В своей книге «Бегущая с волками. Женский архетип в мифах и сказаниях»[45] юнгианский психоаналитик Кларисса Пинкола Эстес пишет, что у всех дочерей есть внутренняя мать, «наследие» от их «фактических» матерей и других влияний. Эта внутренняя мать является аспектом их психики, «действие и реакция которых идентичны с тем, что женщина испытывала в детстве со своей собственной матерью. Более того, эта внутренняя мать формируется не только на основе опыта личной матери, но и других материнских фигур в нашей жизни, а также образов, представленных как хорошая и плохая мать в культуре во время нашего детства». Ее наблюдение подчеркивает, как культурные представления – мифы, окружающие нас, – также внутренне усваиваются и формируют то, как мы воспринимаем, мыслим об этом и в конечном итоге судим о реальных опытах с нашими собственными матерями и другими материнскими фигурами – родственниками, друзьями, учителями, терапевтами и прочими. В своем анализе возможного спектра «внутренних матерей» Пинкола Эстес быстро указывает на то, что, хотя каждый из нас наследует «внутреннюю мать», она может быть пересмотрена, укреплена и даже разрушена, если это необходимо.

Анализ архетипической «внутренней матери» Пинкола Эстес добавляет еще один уровень понимания, хотя и с совершенно иной точки зрения, поскольку он связывает опыт дочери с ее фактической матерью с влиянием внутренней матери на ее психику и благополучие. Также имейте в виду, что каждая мать дочери имеет свою собственную «внутреннюю мать» в своей идентичности как дочь. Эти наблюдения могут помочь нам понять поколенческие связи и пролить свет на то, почему наши матери обращались с нами так.

Первый архетип – «амбивалентная» мать, которая видит только «иную» сторону дочери и то, как она отличается от нее самой, и возможно от других людей, из-за своих собственных ожиданий. Внутренне усвоенная, эта амбивалентная мать может оставить дочь, которая «поддается слишком легко, может оказаться боязливой, чтобы занять позицию, требовать уважения, преследовать свое право делать, учиться и жить по-своему». Второй архетип – «обессиленная» мать, может быть женщиной, которая потеряла себя или является нарциссом, который «чувствует себя имеющим право самому быть ребенком». Внутренне усвоенная, «обессиленная» мать становится голосом, который не поддерживает чувство собственного достоинства или держит дочь в «изгнании». Третий архетип – то, что Пинкола Эстес называет «матерью-ребенком», или «непризнанной матерью», – который она также идентифицирует как самый «обычный вид хрупкой матери». Эта мать – та, с которой мы чаще всего сталкиваемся на страницах этой книги, хотя мы рассмотрели ее в разных, возможно более непрощающих ракурсах. Не получившая сама материнской заботы, она не способна стать тем, что Пинкола Эстес называет «сияющей» матерью, чего она и культура ожидают. У этой «матери-ребенка» нет поддержки, чтобы научиться навыкам материнства в нашей культуре, и она не может опекать или направлять своих детей; кроме того, «мать-ребенок» неосознанно мучает свое потомство различными формами разрушительного внимания и, в некоторых случаях, недостатком полезного внимания».

Наконец, Пинкола Эстес обращается к дочерям, которые пережили «истинно разрушительное материнство». Касаясь тех, кто обратился к ней за советом, она говорит: «Конечно, эту мелодию нельзя стереть, но можно смягчить. Она не будет сладкой, но ее можно восстановить, сделать крепкой и правильной, прямо сейчас».

То, что Пинкола Эстес предлагает, это «лекарство – получение материнства для своей молодой внутренней матери». Отношения между женщинами, пишет она, могут сделать это – «через кровные связи, через дружбы, через отношения между наставниками и учениками, аналитиком и анализируемым».

С этих слов поддержки мы обратимся к историям, которые дочери рассказали мне.

* * *

Когда Сьюзен вышла замуж в двадцать один год, казалось, что она убежала от динамики своей собственной семьи, в которой проблемы и чувства никогда не обсуждались и не решались. Как старшая дочь, Сьюзен стала опекуном в семье, когда брак ее родителей распадался, а мать становилась все более подавленной и позднее была госпитализирована. Сьюзен осталась фактически без матери в юном возрасте, обремененная заботой о двух младших сестрах, без чьей-либо поддержки, кроме блестящего, но эмоционально отстраненного отца. Она с надеждой смотрела в будущее, брак и взрослая жизнь казались полными возможностей: «Я искала здорового супруга, а он был детским психологом, и я подумала: “Что может быть здоровее?” Я также думала, что он станет хорошим мужем и отцом. Я действительно думала, что с ним моя жизнь будет иной. Мы будем разговаривать, общаться. Он обожал меня, дарил мне подарки, и все это было очень заманчиво. Я думала, что он даст мне то, чего я больше всего хотела – все те вещи, которых мне не хватало в детстве».

Спустя все эти годы Сьюзен понимает, что никто – ни муж, ни друг, ни кто-либо другой – на самом деле не может вернуть нам то, чего нам не хватало в детстве. В начале брака их обсуждения были «захватывающими» и конструктивными: они разрешали проблемы и находили общий язык. Но со временем споры становились все более яростными и разрушительными. «Тогда я не могла видеть, что выбрала человека с гневным нравом, – говорит Сьюзен. – Я была так голодна до общения, которого мне не хватало в детстве, что не заметила всю злость, смешанную с тем, что мне казалось открытостью». У Сьюзен и ее мужа родились две дочери. Со временем ее роль в браке приобрела очень знакомые черты: «Я чувствовала ту же изоляцию, что и в детстве. Я снова стала очень правильной, “хорошей девочкой”, которая заботится обо всех, но при этом чувствовала, что никто не заботится обо мне». После двенадцати лет брака – и огромного скачка веры в себя и понимания, что она заслуживает лучшего – Сьюзен покинула брак и принялась переосмысливать себя и воспитывать своих двух маленьких дочерей.

В свои шестьдесят восемь лет она вспоминает о тех ранних годах, напоминая мне, что если ситуация кажется «знакомой», то, вероятно, «потому, что мы испытали ее в своей семье». Когда мы говорим о ее браке и о том, как он оказался знакомым в неожиданных формах, она удивительно ясна: «Я искала снаружи то, что мне нужно внутри. И, конечно, это неправильное место для поиска». Когда я спрашиваю ее, как она успокоила голос матери внутри себя – а в ее случае этим голосом была потребность в доступной матери, – она рассказывает мне о своем терапевте, который был любящим, подтверждающим и, самое важное, признающим ее мысли и чувства. Был прорывный момент, когда ее терапевт просто и ясно сказал, что Сьюзен была «жертвой» в детстве. Сьюзен возразила, указав на то, что ее никогда не били и не ранили, и ее терапевт мудро и ясно объяснил, что с тем видом насилия, которое она испытывала, на самом деле сложнее справиться, потому что нет синяков в качестве доказательства. Эти слова освободили Сьюзен, чтобы довериться своему собственному опыту и начать признавать свою внутреннюю сущность, которой требовалось умение быть матерью. Она говорит мне: «Я наконец научилась давать себе то, чего мне не смогла дать моя мать, то, что мне тогда было нужно. Я сочувствую и понимаю себя, когда эта часть меня кричит внутри. Я смотрю на молодую часть себя в зеркале и говорю ей то, что она всегда хотела услышать от своей матери. Я могу выразить эмоции и почувствовать поддержку, которая мне необходима». С течением времени Сьюзен заполнила эту пустоту детства, и ее мир теперь отражает эту полноту в ней. Она находится в дружеских и поддерживающих отношениях уже много лет.

Дочь критичной матери, Линда уже долгое время замужем за мужчиной, который принимает ее такой, какая она есть даже несмотря на то, что у них очень разные способы общения. Джон, как она мне рассказывает, человек, который нелегко делится своими чувствами и обычно не реагирует эмоционально – это наследие его собственного трудного детства, во время которого он узнал, что молчание безопаснее, чем реакция. Иногда это бывает разочаровывающе для Линды, чье детство оставило ее нуждающейся в явной и выраженной отзывчивости, но это также дало ей свободу, которой у нее не было в детстве, чтобы быть самой собой: «Он принимает меня настоящую, и я думаю, что наши отношения могли бы быть лучше, если бы я могла перестать все время быть настороже и принять его любовь ко мне. Иногда я выползаю из кожи, чтобы получить отклик от него, и мне было трудно понять, что способ выражения любви Джона ко мне отличается от моего. Он показывает, что он меня любит не словами, а поступками, не конфликтами или требованиями, как это иногда бывает со мной». Чувствительность Линды к тому, что ее не слышат или не видят – наследие ее детства – иногда мешает ей замечать, как Джон поддерживает ее в основных вещах. Если эмоциональная сторона жизни принадлежит Линде в их браке, то Джон обеспечивает поддерживающую структуру, которая позволяет ей быть самой собой – со всей полнотой, с ее сильными и слабыми сторонами. Со временем, говорит она мне, их отношения стали партнерством во многих важных смыслах: «Мы уважаем друг друга – это что-то, чего нам недоставало в браках наших родителей, и мы смогли посмотреть на наши различия как на плюсы. У меня есть то, чего ему не хватает, и наоборот. И я учусь быть больше похожей на него – терпеливой, доброй и понимающей».

Важные романтические отношения также могут быть зеркалом, в котором недостаточно заботящаяся о «внутренней дочери» женщина впервые видит себя истинно, хотя эффекты детского опыта могут все еще длиться. Джорджия, размышляя о том, как «некоторые раны действительно заживают и исчезают со временем и новыми опытами», выразила это следующим образом: «На протяжении многих лет я привлекала в свою жизнь мужчин, которые сообщали мне, что я подходила в качестве подруги, но не как человек, с кем кому-то хотелось бы создать семью или начать жизнь. Через эти отношения я продолжала посылать себе сообщение, что я действительно этого не стою. Затем я встретила мужчину, который стал моим мужем, и впервые почувствовала, что кто-то меня “чувствует” и что меня понимают. Я увидела, что наконец привлекла в свою жизнь знак, что я заслуживаю самого лучшего. Но даже в этом действительно хорошем браке я вижу, как иногда могу возвращаться к внутреннему состоянию, не осмеливаясь быть собой, снова чувствуя себя маленькой. Затем я осознанно обращаюсь к событиям и моментам из прошлого и пытаюсь по-другому проявиться, чтобы предоставить место исцеления для ребенка внутри, который больше не хочет прятаться. Теперь это зависит от меня – заметить это, предоставить себе исцеление».