяцы ее жизни и просто была поражена тем, что можно настолько сильно кого-то любить. Я с радостью отказалась от идеи искать работу и работать, пока работа потом сама не нашла меня. И я была так преданна Дженни – до тех пор я и не подозревала, что могу быть таким преданным человеком. Я всегда была свободолюбивой, но то, что у меня был кто-то, кого я любила, изменило для меня все. Кто-то нуждался во мне гораздо больше, чем мой муж, и это была Дженни. Дочь нуждалась во мне, и мне нравилось заботиться о ней, быть нежной, веселой и заботливой. Мне нравилось, что она отвечала мне взаимностью. Это было блаженство. Я и не знала, что могу быть так счастлива. Несколько месяцев спустя я решила, что, возможно, я в чем-то ошибалась насчет своей матери: если я так сильно любила Дженни, моя мать, должно быть, тоже любила меня? В тот момент эта мысль будто ударила меня».

Более двух десятилетий спустя я спросила, верит ли она, что все матери любят своих детей, и то, что она мне ответила, вызвало во мне эмоциональный взрыв: «Я верю, что дети любят своих матерей безоговорочно; они от природы запрограммированы на такую любовь. И также верю, что матери должны учиться этому у своих детей, и когда они действительно любят, этот обмен любовью великолепен. Здоровая мать запрограммирована отвечать на любовь, которую предлагает младенец, но если она сломлена, она не всегда может это делать, и тогда все идет наперекосяк. Ребенок будет продолжать безоговорочно любить свою мать, даже если она ненавидит его за причиненную боль. Это ужасно – любить и ненавидеть кого-то так сильно. Ребенок тоже имеет право на чувство ненависти, но тем не менее он любит свою мать, и потом ему будет трудно расстаться с прошлым, потому что любовь, которую мать должна была к нему испытывать, все изменила бы. Такого рода любовь настолько естественна для жизни, настолько является ее частью, что, когда она ломается, ее очень трудно починить».

Каждая нелюбимая дочь по-разному переживает этот момент конфронтации. В моем случае решение завести ребенка – в возрасте тридцати восьми лет изменить курс, которому я следовала буквально всю свою взрослую жизнь, – включало в себя как символическую, так и буквальную конфронтацию. Решив родить ребенка, я таким образом решила полностью порвать со своей матерью. Возможно, это максималистично, но все же реально. Я достаточно повзрослела, чтобы наконец понять, что рождение ребенка не превратит меня в собственную мать, и почувствовать, что могу доверять себе в обещании быть любящей и внимательной сначала к младенцу, а затем и к растущему человеку. Я хотела, чтобы у моего ребенка было безопасное, любящее окружение, и думала, что вместе с ее отцом смогу это обеспечить. Но я также знала, что мне нужно доверять себе и собственным инстинктам, а это мне всегда было трудно делать из-за нападок матери. В то же время я с ясной головой понимала, что не могу довериться своей матери в том, что она не будет продолжать по привычке причинять боль – не только мне, но и моему ребенку, особенно если это девочка. Это было решение, которое сопровождалось потерей – безусловно потерей бабушки для моего ребенка, – но, несмотря на огромное давление со стороны семьи, я не отступила. Больше всего на свете я хотела начать все сначала – получить возможность исправить то, что поколение за поколением матери в моей семье делали со своими детьми.

Когда слушаешь рассказы дочерей, первое, что приходит на ум – это слово «сознательность». Меня поражает, что, будучи дочерями явно несовершенных матерей, эти женщины, похоже, меньше подвержены влиянию мифов о совершенстве, которые пронизывают наше общество в целом, и больше сосредоточены на удовлетворении потребностей своих детей способами, которых не было у них самих. Это не значит, что они не признают или не сожалеют о том, что иногда совершают ошибки, порой игнорируют границы своих дочерей, пытаются «делать все» или «слишком много»; они признают. Но есть ощущение, что их собственный опыт самым полезным образом развеял и представление об идеальном материнстве, и всю эгоцентричную энергию, связанную с идеальной матерью, тонкой нитью проходящей через каждый этап ее жизни и жизни ее дочери. Возможно, они были обижены или разочарованы в детстве и прошли через процесс осмысления своего опыта и роли своих матерей и отцов, и наделили их иным, более обостренным смыслом той роли, которую будут играть в жизни своих дочерей. Работа, которую они проделали, чтобы выйти из-под влияния своих матерей, может позволить им действовать более осознанно. Возможно, признание несовершенств своих матерей дает им более реалистичное представление о своих собственных недостатках.

В своей иногда злой, иногда сильной книге «Маски материнства»[47] Сьюзан Маушарт, мать троих детей, исследует и раскрывает то, как общественные давление и ожидания покрывают матерей обетом молчания. Неспособные признать трудности, двойственность и непонимание, которые могут сопровождать приход к материнству, женщины иногда вынуждены надевать то, что она называет «маской» материнства – притворяться, что все хорошо. Но правильнее будет избавиться от этого притворства. Дело не просто в том, что мы не признаем трудности материнства, что это такая же тяжелая, а иногда и скучная работа. «Возможно, больше всего на свете, – пишет она, – мы не в состоянии предвидеть глубину и широту материнства, его огромную преобразующую силу в жизни женщины». Далее она говорит: «Никто не упоминает о кризисе, связанном с вынашиванием первого ребенка, о пробуждении давно похороненных чувств к собственной матери, об ощущении растерянности и бессилия, с одной стороны, и желания прикоснуться к новым физическим и психологическим возможностям – с другой». Кажется, что дочь нелюбящей матери может иметь небольшое преимущество перед своей соратницей, которую любили, именно из-за эмоционального и психологического самоанализа, который и привел ее к решению самой стать матерью.

Мелинда, которой сейчас за пятьдесят, дочь закрытой и критически настроенной матери, говорит: «Лично я всегда любила и хотела детей. С самых ранних лет знала, что мне суждено стать матерью. И я знала, что у меня все получится, потому что любила детей. О чем я не подумала, так это о том, насколько хорошей матерью я буду, когда они уже подрастут. И да, еще я хорошая мать благодаря своей маме. Я сознательно не хотела повторять ее ошибок: никогда не злоупотребляла доверием своих дочерей, никогда не читала их дневники и всегда верила им». Размышляя о своем развитии в период материнства, а также о своих сильных и слабых сторонах, Мелинда говорит: «Я более открыта с маленькими детьми; я могу уделять им все свое внимание, не думая о себе. Когда дочери подросли, безусловно, были моменты, когда мне хотелось все контролировать, потому что именно это было в приоритете в семье, в которой выросла я, но потом девочки обрели силу, и я увидела уверенность в их глазах, это опьянило меня. Я хотела такого для всех нас. Было волнующе видеть, насколько они сильны. Ведь от своей матери я такого не получила».

В то же время она признает, что переосмысление себя с помощью материнства было несовершенным процессом: «Оглядываясь назад, я вижу, что перегибала палку, будучи матерью, остающейся дома. Тогда я с головой ушла в то, что у меня получалось лучше всего – организацию и объединение людей. Я выиграла награду “Волонтер года” в начальной школе и испекла целых шестьсот кексов за один год! Так что было много способов, с помощью которых я росла как личность, но мне не удалось привести все это в порядок. Я не поддерживала хороших отношений ни с собой, ни со своим мужем, а просто перешла в “режим мамы”. Лично на меня именно материнство повлияло больше, чем брак, потому что у нас было общее дело – воспитание детей, так что нам действительно некогда было замечать, что близость исчезает».

Теперь, когда ее дочери вступили во взрослую жизнь и переехали из дома, у Мелинды появилась другая точка зрения и понимание того, как ей нужно вернуть себе свое «я»: «Теперь я вижу, что моей настоящей личности нужно было концентрироваться на меньшем количестве вещей. Это такое противоречие – быть болтушкой, но при этом испытывать потребность в тишине. Теперь я вижу, что мне не нужно было брать ответственность за все, и потребуется много времени, чтобы отучиться от этого, но я стала лучше благодаря этому опыту, и, как и все хорошие уроки, я не смогла бы усвоить его без практики. И теперь, когда девочки выросли, Мелинда возвращается!»

Несмотря на то что Мелинда боролась со своей матерью, она сознательно решила жить рядом с ней. Я спрашивала ее, почему, зная, что, возможно, было бы проще установить физическую дистанцию между ними. Она отвечает как мать, а не как дочь: «Родители моего отца были такими замечательными бабушкой и дедушкой, что я и представить себе не могла, что лишу своих девочек этого ощущения, даже если это будет стоить мне жизни. И я знала, какой бы грубой ни была мама, отношения между бабушкой и внучками – они другие, лучше, чем у матери и дочери. Самое главное, у девочек всегда была я, чтобы защищать и поддерживать их».

Размышления Мелинды о своих отношениях с матерью ощущаются с оттенком реальной потери: «Она могла бы гордиться тем, что была моей мамой. Каким подарком это было бы для меня! Нам бы было круто просто быть друзьями, и это не было бы похоже на соревнование. Мы могли бы делать больше вещей вместе и наслаждаться временем, проведенным вместе, вместо того чтобы постоянно чувствовать себя, как на тикающей бомбе. Могли бы делиться книгами, рецептами, чем-то новым, и ни одна из нас не чувствовала бы себя осужденной, раскритикованной или “неполноценной”». Наконец она упоминает то, что отражает двусторонний аспект зеркальности матери и дочери: «Я не уверена, видела ли моя мать меня такой, какая я есть. Ей было слишком трудно признать мои одаренность и таланты. И, возможно, она сама чувствовала себя слишком маленьким человеком, чтобы позволить мне быть больше, чем она. Вот и вся разница. Я ожидаю, что мои дочери будут лучше, чем я есть, и я радуюсь тому, какие они уже есть».

Я также понимаю, насколько осознанным было решение стать матерью для большинства из этих женщин, особенно на фоне материнских отношений, которые в лучшем случае не давали никакой поддержки, а в худшем – были разрушительными. Отчасти это связано с поколениями, поскольку эти женщины – которым сейчас за сорок, за пятьдесят и за шестьдесят – в целом рассматривали материнство как выбор, который нужно сделать, а не как социально предписанную норму или общественный сценарий, облегчающий доступ к более надежным и простым в использовании средствам контроля рождаемости, а также к возможностям для карьеры и работы, ведь для их матерей этого точно так же не существовало. Лиза, которой сорок один год, признается: «Я действительно не могу представить, каково это было для моей матери с точки зрения культурных представлений. Она была старшей из шести детей и поэтому всегда брала на себя роль матери. Мама выросла в маленьком городке на Среднем Западе, где родители никогда не подталкивали ее к карьере. Она вышла замуж прямо из родительского дома. Неужели она действительно не видела других вариантов для себя и не понимала, что для меня были другие варианты? Не поэтому ли мама не смогла оказать мне поддержку или дать совет о самопознании – кто я такая и кем я хотела быть?» Нет никаких сомнений в том, что опыт общения многих дочерей со своими матерями, а иногда и отцами, подчеркивает элемент выбора. Их потребность в осмыслении своего опыта в сочетании с растущим в обществе принятием терапии также дало им совершенно иной взгляд на воспитание детей, чем у их матерей. Когда я спрашиваю психотерапевта Франсуазу Бурза, испытывают ли нелюбимые дочери трудности с материнством, ее ответ многое проясняет, но он не удивляет меня: «Когда нелюбимые дочери вступают на путь терапии, они на самом деле становятся очень хорошими матерями: осознанными, аккуратными, осознающими подводные камни “повторения пройденного” или чрезмерной компенсации. Они относятся к своим детям с уважением и привязанностью, которые им хотелось бы иметь, и в процессе этого фактически исцеляют и себя».

Материнство может быть актом самопознания, поскольку дочь становится матерью и начинает приобретать очертания той матери, которой она сама хотела бы быть. Вот, что говорит мне Гвен в возрасте шестидесяти двух лет с планами почти на три десятилетия вперед. Ее дочери сейчас за тридцать, и она сама мать четырех девочек: «Я никогда не представляла себя матерью. Никогда не была нянькой и ничего не знала о детях. Честно говоря, в целом я была настолько несчастна, что даже не думала, что когда-нибудь выйду замуж – что-то вроде синдрома “Да кому я нужна?”. У меня было ужасное мнение о самой себе. Но когда я забеременела, то не беспокоилась о том, что буду такой, как моя мать, потому что мы были совершенно разными. Я никогда не смогла бы быть такой жестокой по отношению к ребенку, и в конце концов, я ведь двигалась в совершенно противоположном направлении. Я чувствовала себя очень уверенно и знала тогда, как знаю и сейчас, что это было лучшее, что я когда-либо делала. Моя мать подала отрицательный пример, который многому меня научил. Я знала, что мне нужно любить, показывать любовь, ободрять и физически контактировать со своим ребенком – ведь меня никогда не обнимали, не спрашивали, что я чувствую или думаю, и не давали душевных разговоров. А также знала, что всегда должна объяснять дочери причины своих решений, а не просто быть авторитарной. Я отчаянно хотела, чтобы она поняла, что в жизни есть все, и что она может делать абсолютно все, что захочет. Ей было позволено набивать шишки, терпеть неудачу в чем-то и знать, что это всего лишь мелочь, в которой она не преуспела, и что это не отражение того, кто она есть. Мое детство было совершенно другим. В глазах моей мамы я ничего не могла сделать хорошо».

В отличие от опыта своей матери, Гвен говорит: «Быть матерью для моей дочери было радостью. Я обрела себя и уверенность в том, что действительно мама. Клянусь, я сделала лучший выбор, и многому научилась, будучи ее матерью, а многим вещам научила меня она. Теперь, когда она взрослая и сама стала матерью, я все так же получаю от нее любовь и поддержку. Мы чудесно ладим, и она смотрит на меня именно как на свою маму, как и должно быть. Я думаю, что она именно тот человек, которым я могла бы стать, если бы у меня не было моей матери, если бы меня любили и поощряли, мой жизненный путь был бы свободнее».

Время и возраст могут дать дочери дистанцию и способность если не сопереживать своей матери, то увидеть все, что произошло, с другой точки зрения. Я спрашиваю Гвен, чего, по ее мнению, не хватало ее матери: «Всех тех замечательный вещей, которые есть у меня сейчас с моей дочерью, которые будут у девочек дочери. Честно говоря, я не думаю, что у моей матери было достаточно сил любить меня, поэтому, в конце концов, она прожила свою жизнь с тем грузом, что был у нее внутри. Я думаю, что она просто была несчастливой всю свою жизнь и проще всего было вымещать злость на мне. Будучи юной, я не могла сопротивляться, а реакцией моего отца на то, что делала мама, было молчание. В каком-то смысле я чувствовала себя так, словно меня избили, но не физически, а морально. Но я двигалась дальше. Теперь, когда думаю о матери, я не испытываю “ненависти”, мне даже жаль ее за то, что у нее не было хорошего периода жизни. На мой взгляд, она многое упустила. Но она была хорошей мамой моему брату, поэтому в конце-то концов она стала матерью – просто не мне». Гвен никогда не разрывала отношений со своей матерью; ее чувство долга было слишком сильным, и она такая вряд ли одна.