Ее голос – первое, что слышит каждый из нас, еще находясь в ее утробе. С момента, как мы приходим в эту жизнь, этот яркий голос сообщает нам о том, кто мы такие, какая наша роль в маленьком мирке семьи, в которую мы попали. Для дочери мать – первое зеркало, в котором она мельком видит себя, и голос матери – все ее слова, жесты и действия – то, что будет определять самоощущение малышки. Ее голос может сказать нам о том, что мы сильные, способные, прекрасные и любимые и что эти взаимоотношения – безопасный уголок.

Для любимой дочери познание матери – это также познание себя, приятное и спокойное. В своих мемуарах «Американское детство»[34] Энни Диллард описывает этот процесс с изящным лиризмом: «Маленький ребенок знает мать как пахнущую кожу, лучик света, голос, колеблющийся от переполненности чувств. Потом ребенок просыпается и обнаруживает свою маму, и добавляет факты к впечатлениям, а понимание – к фактам». Эти девочки набивают жизненные шишки с внутренним голосом матери – самым надежным компасом для путешествия в океане жизни. Однако для некоторых дочерей уроки, преподаваемые голосами их матерей, носят совсем другой характер.

Я сообщила одной из женщин, у которых брала интервью, о том, как называется эта глава и то, что она отправила мне в ответ по электронной почте, вызывает восторг: «Я уже это сделала? Исчезнет ли она когда-нибудь по-настоящему из моей головы? Мой разум подсказывает мне, что, сосредоточив свои усилия на том, чтобы просто быть собой, я обрету уверенность в себе, которая поставит громкость голоса моей матери на минимум. Сердце подсказывает мне, что я должна простить ее, чтобы это произошло». Имейте в виду, это дочь, единственная среди своих братьев и сестер заботящаяся о престарелой матери, у которой множество проблем со здоровьем, и только она всегда, несмотря на их непростые отношения, жила поблизости. То, что она рассказывает мне, подчеркивает сложность некоторых отношений между матерью и дочерью: «Я делаю все для своей мамы – вот что описывает меня. Самое трудное – делать это, конфликтуя с той частью меня, которая является результатом ее попыток изменить меня своими грубостями и своим примером. Это борьба за возвращение себе подлинного “я”, и неудивительно, что я устала. Она постоянно грустит и тоскует, когда я только прихожу, но как только она видит меня, то оживляется в ту же минуту, и это чудесное чувство – быть настолько любимой. И все же я не могу избавиться от чувства обиды из-за того, что ее не было рядом со мной. Для мамы я всегда была невидимкой».

Напротив, другая дочь, которая прожила большую часть своей взрослой жизни за тысячи или сотни миль от своей гиперкритичной матери, сумела во многих аспектах примириться с ней, когда уже сама является матерью маленьких дочери и сына: «Не столько мешает мамин голос в моей голове, – проще было бы сказать, что я его вообще не слышу, – сколько невозможность игнорировать прошлое и болезненные моменты наших отношений. Моя четырехлетняя дочь безмерно любит мою маму, и отношения между бабушкой и внучкой сильно отличаются от отношений между матерью и дочерью, какими мы с ней были. Чудесно, что ее авторитарность не мешает ее отношениям с моими детьми, ее внуками». Тем не менее она добавляет: «Интересно, было бы по-другому, если бы мы жили ближе? Моя мать все еще “не замечает” меня в каком-то буквальном смысле, и это все еще больно, но уже не так, как раньше. Я стараюсь не обращать на это внимания, потому что не думаю, что в данный момент нужно зацикливаться на этом. Отчасти это еще связано с моей личностью, я избегаю конфликтов, и я финансово и (по большей части) эмоционально независима.

У меня тоже были хорошие отношения с бабушкой и дедушкой, несмотря на трудности родителей с ними, и я хочу, чтобы у моих детей тоже так было. И, несмотря на недопонимания, которые у меня были и есть с моей матерью, она (и отец) сделали для меня много других хороших вещей».

Доктор Мэрилин Лига, терапевт частной практики, которую я спросила о методах, что она могла бы предложить женщине, борющейся с внутренним голосом матери, подчеркивает: «Важно помнить, как сильно тебя любил кто-то другой. Например, если у нее был любящий отец или бабушка, восприятие будет совсем иное».

Размышляя о процессе осаждения материнского голоса, Джорджия упоминает как терапию, так и процесс жизненного опыта: «Потратив так много времени на внимательное прислушивание к матери внутри себя, я смогла отделиться от него, увидеть голос таким, какой он есть, понять, что это не я, а рана моей матери – ее страх, ее состояние, ее обстоятельства дали ей голос и сделали ее такой властной и удушающей по отношению ко мне. Иногда этот голос эхом отдается в моей голове странным и неожиданным образом, но он больше не активирует никаких триггеров. Я способна соотнести этот голос с исключительно ее жизнью. В конце концов, речь идет о том, чтобы увидеть маму по-настоящему, позволить ей быть в жизни, проявить сочувствие к тому, что она вынесла и через что прошла. Для меня именно с этого началось исцеление – с сострадания к ней, а затем и к себе. Но этого не произошло благодаря “преодолению” того, что я называю “эмоциональной нагрузкой”. Сначала мне пришлось побороться, разозлиться, даже потеряться».

Для некоторых дочерей обретение перспективы с помощью терапии или позитивного жизненного опыта может сделать усвоенный материнский голос более продуктивным. Доктор Лига говорит мне, что этот процесс только звучит просто: «У дочери вовлеченной, но критичной матери могут возникнуть проблемы с распознаванием того, как она воспринимает этот голос. Или дочери запутавшейся и завистливой матери может быть трудно отличить этот голос от своего собственного».

Истории, которые другие нелюбимые дочери рассказывают о голосах своих матерей, могут быть наполнены гневом, болью, а иногда и непониманием наряду с несомненной тоской. «Я прослеживаю свою неуверенность в себе и общую неуверенность в себе по отношению к вещам из-за матери, – говорит Жанна. – Она была эмоционально нестабильна: в один прекрасный день жутко полощет меня, а на следующий – пренебрежительно относится. Я никогда не знала, чего ожидать – она могла невыносимо присутствовать, а затем необъяснимо отсутствовать, – но когда я была молодая, то думала, что так надо. Теперь я знаю, что это не так. Но ее голос, особенно когда в жизни трудности или я чувствую себя неуверенно, все еще звучит в моей голове».

Иногда, даже несмотря на то, что наши достижения противоречат оценкам наших матерей, их слова все еще могут эхом раздаваться в голове. Гвен пишет мне: «Постоянные напоминания о том, что я “ничего не смогу по-человечески” или что я “ничего не добьюсь”, были ее ежедневными мантрами, пока я не уехала из дома в колледж. Я дважды разводилась, и всегда искала кого-то, кто любил бы меня, не обращая внимания на то, что меня уже любили. Я делала неразумный выбор и все еще не могу полностью избавиться от страха успеха, потому что предсказание неудачи все еще сидит у меня в голове, даже несмотря на то, что я добилась многого, что хорошо по любым стандартам. Способна ли я заглушить внутренний голос матери? Я бы сказала – нет. Ведь я постоянно чувствую себя неуверенно и склонна прокручивать в голове события и даже достижения. Откатываюсь к ним и думаю: “Правильно ли я сделала?” и “Что подумают люди?”. Это очень раздражает, и, хотя часть меня думает, что я никогда не успокою этот голос, все равно я пытаюсь. И знаю, что уже прошла долгий путь». Когда я спрашиваю Гвен, как ее мать больше всего повлияла на нее, она отвечает просто и прямолинейно: «Я всегда чувствовала и чувствую себя совершенно одиноко. Я компенсирую это – бог свидетель, компенсирую, – но всегда думаю о том, насколько одинока».

Для других дочерей внутренний материнский голос может быть источником смятения и боли, а также ужасных сомнений в себе или причиной самокритики. Голос эмоционально отсутствующей матери может передать сообщение о том, что мы не стоим того, чтобы о нас беспокоились или выслушивали, а голос сверхкритичной или злой матери может сказать, что мы ленивые, глупые или толстые и что ничто из того, что мы делаем, не является хорошим. Некоторые недостаточно любимые дочери чувствуют себя фальшивыми и беспокоятся о том, что их «раскроют» – раскроют их истинную сущность, – как это было со мной, когда была маленькой. Другие просто продолжают чувствовать себя недостойными любви, внимания, поддержки. Это наследие может помешать нелюбимой дочери найти поддержку, в которой она нуждается, в женской дружбе.

В своей книге о женской дружбе «Между женщинами» Луиза Эйхенбаум и Сьюзи Орбах подчеркивают очевидный, но часто игнорируемый факт – все женские дружеские отношения уходят корнями в наше первое общение с женщиной, с мамой: «Для каждой внимательной подруги отношения “женщина – женщина” дублируют аспекты отношений “мать – дочь” и одновременно дают обещание исправить некоторые обиды и трудности, пришедшие из первоначальных отношений». Неудивительно, что некоторые дочери, у которых были нелюбящие или эмоционально ненадежные матери, испытывают трудности с формированием тесной женской дружбы или выбором здоровых поддерживающих женщин; они также могут оказывать слишком сильное давление на дружбу, чтобы ей дали то, чего не хватало в тех первых отношениях, отношениях матери и дочери. Когда я была молодой, доверять другим девушкам, а позже и женщинам было для меня почти невозможно. Скорее всего, потому что я ждала предательства, хотя быть преданной и не было для меня чем-то необычным. Модели поведения и ожидания, пришедшие из материнских отношений, могут в конечном итоге укорениться таким образом, что станет трудно это увидеть, а значит, еще труднее исправить.

Иногда наследие нелюбящей матери проявляется по-другому. Сара, пятидесяти двух лет, рассказывает мне: «Я научилась ни о чем не просить свою мать, потому что она никогда ничего не делала просто так. Всегда были какие-то условия. Праздники, связанные с семьей и близостью, и даже мой собственный день рождения, всегда были и остаются для меня очень тяжелыми. Я ничего не жду хорошего от них, всегда готова разочароваться, потому что так было с мамой. Мне трудно просить о помощи людей, особенно женщин, из-за неспособности моей матери помогать просто так. Я прятала от своей матери вещи, которые были важны для меня, чтобы она не смогла их забрать, и есть часть меня, которой все еще трудно раскрыться, выставить напоказ свои чувства и потребности».

Она выросла с матерью, которая поочередно то контролировала, то душила ее, и которая больше всего заставляла Сару ощущать, что ее не существует, и это мешало в молодости Саре заводить подруг. Даже сейчас ей трудно общаться с женщинами, занимающими руководящее положение или на которых нужно произвести впечатление. «У меня возникают призрачные образы моей матери, – признается она, – когда я хочу понравиться женщине. Ничто из того, что я делала, не доставляло ей удовольствия, и это заставляло меня чувствовать, что все, что я делала, было плохо». Отношения Сары с отцом были другими – он поддерживал ее художественные усилия, – и то, как она общается с мужчинами, сильно отличается от того, как она относится к женщинам: «Я ходила на занятия боевыми искусствами и была удивлена, годы спустя, когда бывший учитель – мой сэнсэй – сказал мне, что из всех женщин в классе я была самой бесстрашной. Я уверена, что это было из-за моего уровня комфорта с мужчинами».

Размышляя о подругах, которых она выбирала с течением времени, одна женщина написала по электронной почте следующее: «У меня есть эти самовлюбленные друзья, которые дружат не обязательно потому, что я им нравлюсь, а потому, что им нравится то, что я могу для них сделать. С ними я всегда нахожусь в ситуации, когда меня считают недостойной или бесполезной. Я выбираю таких подруг из-за того, что я не ценю себя, и из-за моего чувства, что я всегда должна вкладываться на 100 %, чтобы получить хотя бы 2 % или, если реально повезет, 10 % отдачи».

Еще одна женщина, чья мать была одновременно отстраненной и снисходительной, говорит мне, что она никогда не могла общаться со своими сверстницами, потому что у нее не было «модели женской дружбы». Когда я спрашивала о роли подруг в жизни, другая женщина написала мне по электронной почте: «Я никогда не была уверена, что действительно кому-то нравлюсь. Почему я должна кому-то нравиться? Этот тихий голосок внутри, который говорит, что я недостаточно хороша, все еще напоминает мне, что я не должна слишком много думать о себе».

В своей книге «Спотыкающаяся королева бала»[35] Сьюзан Шапиро Бараш пишет, что многие дочери узнают о женской зависти, соперничестве и состязательности по образцу поведения своих матерей.

Эмоционально ненадежная мать или та, которая активно злоупотребляет властью – эмоционально или физически – может повлиять на дочь в более широком смысле. Даже если последней удалось заглушить внутренний голос матери, еще долго он может отзываться после того, как она сама стала любящей и эмоционально доступной матерью. Вот что рассказывает мне Алиса: «Мои отношения с матерью повлияли на меня настолько глубоко, настолько фундаментально, что по сей день это постоянно влияет практически на все сферы моей жизни. Я никогда, никогда не чувствовала в безопасности рядом со своей матерью, и поэтому даже сейчас, спустя годы, я все еще не чувствую себя себя в безопасности. Безумное, непредсказуемое поведение моей матери лишило меня нормального чувства отрицания, которое позволяет людям жить дальше и не беспокоиться об автомобильных авариях и любых пятнышках на теле, продуктах питания и других опасностях. Я всегда начеку в самом диком смысле, будь то жизнь или смерть. И это очень утомляет».

Что делает голос матери таким сильным и настолько способным изменить восприятие дочерью самой себя даже спустя долгое время после того, как она покинула дом матери и оказалась вне ее досягаемости? Некоторая сила материнского голоса берет истоки из изначальной, абсолютной и недвусмысленной потребности ребенка в матери – в ее любви, защите, заботе и одобрении, – это все является частью первого представления ребенка о жизни. При нелюбящей или злой матери эта потребность вызывает у дочери растущее чувство бессилия, поскольку ее мать злоупотребляет властью, которую имеет. Голос матери – более сильный и громкий из двух – информирует мир ребенка со всей властностью материнства и даруемой ребенку потребностью.

В детстве одним из самых больших источников моего огорчения было не то, что говорила или делала моя мать; это был ее абсолютный отказ признавать какие-либо из ее слов или поступков. Мне было не больше шести или семи лет, когда я поняла, что две версии того, что происходило в доме – ее и моя – совершенно несовместимы. Она настаивала на том, что ее обращение со мной было не просто так, что я была трудной, неуправляемой и нуждалась в наказании, но я знала: что бы я ни сделала или сказала либо, наоборот, не сделала и не сказала, это никак бы не повлияло на ее действия или слова. Одна из нас не права или, может быть, даже сошла с ума? От этой мысли у меня перехватывало дыхание. Я боялась, что кто-нибудь подумает, что я сумасшедшая; кто тогда меня полюбит? В конце концов, она была мамой – разве мама может ошибаться? Значит, ошибаюсь я.

Одна эта мысль может лишить «я» опоры, в которой оно нуждается. Как сказала мне Линда: «Моя душа, мои инстинкты подсказывали мне, что то, что произошло, действительно было, но, будучи маленьким ребенком, я все равно сомневалась в себе, потому что, ну… она же была моей мамой. Это было достаточно опасно, потому что она заставляла меня сомневаться в своей адекватности. Когда я становилась старше, то начинала злиться, но она либо все отрицала, либо, если я давила на нее, говорила, что я “слишком близко все воспринимаю”. Я ненавидела мать за эти слова. Разве быть чувствительной – это недостаток? Или, что еще обиднее, она говорила: “Зачем мне тебе врать?” – как будто врала я. На это я не отвечала. В конце концов я поняла, что дело было в ней, а не во мне. Иногда мне казалось, что она говорила что-то в гневе, а потом “забывала”. Как будто было слишком тяжело признаваться в подобном, поэтому она просто пропускала это. Но легче не становилось». Даже сейчас Линда признается: «Мне нужно больше терапии в этой теме, потому что она все еще болезненна. Меня огорчает и сводит с ума то, что я все еще даю ей так много власти, что она все еще способна причинить мне боль. Этот вопрос остается открытым. Я чувствую себя нелюбимой и никчемной, когда думаю о том, как она относилась ко мне, и думаю о том, что я все еще чувствую себя маленькой, когда слышу ее слова. Я всегда чувствовала, что у меня достаточно самолюбия, чтобы выжить, но, когда наступила менопауза, эти проблемы всплыли вновь, и я снова чувствую себя уязвимой».

Этот паттерн – активный отказ матери подтвердить восприятие дочерью ее опыта – является, как пишет Дебора Таннен, наиболее душераздирающим и разрушительным, когда в семье есть реальное физическое и эмоциональное насилие или, как выражается Таннен, «внутренний терроризм». Но Таннен также ясно дает понять, что каждой дочери нужно, чтобы мать признала ее опыт реальным: «Каким бы ужасным ни был опыт жестокого обращения в детстве, самым разрушительным является то, что ее собственное восприятие подвергается сомнению. Даже для женщин, которые, как и я, не подвергались физическому насилию, важно желание, чтобы мать смотрела на вещи с нашей точки зрения, признавала мир, в котором мы жили, таким, каким мы его воспринимали – болезненным и реальным». Потребность в матери и наше «я» переплетены на множестве уровней.

Ставшие классическими мемуары Вивиан Горник о ее отношениях с овдовевшей матерью, метко названные «Жестокие привязанности»[36], являются, пожалуй, наиболее четким описанием того, как потребность дочери в признании матери сохраняется даже в тех отношениях, которые угрожают ментальным удушьем. Откровенный рассказ Горник передает всю силу их взаимной привязанности: «Способ моей матери “справляться” с плохими временами состоит в том, чтобы громко и публично обвинять меня в том, что я говорю правду. Всякий раз, когда она видит меня, она повторяет: “Ты меня ненавидишь, я знаю, ты меня ненавидишь”». Динамика между ними имеет ритм нервной версии игры в настольный теннис, в который играют до смерти: «Потом она поворачивается ко мне и словно умоляет: “Что я тебе сделала, что ты так меня ненавидишь?” Я никогда не отвечаю. Я знаю, что она готова взорваться, и я рада позволить ей это сделать. Почему бы и нет? Я тоже в этот момент уже на грани».

С другой стороны, то, что кажется взаимной игрой «зуб за зуб» – лишь потребность Горник в признании ее своей матерью, которое становится поперек горла уже готовой к ранению матери. Это произошло в день, такой многообещающий, когда Горник, преисполненная радости, направлялась на встречу со своей матерью. Она пишет: «Я лечу. Лечу! И хочу подарить ей немного этого сияния, плещущегося во мне, передать ей мое безмерное счастье от того, что я жива. Просто потому, что она моя самая близкая подруга, и в этот момент я люблю всех, даже ее». Вместо этого происходит следующее: ее мать начинает с того, что игнорирует предложение Горник рассказать ей о том, как прошел ее день, и начинает рассуждать, достаточно ли у нее денег, чтобы заплатить за квартиру. Затем она спрашивает, заплатят ли Горник за отзыв, который она написала, а заканчивает критикой того, во что одета ее дочь. Горник совершенно обескуражена, с едкой иронией комментируя, что у ее матери есть «дар» говорить правильные вещи в нужный момент. Ее мать не слышит иронии и не осознает, как ее слова влияют на дочь. Горник продолжает: «Она не знает, что я принимаю ее беспокойство близко к сердцу, чувствую себя уничтоженной ее депрессией. Откуда она может это знать? Она даже не знает, что я тоже там. Если бы я сказала ей, что для меня равноценно смерти то, что она не понимает, что я здесь, то эта семидесятилетняя женщина посмотрела бы на меня глазами, полными отчаяния, и сердито воскликнула бы: “Это ты не понимаешь. И никогда не понимала!”»

Важность ощущения матери своей дочерью начинается в младенчестве, но, как ясно показывают Дебора Таннен и другие, продолжается в течение всей ее жизни, хоть и в разных формах и в разной степени. Джудит Виорст в своей книге «Необходимые потери»[37] напоминает нам, что, когда мать тонко на тебя настроена, ее ответы говорят нам: «Ты такая, какая ты есть. Ты – это то, что ты чувствуешь», позволяя нам верить в нашу собственную реальность. Она заверяет нас в том, что безопасно раскрывать наше раннее, еще хрупкое, только начинающее взрослеть истинное «я». Чуткая мать делает это не задумываясь – реагируя в том случае, когда ее ребенок на мгновение поднимает глаза, нуждаясь в ободрении, разрешении или одобрении, когда она тянется за игрушкой или, позже, собирается ползти или сделать свой первый шаг – и этого материнского жеста чуткости будет достаточно, чтобы позволить нам довериться своему собственному желанию: «Да, я правда хочу этого. И я правда верю».

Напротив, пишет Виорст, когда мать реагирует, «неправильно истолковывая наши потребности или подменяя их своими собственными, мы не можем доверять тому, что мы чувствуем или делаем. Ее отсутствие чуткости может заставить нас подумать, будто от нас отказались, что мы в опасности. И тогда мы можем защитить свое истинное “я”, сформировав ложное “я”». У некоторых нелюбимых дочерей развивается ложное «я», чтобы представить их матерям и миру в целом податливые вылизанные образы, отражающие то, чего ожидают и в чем нуждаются их матери, – в то время как другие будут продолжать бороться с отсутствием связи с женщинами, которые их родили. В любом случае, и взаимодействие с матерью, и отстранение от нее сформируют у дочери определенное самоощущение.

Писательница Дани Шапиро подробно описала свои семейные отношения как в мемуарах, так и в романах, но одно из самых волнующих описаний ее дочернего «я» содержится в эссе с изящным названием «Семейная история»[38], в котором Шапиро исследует свою связь с матерью и разность во мнениях с ней в контексте решения родить ребенка в возрасте тридцати шести лет, и в контексте опасной и редкой болезни, которой страдает ее сын и от которой он в конечном счете выздоравливает. Ее слова это специфический, но все еще знакомый аккорд: «Я всегда задавалась вопросом, действительно ли она была моей матерью – не только в том ненавистном детском фантазийном ключе, но и как реальный постоянный вопрос». Даже шрама от кесарева сечения ее матери – доказательства их связи – недостаточно, чтобы полностью убедить ее, учитывая, что Шапиро видит только различия между ними и никаких сходств. Она светловолосая и миниатюрная, в то время как ее мать высокая и темноволосая. Но что еще более важно, говорит нам Шапиро: «На уровне души казалось невозможным, что эта женщина была моей матерью. Всю свою жизнь мне было трудно смотреть ей в глаза. Ее присутствие не принесло мне никакого успокоения».

Шапиро обрывает свои отношения с матерью, когда ее сын смертельно заболевает, и она понимает, что у нее есть выбор между спасением сына и себя самой, или позволением затянуть себя в болото материнских отношений. Ее ребенок спасен, и Шапиро неохотно впускает свою мать обратно в свою жизнь, только чтобы увидеть, что грандиозность и бесчувственность поведения ее матери создали модель, по которой чем больше Шапиро общалась с Дрю, тем больше ее мать «нападала». И все же, как пишет Шапиро, несмотря на все, что кажется очевидным – потребность матери доминировать, изводить свою дочь, быть в центре внимания – взгляд дочери неизбежно отличается. Шапиро противостоит своим чувствам, своей вине и тревогам с болезненной нежностью: «Пойми это: я никогда не переставала заботиться о ней. Я стесняюсь употреблять слово “любовь”, но я это чувствую. В каком-то смысле я действительно любила ее. Она была моей матерью. Она была во мне, ее постоянный голос в моей голове. Иногда я думала ее мыслями и была не в состоянии отличить их от своих собственных».

Вот с какой загадкой сталкивается нелюбимая дочь. Все сводится к обманчиво простому утверждению, которое несет в себе всю тяжесть как нашей сверхчеловеческой потребности быть любимым и принятым, так и нашего социального постулата: «Она же моя мама».

* * *

В каждых отношениях между матерью и дочерью, независимо от любви или ее отсутствия, именно голос матери первым определяет границы, которые мы называем «я». В качестве дочерей и девочек, а позже женщин, мы находим свои собственные голоса в сравнении и контрасте с ее голосом.

Этот процесс происходит как в прямом, так и символическом смысле. Я помню, как примеряла помаду и одежду моей матери, и для игры, и чтобы почувствовать себя ею. Теперь, оглядываясь назад, я думаю, что мне хотелось усвоить ее власть надо мной: я хотела быть такой же великой и громкой, как она, чтобы могла орать ее голосом, а не своим, и заставить ее плакать одну в своей комнате. Даже тогда я понимала, что не хочу быть как она, потому что я ею не восхищалась.

Игра была совсем другой, когда моя собственная дочь притворялась Пэгги Энн – моим настоящим именем, которым меня никто не называет с тех пор, как я была маленькой. Вместе с надеванием моих украшений, макияжа, одежды и каблуков, это включало немного актерства, в котором я могла видеть себя так, как она видела меня. Ее сниженный голос становился похожим на мой, и она морщила лоб так же, как я, когда говорила. Иногда в роли Пэгги Энн, она просто была «гламурной» с блестящей помадой и тенями для глаз, моими серьгами, важно ступая в моих туфлях на высоких каблуках. Иногда она «читала» своей кукле историю, понарошку выпекала печенье или лечила воображаемую «травму», но я иногда слышала, как ее голос подражал другому тону, знакомому ей. Голос был твердым и не совсем милым, без сомнения, так она слышала меня и обращалась к своей кукле своим собственным именем, формальным именем, которое я использую только, когда раздражена: «Нет, Александра, уже хватит. Мама на телефоне. Подожди, пока я закончу».

Недавно я спросила ее, слышит ли она когда-нибудь мой голос в своей голове, и немного помолчав, она сказала: «Конечно. Но не всегда». Признаюсь, что не нашла в себе смелости спросить, что же этот голос говорит. Я с горячим желанием надеюсь, что он говорит ей, что она просто великолепная молодая женщина и успокаивает, когда ей это нужно. Конечно, это не то, что мамин голос в моей голове говорит мне – ни сейчас, ни когда-либо. Этот голос сейчас звучит тише, спустя все эти годы – двадцать лет прошло с тех пор, как я слышала ее, но я бы не назвала его беззвучным. Я давно не видела сны о своей матери, но в последние недели, когда я работала над этой главой и слушала истории других женщин, неудивительно, что они вернулись. Мой сон свидетельствует о силе материнского голоса.

Во сне мать и я ссоримся; я все еще маленькая, а она возвышается надо мной. Мы кричим друг на друга, но я смутно осознаю, что мы находимся в моем доме в Вермонте, а не в квартире, где я выросла в Нью-Йорке. Наши голоса становятся все громче и громче, и наконец я кричу: «Ненавижу тебя». Во сне она рыдает, и я чувствую удовлетворение, потому что наконец-то заставила ее плакать. Именно этот момент пробуждает меня в 3 часа утра, и я обнаруживаю себя в постели рядом со спящим мужем. Я сразу понимаю, почему этот сон важен, потому что на самом деле я никогда не видела, чтобы моя мать пролила хоть одну слезу из-за меня – ни разу, никогда, даже когда я исполнила свое обещание больше никогда не разговаривать с ней. И даже спустя все эти годы ее молчание причиняет мне боль сильнее, чем все, что она говорила или делала со мной. Она показывает мне, насколько я была не важна для нее.

Отсутствие материнской любви оставляет пустоту, которая может быть заполнена иногда отчаянными и ошибочными попытками материнства к самому себе. В своей книге «Дочери без матерей. Как пережить утрату»[39] Хоуп Эдельман справедливо связывает опыт дочерей, потерявших своих матерей, и тех, у кого никогда не было их любви: «Эта пустота превращает девочек в эмоциональных накопителей. Привыкшие получать меньше, чем они хотят или нуждаются, они пытаются поглотить все, что только могут, как можно быстрее, как будто избыток сегодня обеспечивает запас на завтра. Последовательные отношения, попытки переедания, чрезмерные траты, алкоголизм, наркомания, кражи в магазинах, чрезмерная самореализация – все это их попытки заполнить эту пустоту, подавить чувства горя и одиночества, и получить заботу, которую они чувствуют, что потеряли или никогда не имели».

В своих мемуарах «Потерянная девушка»[40] писательница Керри Коэн рассказывает, как после ухода из семьи ее отца мамина нужда всасывала воздух из жизни, не оставляя места для эмоционального дыхания для ее двух дочерей. Ее мать буквально бросила ее и ее сестру, чтобы осуществить свою мечту стать врачом, оставив их под опекой отца, человека, который сам был потерян и эмоционально отсутствовал во всех важных смыслах: «Моя потребность в чувстве любви и меньшем одиночестве привела к попыткам удовлетворить эту потребность мальчиками, мужчинами и сексом». Коэн подтверждает наблюдение Хоуп Эдельман, добавляя в список тщетных попыток заполнить внутреннее пространство, оставленное отсутствием любви, говоря, что ее история – «это история любой девочки, которая оказывается в боли, а затем принимает решение что-то с этим сделать. Некоторые девочки обращаются к анорексии, другие к алкоголю, наркотикам, селфхарму, спорту, амбициям. Я выбрала распущенность». Неудивительно, что заполнение этой пустоты таким образом приводит Коэн только к еще большей пустоте в конце.

Не каждая дочь будет идти по этому пути, но некоторые будут, иногда с поведением, которое не так явно, как пьянство или распутство, но все же является попыткой справиться с болью. Одна женщина рассказывает мне, что уже в средней школе она начала искать точки давления на своем теле, нажимая так сильно, что ее ногти иногда проникали сквозь кожу. Стараясь справиться с проблемами, она стала резать себя. Женщина добавляет, что это никогда не казалось ей разрушительным; это просто помогало ей чувствовать себя менее перегруженной. Она не одна. Как пишут авторы книги «Телесные повреждения», «самоповреждение является отчаянной попыткой человека с низкими навыками справляться с собой. Действуя без понимания родительского ухода, она чувствует себя одинокой и испуганной, без надежды на то, что успокаивающее присутствие придет, чтобы «сделать все лучше». Забота о теле превратилась в его повреждение; бритва стала ранящим опекуном, холодной, но доступной заменой объятий, поцелуев или любящего прикосновения, которые она действительно желает». Вспоминая боль своего собственного детства, я понимаю, что, когда дочь не может доверять матери, которой ее поручили, порез может стать способом передать боль под контроль кого-то, кому можно доверять: себе.

Отношение нелюбимой дочери к еде – воплощение заботы и, особенно, материнского внимания – также может быть сформировано ее связью с матерью. В своей революционной книге «Голодное Я»[41], Ким Чернин утверждала, что нарушения пищевого поведения и женская идентичность, особенно в контексте отношений матери и дочери, тесно связаны. Одна дочь объяснила мне, как это работало в ее семье: «Моя мама выражала свою любовь и внимание через еду. Она всегда готовила и выпекала, навязывала еду другим членам семьи, не ела сама. Но в то же время она всегда заставляла меня не есть – мой вес всегда был проблемой для нее, – и поэтому это было необыкновенно противоречивое сообщение. Когда у меня была анорексия, я чувствовала контроль над своей жизнью. Конечно же, когда я приходила домой и снова видела мою маму, первое, что она говорила, было: “Нам придется тебя поправить”. Эта дочь уверена, что ее мать также страдала анорексией; конечно, еда и питание были мощными символическими активностями в доме, когда она выросла: “Когда я была анорексичной, думаю, моя мама замечала мое отвращение к еде, потому что другим людям ее еда нравилась”. Конечно, отказываясь от еды, дочь имела контроль над динамикой их отношений – чего у нее не было, когда она ела и за это ее критиковали.

Контроль становится значимой темой, когда дочери говорят о потенциально саморазрушительном поведении, развившемся в ответ на обиды или отвержение от матери. В своей книге «Когда еда – это любовь»[42] писательница Джанин Рот – дочь физически жестокой матери и эмоционально отсутствующего отца – исследует связь между нарушениями пищевого поведения и защитой себя. Она пишет: «Как у детей, у нас нет ресурсов, нет силы принимать решения в нашей ситуации. Нам нужны наши семьи для еды, уюта и любви, иначе мы умрем. Если мы чувствуем, что боль вокруг нас слишком интенсивна и мы не можем уйти или изменить это, мы отключим ее. Мы будем переключать свою боль на что-то менее угрожающее: компульсию». Но, как объясняет Рот, эти компульсии, которые начинаются как акты самозащиты, в конечном счете мешают тому, что дочери действительно нужно.

Они препятствуют самооткровению, самооценке и любви. Она говорит просто и ясно: «Невозможно быть одержимым едой или чем-либо другим и быть по-настоящему близким с собой или другим человеком; просто недостаточно места». Для некоторых дочерей это поведение будет препятствовать их собственному исцелению. В своей книге «Материнская забота о себе»[43] психотерапевт Эвелин С. Басофф описывает, как дочери с заботливыми и защищающими матерями способны «поглощать ее исцеляющий дух, чтобы он естественно стал их частью – внутренней матерью, которую мы можем впоследствии призвать, чтобы утихомирить эмоциональное страдание, которое неизбежно в жизни». В отличие от этого, нелюбимые дочери не имеют «внутренней матери», на которую можно положиться, и заменители могут стать единственным ответом, как отмечает доктор Басофф: «Для некоторых алкоголь – это средство, которое согревает, заполняет и обезболивает внутреннюю пустоту или боль – становится успокаивающей матерью… Для других еда символизирует питающую матерь. А для некоторых сексуальный партнер является компенсацией за отсутствующую успокаивающую матерь».

Глубокая потребность дочери в эмоционально отсутствующей матери или даже в жестокой матери парадоксальным образом сосуществует с болью и страданием, которые эта самая мать причинила ей. Нигде этот парадокс не иллюстрируется лучше, чем в тревожных и сжато написанных мемуарах Кэтрин Харрисон «Узел матери»[44]. Мать Харрисон была всего восемнадцати лет, когда родила ее вскоре после спешно устроенного брака с отцом; через год ее мать развелась с ним, и ее отец фактически был изгнан из жизни Харрисон. Решение матери иметь ее – вместо того чтобы сделать аборт – было попыткой освободиться от своей собственной матери, ревнивой женщины, которая, по словам Харрисон, препятствовала каждой попытке ее единственной дочери стать независимой. Харрисон должна была стать «заместителем» для своей матери – «заложницей», оставленной матерью своей матери, бабушке, которая воспитывала Харрисон после шести лет. Мемуары начинаются с того, что Харрисон, уже сама являющаяся матерью троих детей, снова борется с анорексией и депрессией, годы спустя после смерти своей матери, и становится ясно, что она еще не освободилась от нее. Харрисон возвращается к терапии, и, возможно, самый выдающийся момент в мемуарах происходит, когда аналитик поднимает глаза и просто говорит: «Твоя мать была садисткой». Ужасное противоречие ситуации – то, как потребность в материнской любви находится в равновесии с болью и страданием – развивается так, что Харрисон в следующей сессии возвращается, чтобы защищать свою мать.

Она оспаривает оценку своего аналитика, говоря, среди прочего: «В любом случае, не подразумевает ли садизм сознательное жестокосердие? Сознательное намерение причинить боль? Какими бы ни были ее действия, моя мать этого не делала… она не стремилась нанести мне вред. Что бы ни произошло, произошло в момент – это не было преднамеренным». Наконец Харрисон понимает, что она сделала, как она «приняла» свою мать и «переделала ее внутри себя, не позволила ей уйти». Наконец, терапевт спрашивает Харрисон, почему она не может отпустить свою мать – своего врага и противника, в конце концов. Ее ответ звучит, освещая центральный парадокс нелюбящей матери и нелюбимой дочери, и позволяет нам заглянуть сквозь опыт одной женщины и увидеть, как отсутствие материнской любви и вечное стремление к ней могут стать основой для идентичности дочери: «Кто я была бы без своей матери? Всю жизнь я понимала себя как ее ребенок, как ребенок, который стремился заставить ее полюбить меня. Без нее останется все это… эта… осталась бы эта пустота внутри». В этот момент Харрисон осознает перед собой выбор: отпустить свою мать и свое стремление к ее любви, чтобы сохранить любовь, которая уже есть в ее жизни, любовь мужа и троих детей.

Пример Харрисон является крайним – как и обстоятельства ее детства и юности, но то, как потребность в матери и потеря матери или лишение ее могут стать центральной частью идентичности дочери, не является исключением. Поскольку опыт раннего и позднего детства внутренне встраивается в то, что доктор Стивен Банк назвал «секретной надписью» или «шаблоном» для отношений, отрываться от материнской линии будет непросто для многих дочерей.

Но это возможно. Не всегда, конечно, и не всегда полностью – но это возможно тем не менее.