Для каждой женщины, независимо от того, была ли ее собственная мать любящей или нет, стать матерью – это кардинальная перемена. Беременность преображает нас физически и морально, а также создает отчетливое «до и после», которое действительно не похоже ни на что другое в жизни, и отражается как во внешнем, так и во внутреннем мире женщины. Вместе с рождением ребенка рождаются и новые приоритеты, меняется представление о себе, о роли, которую мы играем в жизни. Это может породить в нас столько же конфликтов, сколько и примирений, даже если мы полностью готовы любить новорожденного на наших руках. В этом смысле становление матерью – это акт самопознания для каждой женщины. В обществе не так часто освещают те потрясения, которые эти изменения могут привнести в нашу жизнь, не говоря уже о том, что происходит с нашей психикой – если только вы не решили рассматривать вечеринку по случаю скорого появления малыша как единственную форму поддержки.

Независимо от того, кем были наши матери, как они любили или вели себя, каждая из нас подходит к этому моменту со своим собственным набором чувств и замешательств. Мифы о том, что материнство является «инстинктивным», затрудняют признание того беспокойства и растерянности, которые женщина может испытывать в этот переломный момент своей жизни, или того иногда глубокого чувства нереализованности, которое может принести с собой даже желанная беременность. Как говорит Бет, спустя почти семнадцать лет после рождения ее дочери, общественное представление о материнстве, обрисованное яркими красками, часто становится на пути у молодой матери: «Я думаю, со временем я стала считать себя более компетентной, надежной матерью. Поначалу эффект был прямо противоположным – когда до меня начало доходить, что этот маленький, требовательный, нуждающийся человек так зависит от меня, я запаниковала. Я чувствовала себя отвратительно и была в постоянном страхе, что могу все испортить. Прошло много лет, прежде чем я поняла, что то, что я считала притворством, ну что я взрослая, компетентная и надежная, – на самом деле было скорее правдой, чем нет».

Каждая из нас думает о ребенке, которого она вынашивает, представляет его. Портрет, который беременная женщина рисует своему будущему ребенку, составлен из смеси прошлого опыта и будущих ожиданий. Лесли говорила мне, что она думала, что ее дочь будет очень похожа на нее, но надеялась, что она будет храбрее. «На самом деле, еще до рождения дочери мы с мужем говорили о том, какой бы мы хотели ее видеть. Я сказала “храброй”, а Джон сказал “счастливой”. Думаю, мы больше всего хотим, чтобы наши дети были такими, какими не были мы сами, но какими хотели стать». Мэри Эллен приснился сон во время ее первой беременности, который был настолько ярким и реалистичным, что он перечеркнул любой другой сон, который она когда-либо видела. «В моем сне, несмотря на то что мы еще не знали пол ребенка, я носила на руках двухлетнюю девочку, такую улыбчивую и милую. И я чувствовала себя абсолютно счастливой. Девочка сказала с широкой улыбкой и лицом, которое потом сменилось лицом моей собственной дочери: “Я люблю тебя, мамочка. Меня зовут Кэсси”. Я не назвала свою собственную дочь Кэсси, но этот идеальный образ остался со мной – и Мэри Кейт воплотила его в жизнь – всегда оставаясь оптимисткой, доброй, милой и забавной девочкой. Я мечтала, чтобы она была независимой, потому что независимость занимает значимое место в моем списке важных человеческих качеств. Возможно, я требую слишком много, но я просто хотела, чтобы она была счастлива, и в то же время достаточно сильна, чтобы считаться со своими мыслями и прокладывать свой собственный путь в этом мире». Конечно, не каждая женщина будет так четко визуализировать свои мечты, как говорила мне Карен: «Я не слишком много мечтала, пока вынашивала дочку. Просто я была так счастлива забеременеть после стольких лет, что просто радовалась этому чуду. Я безусловно представляла себе, что она похожа на нас обоих, и в каком-то смысле так и вышло. Но она также родилась со своими личными качествами и талантами, которых нет ни у кого из нас».

Что здесь удивительно, так это то, что, как показали исследования, эти представления являются частью внутреннего процесса становления матерью, перемещающего нас от нашей первоначальной роли дочери к нашей новой роли матери. Это непростой процесс, но он, подобно опыту материнства, с течением времени включает в себя и моменты тесной связи, и ситуации разлуки. Во время беременности, как отмечают Диана Даймонд и Кимберли Котов, представление женщины о себе «выстраивается вокруг ребенка», что влечет за собой «полный пересмотр отношений с родителями, а также волну размышлений и сомнений, относительно себя как матери, жены, а также анализа прошлых отношений». Это одновременно сознательный и бессознательный процесс, уходящий корнями как в прошлые отношения, особенно с матерью беременной, так и в ее «собственные развивающиеся отношения со своим ребенком». Излишне говорить, что другие внешние факторы, такие как поддержка, открытость матери, опыт беременности, а затем и сами роды, влияют на то, как меняется представление о себе, а также отражается на внешнем виде и темпераменте самого ребенка.

По мере того как видоизменяется представление о себе, меняется и представление о ребенке, хотя и не совсем схожим образом. Неудивительно, что представление о ребенке начинает приобретать все более индивидуальный характер.

Беременность по-настоящему начинается на четвертом месяце – когда ребенок впервые шевелится в теле матери и когда ультразвуковые снимки и другие технологии позволяют более четко представить образ ребенка. Исследования подтверждают, что между четвертым и седьмым месяцами возрастает количество фантазий о ребенке, но это прекращается на седьмом месяце. Действительно, есть свидетельства того, что фантазии на самом деле теряют свою специфичность между седьмым и девятым месяцами. Дэниел Стерн предлагает объяснение того, почему так происходит, в своей книге «Созвездие материнства»[48]. Он пишет, что матери интуитивно защищают ребенка и самих себя от потенциального несоответствия между реальным ребенком и нафантазированным. В конце концов, рождение – это место встречи ребенка у нее на руках и того, кто был у нее в голове, как написала с клинической точки зрения Рут Ф.

Доктор философии Лакс подробно описал проблемы, которые могут возникнуть из-за слишком «нафантазированного» ребенка в жизни матери, когда ее «реальный» ребенок слишком отличается от того, которого она себе представляла.

С рождением первого ребенка идентичность женщины коренным образом меняется наряду с тем, что доктор Стерн называет ее «фиксированным репрезентативным миром». Хотя частично этот сдвиг в идентичности связан с изменением ее статуса – чаша весов с основной, пожизненной роли дочери перевешивается на роль мамы, что также включает в себя как сознательное, так и бессознательное изменение позиции, и психологическое и эмоциональное. Одним из аспектов этого изменения, который, думаю, представляет особый интерес для дочерей нелюбящих матерей – то, что доктор Стерн считает, что вместе с этим процессом происходит и психологический процесс: «Новоиспеченная мать должна в значительной степени отказаться от тех фантазий, которые она надежно хранила у себя в голове, о перекраивании своего собственного детства с помощью новорожденного. Нет, теперь все ошибки, разочарования и упущения, имевшие место в ее молодости, навсегда остаются в прошлом. Возможно, она сможет исправить прошлое, но она сама уже никогда больше не будет девочкой». Я не думаю, что полностью понимала это, когда впервые взяла свою дочь на руки – я была слишком сосредоточена на пути, который распахнулся только что в моей жизни, – но, оглядываясь назад, понимаю: нет сомнений, что другая дорога в этот момент засыпается камнями. Это не значит, что моя прошлая история – детство, отрочество и взрослые взаимоотношения с моей матерью, что все это внезапно стерто; нет. Но рождение моей дочери позволило мне взглянуть на прошлое через новую призму, вне своего настоящего; моя история не исчезла, но надо мной у нее больше нет власти. Принятие своей истории также позволило мне сформировать свою собственную роль матери, уделяя особое внимание вещам, в которых я нуждалась, но так и не получила. Я смогла убедиться в том, что понимаю, чего хочет моя дочь. Возможно, мне было легче оставить свою историю в прошлом, поскольку в то же время я решила вычеркнуть свою мать из своей жизни. Несомненно, помогло и то, что мне оставался месяц до тридцати девяти, когда родилась Александра.

Но не каждая дочь будет чувствовать себя так. Как я узнала от другой женщины, которая рассказала мне, что, хотя ее отношения с матерью никогда не «оставались в прошлом», рождение дочери изменило самоощущение, завещанное ей в детстве: «Я начала с того, что почувствовала себя настолько неадекватной, что идея завести ребенка – когда я честно думала, что ничего не смогу сделать правильно, – была такой экстремальной, такой огромной ответственностью, что я не могла пойти на это. Если я не могла позаботиться о себе, как я могла позаботиться о ребенке? Но потом я случайно забеременела, во время приема курса противозачаточных, и у меня родилась дочь. Нести ответственность – стало для меня чем-то новым, но, похоже, я хорошо справлялась с этим. С годами это чувство укреплялось, и появилось доказательство того, что я “преуспевала” как мать. Рождение дочери стало огромным пинком для самой себя».

Доктор Стерн предполагает, что с появлением того, что он называет «созвездием материнства», каждая новоиспеченная мать, осознанно или неосознанно, будет проводить переоценку своей матери. Во время того что он называет «послеродовой полосой препятствий», у новоиспеченной матери появляются как новые, так и более «проработанные и понятные» взгляды на ее собственную мать. Эта переоценка включает в себя то, каким человеком она была в роли матери, жены, женщины, в роли бабушки для будущего малыша. Он акцентирует внимание, опираясь при этом на теорию привязанности, что в каждом случае важна не дословная история того, что произошло в нашем детстве; важно то, как мы сами это восприняли. И в качестве итога он пишет: «Женщина может извлечь уроки как из негативной модели (“Я никогда не буду такой матерью”), так и из позитивной, в том смысле, как предстает ее собственная мать, которая в наибольшей степени предсказывает ее будущее материнское поведение. Это не обязательно то, что осталось в прошлом, плохое или хорошее, это скорее то, что она думает именно сейчас». По его словам, «последовательность повествования одержала верх над исторической правдой, поскольку первое – более точный предсказатель». Далее он говорит: «Это открытие противоречит здравому смыслу. Однако это открывает перед женщиной возможность победить плохие воспоминания или хотя бы избежать повторения тех событий с помощью терапии и работы над собой, которую она проделала для того, чтобы понять и придать ясность своему прошлому, особенно своему опыту материнства».

Другими словами, в то время как нелюбимая дочь может обнаружить, что она учится быть матерью самостоятельно, то есть без хорошего примера, который есть у любимой дочери, негативная материнская модель, понятая и проработанная, может быть столь же ценной для материнства. Это истина, которую каждая нелюбимая дочь должна вдолбить себе в голову. Элизабет, ныне мать сына и дочери-подростка, размышляет: «Моя мать так скупо отдавала себя в поступках и эмоциях. Она была замкнутым человеком, и я мало что знала о ней. Даже не знала, что делало ее счастливой или печальной – она не была прочитана мной как личность. У нас никогда не было честного разговора, и не было никакой легкости – мы никогда не смеялись вместе. В чем-то я похожа на свою мать – серьезный человек, которому трудно быть “легкой”. Быть непринужденной – такой, как многие люди, для меня тяжело. Но когда у меня появились дети, я знала, что должна быть щедрой по отношению к ним, к себе, к своему времени, своей энергии и сосредоточенности, и я действительно была щедрой. Я вкладывала всю свою энергию в то, чтобы быть рядом с ними, разговаривать с ними, слушать их». Элизабет смогла воспользоваться как негативными, так и позитивными (она рассказывала мне, что дом ее детства всегда был уютным и гостеприимным) примерами, которые оставила ее мать, и найти свой собственный путь, чтобы дать детям то, чего не смогла дать ей мать.

Признание недостатков собственной матери – первый шаг на пути к тому, чтобы не обнаружить их потом у себя. Тем не менее это не так уж легко, как признается Элизабет: «Вы знаете, некоторые аспекты материнства могут быть трудными. Иногда тебе ничего не хочется. Иногда трудно заставить себя говорить честно, быть отзывчивой, но это важно, чтобы создать надежный и упорядоченный образ жизни». Она говорит, что самым большим достижением, которым она гордится как мать, является «интуитивное понимание того, что нужно каждому из моих детей – а они крайне разные люди. На каждом жизненном этапе есть свои трудности. Я помню, как сидела с ними, читала одну и ту же книгу снова и снова и думала, что очень устала. Но по мере того, как они становились старше, становилось все труднее и в других отношениях. Конечно, было проще, когда им было меньше пяти».

Когда я спрашиваю Элизабет, как ее изменило материнство, она говорит, что никогда не была терпеливым человеком, но стала более спокойной и сдержанной благодаря детям. «Моя мать не отличалась терпением, но она была перфекционисткой, и я тоже была такой. Именно была, сейчас все намного проще. Потому что теперь я понимаю, что жизнь беспорядочна, и, хоть и борюсь с хаосом, я все равно принимаю его». Упоминание о перфекционизме побуждает меня спросить ее, считает ли она возможным быть «идеальной» матерью и является ли это чем-то важным для любой из нас, стоит ли хотя бы пытаться стремиться к этому. Ее ответ такой: «Только в том случае, если определение совершенства включает в себя множество несовершенств. Думаю, быть идеальной матерью – значит обладать интуицией и понимать как своих детей, так и себя».

Сьюзен, мать двух дочерей, а ныне бабушка, рассказывает, что негативная модель, предложенная ее собственной матерью, на самом деле дала ей представление о материнстве, которого в ином случае у нее могло бы и не быть: «Я не просто стала смотреть на то, чего не дала мне мать, но и спросила: “А что я сделала вместо этого?” Способность отвечать на вопросы вырвала меня из оков старых стереотипов моего детства». Сосредоточение внимания на позитивном примере, по мнению Сьюзен, очень важно и позволяет женщине отказаться от старых привычек мышления и действий. Сьюзен справедливо указывает на важность поиска положительных примеров материнства (это может быть мать подруги или бабушка) как жизненно важного примера для женщин, которые «не могут представить себе материнство каким-либо иным способом, кроме того, как к ним самим относились». Нужно загрузить положительные примеры в свой мозг, чтобы вам было на что опереться, чтобы не возвращаться к воспоминаниям.

Поскольку я никогда не представляла, что сама стану матерью, то и не заставляла себя смотреть на то, что именно сделала моя мать такого неправильного. Да, у меня был список обид – больших и маленьких – и понимание того, что, по сути, моя мать меня не любила, но эта точка зрения принадлежала маленькой девочке внутри меня, все еще реагирующей на прошлое, а не женщине, находящейся на пороге материнства. Отказ от матери «навсегда», когда подтвердилась моя беременность – этап, когда впервые в жизни я предприняла решающий шаг, который полностью изменил диалог моего внутреннего «я» с ней и моим прошлым. Мне нужно было точно знать, что она дала мне, а что нет, чтобы я могла быть уверена, что прошлое не отразится на будущем, которое у меня будет с моей собственной дочерью. Девять месяцев беременности дали мне достаточно времени для размышлений.

В конце концов то, что я поняла, было одновременно просто и очень таинственно. То, что она делала и чего не делала, сводилось к единственной истине: это всегда касалось ее, а не меня. Она оставалась плотно закрытой, эмоционально незатронутой опытом вынашивания и воспитания, неспособной видеть меня каким-либо реальным образом и, в равной степени, неспособной видеть себя моей матерью. Не думаю, что быть моей матерью доставляло ей настоящее удовольствие или радость, хотя, возможно, она смогла испытать и то, и другое с моим братом в той мере, в какой это было возможно. Она была довольна мной, когда я была красивой, полностью сформировавшейся маленькой девочкой со светлыми кудряшками или, потом, когда я была выдающейся студенткой, которой она могла похвастаться перед друзьями, – она была довольна, потому что я повысила ее социальный статус. В эти моменты, а они выделялись на фоне повседневного опыта нашей с ней жизни, она не видела меня как-то по-иному, чем в другие дни. Думаю, моя мать стала матерью, потому что этого от нее ожидали в обществе, и именно на уровне социальных ожиданий материнство для нее имело наибольшее значение.

В конце концов опыт общения с матерью дал мне редкий, хотя и с трудом заработанный дар: глубокое понимание того, что каким бы еще там ни было чужое материнство, оно не касается меня. Было бы приуменьшением сказать, что не будь у меня такой матери, я бы ни за что не стала такой, как сейчас. Мой опыт общения с матерью дал мне достаточно надежный ориентир, твердое знание того, чего я не стала бы делать со своей дочерью, а что мне нужно сделать для нее. С того момента, как она родилась, я старалась видеть свою дочь отдельно – не как отражение или продолжение меня, моих надежд и мечтаний, а как отдельного персонажа. Если я преуспела как мать – а я искренне надеюсь, что преуспела, поскольку это самая важная роль, из тех, что я когда-либо играла, – то просто потому, что я создала своей дочери среду, в которой она могла быть самой собой. Воспитание ее было больше похоже на разведение садика, чем на что-либо другое. Опыт, мало чем отличающийся от понимания растения на всех его стадиях и выяснения того, что ему нужно для процветания и, в конечном счете, для цветения. Неудивительно, что, хотя в значительной степени мне удавалось быть матерью таким образом, все равно не все было гладко. В конце концов, как все вообще может быть гладко?

Сейчас «не мешать» своему ребенку в чем-то проще, а в чем-то сложнее. Когда я писала это, то спросила свою дочь, в чем я провалилась и что бы она хотела сейчас от меня, когда ей самой уже исполнился двадцать один год. В ее ответе была вся суть: «Мне нужно, чтобы вы просто продолжали принимать меня такой, какая я есть, и поддерживали мои действия по мере того, как я раскрываюсь в своем собственном свете. Порой мне кажется, что ты ожидаешь, что я буду реагировать на ситуации так же, как и ты, и что в этом я не преуспеваю». Ее точка зрения хорошо понятна; как матери и человеку с твердым мнением, мне не всегда легко не мешать ей.

Все нелюбимые дочери, с которыми я беседовала и которые решили завести детей, почувствовали себя раскрывающимися благодаря материнскому опыту и, независимо от того, продолжали ли они общаться со своими матерями или нет, они чувствовали, что им удалось не повторить прошлое. Это, конечно, не означает, что они считают себя или свое материнство «идеальными» или что у них нет никаких сожалений или сомнений по поводу того, насколько хорошо они воспитывали своих дочерей и сыновей. Одна женщина призналась, что из-за того, что ее детство было таким тяжким, она иногда беспокоится о том, что недостаточно уважала границы своих дочерей, иногда путая роль матери с ролью подруги и слишком приставая к ним. Элеонора, пятидесятилетняя дочь отрешенной и критически настроенной матери, а теперь мать сына и дочери за тридцать, говорит: «Я не знала, как быть матерью, знала только, как не стать моей матерью. Думаю, что я перестаралась и, вероятно, делала уж слишком много для своих детей. Но я действительно чувствую себя хорошей матерью, и говорю это основываясь на том, что говорят мои дети. Ирония в том, что, когда оглядываюсь назад, я чувствую, что была не самой лучшей матерью, какой могла бы быть».

Но кто из нас вообще такой была?

Стоит напоминать себе, что даже горячо любимая дочь с рождением ребенка проходит через процесс познавания себя матерью и переоценки своей собственной матери. В лучшем из возможных исходов эти процессы будут продолжаться по мере того, как ее ребенок или дети будут расти и взрослеть. У пятидесятивосьмилетней Кристины особенно близкие отношения со своей матерью, они общаются ежедневно. Она говорит, что ее мать всегда была ее самой большой поддержкой, и когда она приводит мне несколько примеров, я поражаюсь, что кому-то могло повести родиться у такой «болельщицы». Ее отношения с матерью и отцом были необычайно хорошими, поэтому она всегда знала, что сама хочет детей. Ее отец всегда хорошо общался со своими четырьмя дочерями, и это же качество она искала в муже.

Но, по словам Кристины, ее мать была настолько хорошей советчицей, когда она росла, что в двадцать с небольшим Кристина пошла на терапию, чтобы научиться делать выбор самостоятельно. Ее собственный опыт необходимости стать более независимой личностью повлиял на то, как она воспитывает своего пятнадцатилетнего сына и четырнадцатилетнюю дочь: «Я подходила к воспитанию детей так, как человек подходит к изучению иностранного языка, и на каком-то уровне я чувствовала, что материнство – это навык, которым я должна овладеть, даже если и была уверена, что стану хорошей матерью. Я ходила на занятия, читала книги, обращалась за помощью, когда моим детям было необходимо что-то, чего я в силу незнания дать не могла. Я действительно сосредоточилась на том, чтобы позволить им быть собой – дать им возможность самим делать выбор и совершать ошибки, даже позволить бросить то, что они начали, но не хотели заканчивать. Я изо всех сил старалась позволить им быть настолько независимыми, насколько это возможно в соответствии с возрастом. Потому что сама не была такой».

История Кристины подчеркивает то, что мы все и так понимаем: «любить» – не синоним «совершенства». Если бы мы могли выбраться из-под каменных завалов мифов о матерях, мы могли бы быть более снисходительными к себе и прийти к лучшему пониманию и принятию не только личностных ограничений, которые есть у каждой из нас, ограничений как женщины и матери, но и конфликтов и амбивалентности, которые могут порождать в нас различные этапы материнства. Для некоторых женщин чтение «Спокойной ночи, Луна» двухлетнему ребенку, по ощущениям, в пятидесятый раз, может ознаменовать конец материнства, в то время как для других момент истины может наступить на кухне с кричащим подростком или с двадцатичетырехлетней женщиной, которая, похоже, выбрала жизненный путь, который, по-видимому, не соответствует нашим ожиданиям. В этом нет никакого смысла. Независимо от того, когда это произойдет, каждая из нас должна быть готова признать этот момент, не чувствуя себя виноватой или нелюбящей. Проще говоря, если бы мы все могли позволить себе время от времени признавать свою сложность натуры, если бы мы рассматривали двойственность как нечто естественное и, возможно, временами неизбежное, – нам всем было бы легче быть матерями наших дочерей.

Сьюзен рассказывает мне историю, которая может вызвать не только особый отклик для дочери с трудным детством, но и должна представлять ценность для каждой дочери. Эту историю она включила в свою собственную книгу «Наши дети смотрят», и она примечательна как полной честностью, так и прощением себя. Ее дочь выходит замуж, и они со Сьюзен вместе ходят по магазинам в поисках платья для матери невесты, рассматривая стеллаж за стеллажом с модной одеждой с кружевной отделкой. «Это было совсем не то, чего я хотела, – говорит Сьюзен. – Я делала то, что хотела она, и в тот момент прошлое нахлынуло на меня, и все, что я могла чувствовать и думать, это то, как сильно мне не хотелось покупать это платье. Недолго думая, я выбежала из магазина и сразу поняла, что борюсь с той своей более молодой версией – с той, у которой не было свадьбы, подобной той, что должна быть у моей дочери, с той, которая не получала той любви и внимания, что я так щедро дарила своей дочери. Мне хотелось взять себя молодую за плечи и затащить обратно в магазин. Это была та часть меня, которая не хотела давать своей дочери то, чего я не получала. Та часть меня, которая все еще чувствовала боль детства, которая выражалась самым физическим, интуитивным образом».

И если в этой истории Сьюзен и есть урок, то он заключается в том, что каждый из нас должен научиться относиться к себе с сочувствием и пониманием на протяжении всей жизни.

Есть стадия воспитания, когда материнская работа становится тяжелой, а это неизбежно произойдет. В своей удивительной книге «Воспитание изнутри»[49] Дэниел Сигел, доктор медицины, и Мэри Хартцелл, доктор медицинских наук, пишут: «Быть родителем – это то, что дает нам возможность заново осмыслить наш собственный ранний опыт. Наши дети – не единственные, кто выиграет от этого процесса обретения смысла; мы сами станем жить более насыщенной жизнью, потому что объединим наш прошлый опыт в единую непрерывную историю жизни». Каждая из нас – будь то любимая дочь или нет – пережила боль, пренебрежение и разочарования, которые, даже будучи наполовину забытыми или по большей части стертыми, тем не менее едва заметной линией остаются в памяти и являются частью нас самих. Иногда они уходят корнями в глубокое прошлое, но в равной степени они могут быть частью прожитого настоящего, и могут быть моменты, когда наши собственные неразрешенные чувства могут поставить под угрозу равновесие наших отношений с дочерями. С точки зрения нейробиологии, независимо от того, обращаемся ли мы к этим чувствам с точки зрения того, что Сигел и Хартцелл называют «высшим путем» – способностью к размышлению, заложенной в префронтальной коре головного мозга, – или «низшим путем» – автоматическими реакциями, заложенными в прошлом и применяемыми к текущей ситуации, – это будет иметь решающее значение.

Мифы о матери отодвигают на второй план трудности, с которыми сталкивается каждая из нас, живя согласованно, сохраняя наши жизненные повествования сфокусированными и взаимосвязанными. Они подчеркивают тот простой факт, что стрессовые моменты в жизни каждой женщины – независимо от ее истории – будут разными и индивидуальными. Женщина, неуверенная в собственной значимости и нуждающаяся в том, чтобы ее дети любили ее больше всего на свете, может чувствовать себя более комфортно, когда воспитывает маленьких детей, и оказаться в затруднительном положении с детьми постарше, которые огрызаются или нуждаются в установлении границ для них. Ей может показаться болезненным или даже невозможным установить эти границы, если ценой этого будет наблюдение за тем, как дочь в гневе отдаляется, пусть даже на мгновение. Для другой женщины подростковый возраст дочери, который совпадает с ее собственным вступлением в средний возраст, может привести к кризису, пробуждающему двойственное чувство, с которым не сталкивалась ни одна другая стадия материнства. Другая мать может столкнуться с новыми вызовами, когда ее дочь или дети вырастут из возраста, если непосредственное воспитание действительно необходимо, как написала мне Элизабет, размышляя о том, что годы, когда дети были маленькими, были самым приятным временем. «В последние несколько лет стало еще тяжелее, так как дети больше не хотят по-настоящему проводить время с нами. Я нахожу, что нам приходится сталкиваться с большими трудностями, и нам нелегко признать: порой очень грустно, что это время ушло».

Путь самопознания, который идет вслед за материнством, возможно, более очевиден для недостаточно любимой дочери, чем для любимой, поскольку материнство – это приобретенное поведение. Тем не менее становление матерью всегда влечет за собой реальную адаптацию и некоторую меру самопознания независимо от того, что говорят нам мифы о матерях; и понимание того, как нелюбимые дочери справляются с трудностями материнства, будет полезно любой дочери.