Практически во всех сферах нашей жизни важную роль играют непроверенные «секретные надписи» нашего детства. Дочь любящей и внимательной матери будет учиться любви, доверию и надежности не в абстрактном виде: воспринимая их не как идеи, а как прожитый опыт и эмоциональные знания, выведенные из опыта. Она узнает, что повышенный голос не сигнализирует о потере любви или безопасности, например; у нее будет разумное ожидание, что ее мать будет внимательно слушать ее в большинстве случаев; она не будет бояться, когда мать оставит ее в школе или другом незнакомом месте, потому что она уже знает, что мать вернется. Она узнает важность прикосновения, физической близости и истинную радость быть понимаемой.

Дочь нелюбящей матери впитывает другие уроки, и то, чему она учится вместо этого, имеет такую же прочность, как и положительные уроки. Процесс разучивания – найти путь к другому месту после того, как она покинула свою первоначальную семью и вошла в большой мир – представляет наибольшую преграду для дочери, лишенной материнской любви. Парадоксально, но стремление воссоздать эмоциональные обстоятельства нашего детства очень сильно, поэтому обычно (хотя это и кажется противоречивым) дочь, убегая от жестокости или нелюбви матери, находит аналоги ее матери в друзьях и возлюбленных.

Иронично, конечно, что эти знакомые «зоны комфорта» не предлагают настоящего эмоционального утешения, но все же ощущаются «комфортно». Разные точки зрения на психологию человеческих отношений дают разные идеи о феномене зоны комфорта. То, что Фрейд назвал «компульсией повторения», Джудит Виорст объясняет более простыми словами: «Это заставляет нас снова и снова делать то, что мы делали раньше, пытаться восстановить прежнее состояние. Это заставляет нас переносить прошлое – наши древние желания, наши защитные механизмы от этих желаний – на настоящее время. Таким образом, кого мы любим и как мы любим – это воскрешения, бессознательные воскрешения раннего опыта, даже если эти воскрешения приносят нам боль».

Если взглянуть сквозь призму внутренней системной семейной терапии, которая понимает личность не как единое целое, а как состоящую из множества частей, то, что я называю «зоной комфорта», существует из-за потребностей одной или нескольких частей личности. Ричард К. Шварц, доктор философии, утверждает, что, хотя мы склонны считать «себя» единым и согласованным, в каждом из нас содержится множество частей самого себя, которые могут действовать в гармонии или дисгармонии. Он пишет: «Если ребенку говорят, словесно или невербально, что он малоценен, части ребенка организуют свои убеждения вокруг этой предпосылки. Они становятся отчаянно стремящимися к искуплению в глазах человека, который передал эти сообщения. После этого эти части несут бремя никчемности, что заставляет верить, что их никто не может полюбить – убеждение, которое они сохранят независимо от того, какую обратную связь получают от других». Как объясняет доктор Шварц, это ощущается как «кража» самооценки, и ребенок, чтобы выжить, отчаянно пытается получить эту самооценку у того самого человека, который ее забрал. Иронично, человек, ответственный за «кражу», становится в итоге «избавителем». Таким образом, поиск зоны комфорта становится некоторым шаблоном в жизни взрослого человека: «Эти обремененные части оказывают мощное влияние на близкие отношения человека, так как они постоянно стремятся к искуплению – освобождению от того, что кажется настоящим проклятием. Они вернутся к человеку, который украл их самооценку в этом стремлении, или найдут кого-то, кто напоминает этого человека». Кроме того, Шварц утверждает, что другие части самого ребенка «склонны принимать качества человека, который украл его самооценку и чувство безопасности». Они становятся «внутренними критиками» или «морализаторами», принимая на себя роль первоначального внешнего авторитета. Для некоторых дочерей это может быть частью себя, которая говорит им, что они ничего не стоят или что их невозможно полюбить несмотря на все, что они достигли.

Более поздние исследования о том, как ранние привязанности формируют взрослую жизнь, объясняют динамику важными способами, которые могут углубить наше понимание. Как обсуждалось в первой главе этой книги, Мэри Эйнсворт использовала «незнакомую ситуацию» для классификации привязанности детей к своим матерям или опекунам как безопасной (когда мать последовательна и гармонична), избегающей (когда мать негармонична, отвергает и часто вторгается) или тревожно-амбивалентной (когда мать непоследовательна в своей реакции и гармонии). Позднее исследование Мэри Мэйн показало, что способ привязанности ребенка сильно предсказывает, каким родителем он или она станет взрослым. Дети с безопасной привязанностью взрослыми будут воспитывать детей с безопасной привязанностью, тогда как дети с небезопасной привязанностью, будь то избегающая или тревожно-амбивалентная, без вмешательства вырастут в родителей, которые, в свою очередь, будут воспитывать детей с небезопасной привязанностью.

Исследования в последние два десятилетия двадцатого века расширились, чтобы изучить, как ранние привязанности предсказывают взрослую романтическую связь и другие близкие отношения, а также другие меры психологической адаптации в жизни, такие как управление стрессом, разрешение конфликтов и тому подобное. Оказывается, что то, насколько безопасно или небезопасно мы привязаны в младенчестве и детстве, также сильно влияет на то, как мы видим себя и других. Неудивительно, эти «модели мышления» – основные представления о себе и о других, вместе с установленными ожиданиями, которые каждый из нас имеет по отношению к себе и другим, – будут пронизывать все отношения, если они останутся неисследованными или не будут заменены достигнутой безопасностью. Для некоторых нелюбимых дочерей эти ожидания поставят их на путь, который повторяет их детские переживания и, на другом уровне, подтвердит все их худшие чувства: собственной недостойности, неценности. Это не значит, что дочь обязательно предрешена повторить первые опыты; это не так. Но наука объясняет, почему для некоторых нелюбимых дочерей – меня в том числе – модель привязанности и ненасытные потребности наших ранних переживаний перетекают в наши первые попытки найти любовь и связь во взрослой жизни.

Как это работает? Психологи Синди Хазан и Филипп Шейвер впервые предположили связь между ранними привязанностями в детстве и романтическими отношениями во взрослой жизни, используя три классификации, которые были взяты из работ Боулби и Эйнсворт: безопасная, избегающая и тревожно-амбивалентная. Они предположили, что опыт любви у человека с безопасной привязанностью будет характеризоваться «доверием, дружбой и положительными эмоциями». В отличие от этого они ожидали, что для взрослых с избегающей привязанностью – которые в детстве испытали отвержение, отсутствие реакции или вторжение со стороны матери – любовь будет «отмечена страхом близости и отсутствием доверия». Для взрослых, у которых ранние привязанности были тревожно-амбивалентными – в ситуации, когда ребенок никогда не знает, какая мама появится, любящая или нелюбящая – они ожидали, что опыт любви будет «поглощающей, почти болезненно волнующей борьбой за слияние с другим человеком». Они обнаружили, что «избегающие» люди «характеризуются страхом близости, эмоциональными всплесками и ревностью». В свою очередь, тревожно-амбивалентные влюбленные реагировали на своих партнеров так же, как и на своих матерей, которые иногда были рядом, а иногда – нет; неудивительно, их любовь включала «навязчивость, желание взаимности, эмоциональные всплески и падения, чрезвычайную сексуальную привлекательность и ревность».

В последующих исследованиях, частично основанных на работах Хазан и Шейвера, психолог Ким Бартоломью предложила, что на самом деле существует четыре, а не три прототипа поведения взрослых в близких отношениях. Она описала «безопасных» взрослых как тех, у кого есть позитивная модель самого себя и позитивная модель других людей. Их чувство собственного достоинства внутренне, и у них гибкие механизмы, помогающие справляться с различными ситуациями, так как они комфортно общаются с другими, их отношения теплые и любящие. Дружба и романтические отношения у людей с безопасной привязанностью характеризуются «близостью, взаимным уважением и тесными связями». Бартоломью продолжила расширять категории небезопасно привязанных взрослых до трех, сделав важные различия между ними. Я нашла эти различия полезными не только для понимания того, что составляет зону комфорта каждой женщины, включая себя, но и для понимания того, почему эти модели взаимоотношений так трудно изменить и как они связаны со стратегиями борьбы со стрессом в раннем детстве. Тем не менее важно помнить, что не каждый человек будет идеально подходить под каждую категорию; на самом деле в одном исследовании, проведенном Ким Бартоломью и Леонардом Хоровицем, участники отчетливо указывали на смешение тенденций «как через время, так и внутри и между отношениями».

В модели Бартоломью первая группа «небезопасно привязанных» называется «занятыми» и соответствует тревожной/амбивалентной привязанности в детстве. В то время как «занятая» дочь имеет отрицательное представление о себе, она ищет подтверждения и признания у других, так как имеет положительное представление о них. Она стремится к отношениям и дружбе, часто с интенсивностью и отчаянием, несмотря на ощущение неуверенности и неполноценности. Эти дочери остро нуждаются во внимании и требуют его – Бартоломью отмечает, что их отношения «пронизаны эмоциональными крайностями, включая гнев, страсть, ревность», и они склонны к «прилипанию» и зависимости. Неудивительно, что, так как «занятым» женщинам необходимо подтверждение, которое отношения им предоставляют, они могут вовлекаться во все новые романтические связи, часто перепрыгивая с одной на другую, и им трудно выйти из отношений несмотря на их проблематичность.

Инновацией Бартоломью было рассмотрение «избегающих» индивидуумов и разделение их на две разные категории: «отрицающих» и «боящихся». Именно последнее обозначение – «боящиеся» – было новым, и Бартоломью делает различие между этими людьми, потому что, хотя они имеют отрицательную модель других, их модель себя отличается. В то время как люди с боязнью избегания на самом деле желают социального контакта и близости, у них возникает всеобщее межличностное недоверие и страх, особенно страх отвержения. Это отвергнутые дети, которые, как отмечает Бартоломью, «могут прийти к выводу, что другие не заботятся о них, они недоступны, и, возможно, это значит, что сами “боящиеся” недостойны любви». Это дочери, которые из-за отрицательного представления о себе часто выглядят неуверенными, скромными, уязвимыми и самокритичными. Они одновременно желают и боятся близости, и открыто беспокоятся о том, что никогда не найдут эмоциональную связь. В отношениях они склонны быть пассивными и крайне зависимыми, избегать конфликтов и испытывать трудности в общении.

С другой стороны, «отрицающий» избегающий на первый взгляд кажется тем, кто имеет положительную модель себя вместе с отрицательным представлением о других. Бартоломью объясняет, что это также адаптивное поведение, основанное на раннем детском опыте: «Способом сохранить положительное представление о себе в условиях отвержения со стороны привязанных фигур является отдаление от них и развитие модели самого себя как полностью самодостаточной личности, невосприимчивой к отрицательным чувствам, которые могут активировать систему привязанности. Со временем стратегии, используемые для защиты от осознания потребности в привязанности, становятся настолько привычными, что функционируют автоматически и в значительной степени вне сознания». В результате эти «отрицающие» избегающие избегают близких отношений, могут утверждать настойчиво, что отношения не важны, и в качестве альтернативы сосредоточиться на других аспектах жизни, таких как работа, увлечения или достижения. Бартоломью пишет, что «отрицающий» индивид может казаться «холодным (или холодным и высокомерным в крайности), фактичным, рациональным, бесстрастным и отстраненным. Бартоломью также считает, что дружбы отрицающих индивидов обычно не основаны на близости или откровенности, а на более неличной плоскости совместных деятельностей и интересов.

Романтические отношения у «отрицающих» дочерей или сыновей не слишком отличаются от их дружбы. Эти женщины и мужчины остаются вне эмоциональной связи, кажутся менее вовлеченными, чем их партнеры, и опасаются эмоциональных обменов, как положительных, так и отрицательных. Поэтому они склонны избегать конфликтов. Хотя такие люди видятся «в отношениях», даже в долгосрочных и стабильных, есть очевидные способы, которыми они отстраняются от партнера. Бартоломью отмечает, что «качество этих отношений, а не их наличие или отсутствие, является значимым». Она также указывает на то, что, хотя «отрицающие» индивиды кажутся положительно относящимися к себе, на бессознательном уровне они чувствуют себя отрицательно, и поэтому «их принятие отстраненной позиции по отношению к другим – это способ защиты хрупкого чувства себя от потенциальных обид от других».

Исследования взрослых романтических отношений и их связи с ранними детскими переживаниями помогают нам понять, почему эти модели привязанности могут продолжать проявляться в жизни дочери. Иногда они относительно прозрачны, хотя порой существуют в более сложных вариациях и не всегда легкоузнаваемым образом. Научные исследования показывают, что эти способы общения могут сохраняться по многим причинам. Например, люди могут вести себя таким образом, чтобы вызвать определенные реакции у других, а затем толковать эти реакции в свою пользу, чтобы они подтверждали их собственные внутренние модели. В противном случае мы можем выбирать партнеров – бессознательно, – которые будут соответствовать как нашим внутренним моделям, так и ожиданиям относительно того, какими должны быть отношения или люди.

Реальные примеры того, как зона комфорта может работать в жизни дочери, раскрывают широкий спектр возможностей. Одна дочь присылает мне электронное письмо, полное поразительной ясности с точки зрения совершившихся событий, вспоминая о своем двадцатилетнем браке, который закончился разводом: «У меня до сих пор есть проблемы с ощущением своей самостоятельности и уверенности в делах. К сожалению, я “вышла замуж” за свою мать и так никогда и не смогла почувствовать себя компетентной в глазах мужа. Я никогда не ощущала его любви – так же как не чувствовала любви от матери».

Моя собственная история близких отношений включала модели, которые будут знакомы некоторым непризнанным дочерям. Я впервые влюбилась в четырнадцать лет в парня старше себя на три года. Страстные, бурные и совершенно неподходящие друг другу – мы оба были еще детьми, но ни мы, ни наши родители не понимали этого – его огромные потребности соответствовали моим собственным. Мне нужно было, чтобы он любил меня или, лучше сказать, чтобы он показал мне, что я достойна любви, и, конечно же, именно этого он не мог сделать. Он нуждался во мне для своего собственного, еще развивающегося чувства себя и мужественности, которое включало завоевания, секс и любовь, чтобы заполнить его собственную пустоту. Наши отношения, которые протянулись несколько лет и продолжали преследовать меня (и его, как оказалось) еще много лет после этого, имели все признаки двух молодых людей, отчаянно пытающихся убежать от того, чего не дали им их семьи, и надеющихся согреться в пылу любви и романтики. По правде говоря, ни один из нас не осознавал, что мы выбрали – с бессознательной, но непогрешимой точностью – того, что ни одному из нас не сможет и не захочет дать то, чего мы так отчаянно хотели. На поверхности он был красивым, смешным, умным, очаровательным; внутри он был одержимым, зацикленным на себе и неспособным видеть меня. Все эти описания, вероятно, подходили и мне. В то время как он казался спасением от моей матери, но то, как он общался со мной, повторяло все модели моего отношения к ней.

И так продолжалось вплоть до поздней юности и двадцатых годов, когда я практически без проблем переходила от одних отношений к другим. Все мужчины в моей жизни отличались друг от друга, и весьма заметно – внешностью, мыслями, профессией и хобби, даже возрастом, но у них был один общий знаменатель: они заставляли меня чувствовать себя нуждающейся, нелюбимой, непонятой. Чем больше они уклонялись, тем больше я упрашивала и умоляла об их внимании, и тем несчастнее я становилась. Я отвергала мужчин, которые действительно могли предложить мне что-то другое – настоящую близость и заботу – отвергала их без раздумий, хотя, когда я так делала, обычно это было по другим причинам, таким как отсутствие амбиций или стремлений. Самым разочаровывающим было то, что, хотя я интеллектуально понимала, в каком замкнутом круге я нахожусь, эмоционально я совершенно не могла действовать иначе.

Это полностью демонстрировало силу, которую моя всепоглощающая мать все еще имела надо мной, несмотря на то что в реальном мире я была самостоятельной, независимой и относительно успешной взрослой, над которой мать как будто не имела никакого контроля. В конце концов мне пришлось пережить ситуацию с мужчиной, в которой зона комфорта эмоционального пренебрежения и насилия угрожала стать настолько физически ощутимой, чтобы я поняла, что это путь, который мне нужно покинуть для спасения своей жизни как буквально, так и эмоционально. Теперь знаю, что я – не единственная дочь, которая получила этот пробуждающий звонок.