Хотя только дети могут мечтать о сестре или брате, которые помогли бы им справиться с нелюбящей матерью, лишь некоторые дочери – даже те, у кого есть близкие по возрасту братья, – сообщают, что испытывают активную поддержку или помощь. Иногда, однако, простое присутствие брата или сестры, с которыми обращаются таким же образом, может помочь дочери лучше ориентироваться в эмоциональном поле материнских отношений, даже если отношения между братьями и сестрами сами по себе не обеспечивают должной эмоциональной поддержки.

В своей книге «Измененная любовь»[33] Терри Аптер пишет о своем опыте младшей сестры, которая проходит путь от обожания старшей сестрой до того, что к ней относятся как к помехе и объекту смущения, когда они поступают в школу. Но наблюдение за битвами ее сестры с матерью в подростковом возрасте дало ей преимущество и стратегию, а также наделило ее чувством превосходства: «Я делала заметки, извлекала уроки и держалась подальше от своей матери в определенные моменты, узнала о том, как сохранить все в тайне – особенно сексуальные и любовные чувства, которые моя мать так умело подавляла». Сестры в конечном счете находят общий язык в своих уникальных битвах с матерью: «Ссоры, которые у каждой из нас были с нашей матерью, приобрели меньший масштаб, когда мы делились своими переживаниями о ней. Гнев нашей матери, который обрушивался на дом, подобно клубу тумана, тоже был слабее, и в нас было больше силы, потому что мы могли обращаться друг к другу с нашими общими жалобами». Аптер – исследователь и психолог – признает, что ее презумпция «полезности родного брата» была настолько сильной, что она была уверена в том, что жалобы, которые она слышала от девочек-подростков на своих братьев и сестер, окажутся поверхностными. К ее удивлению, это было не так.

Для одной пары сестры и брата общий опыт, безусловно, был плюсом. Брат Джейн был на четыре года моложе ее, и их мать имела такой же контроль над своим сыном, как и над дочерью. Джейн рассказывает мне, что отношение ее матери к Бобу помогло прояснить, что происходящее в доме касалось не ее, а потребности ее матери контролировать и распоряжаться: «Несмотря на то что мы с братом были очень разными, было полезно иметь рядом кого-то, кто действительно понимал, что я собираюсь делать, потому что он имел такой же опыт». То, что она была сестрой, особенно старшей, в своей конкретной семье, оказало сильное влияние: «Это интересно, потому что большинство моих друзей, когда я росла, были младшими братьями и сестрами – один из них вообще был самым младшим из пяти. Я помню, как один из моих друзей сказал мне, что я вела себя точно как старшая сестра по отношению к своему брату – я не помню случая, но, должно быть, я вела себя властно или что-то в этом роде. Но то, что я была старшей, означало, что я была первой, кто “вломился” к своим родителям с проверкой границ, комендантским часом, проблемами с деньгами и тому подобным, и я взяла на себя руководящую и обучающую роль по отношению к брату, особенно в общении с нашей матерью и аналогичными проблемами, которые возникали у нас обоих. Я думаю, что также подавала ему пример, получая хорошие оценки и всегда говоря ему о важности усердной работы в школе».

Сегодня Джейн и ее брат хорошо ладят, но она также понимает, что их в основном связывает семейная история, а не узы дружбы. «Мы очень разные во многих отношениях, – говорит она, – с разным отношением почти ко всему, включая политику. Но он эмоциональный и заботливый человек и очень хорошо относится к двум моим детям». Брат с сестрой пошли совершенно разными путями: Джейн была успешным архитектором и уехала из родного города, в котором выросла, в то время как ее брат, которому сейчас тридцать семь, страдал от проблем со здоровьем и оставался зависимым от своих родителей как в финансовом, так и в эмоциональном плане. Он продолжает бороться с их матерью в той степени, в какой этого уже не делает Джейн.

Различие между родственными отношениями и дружбой подчеркивают и другие женщины. Будучи дочерями эмоционально ненадежной матери, Элизабет и ее сестра мало общались в детстве, но постепенно сблизились после колледжа и, что особенно важно, когда каждой из них было за тридцать, у них родились мальчики с разницей в три недели. Переехав на Восточное побережье из Калифорнии, Элизабет была физически разлучена со своей сестрой более двадцати лет, и примерно столько же времени ни сестры, ни их брат почти не общались со своей матерью: «Мы звонили ей, а она сердилась и вешала трубку. Мы как бы “отодвинули” ее в сторону – и чувствовали, что должны были это сделать». В последнее время, когда их мать уже постарела, дети тем не менее сплотились, чтобы помочь ей.

Несмотря на то что они не были близки в детстве, во взрослой жизни – поскольку обе сестры сами стали матерями – их отношения углубились благодаря взаимному счастью, не стирая никаких различий между ними: «Мы с сестрой все еще такие же разные, какими были тогда. Она любит презентацию и то, как все выглядит, в отличие от меня, и она все еще может привести меня в бешенство, когда впадает в один из своих критических периодов. Но в то же время мы многое вложили в нашу общность – в то, что нас объединяет, например семья и дети, то, что мы женщины, и даже в наш опыт взросления. Моя сестра – выдающийся родитель, она замужем за мужчиной, который является таким же сознательным и преданным отцом, и я вижу ее душу и красоту. Сейчас мы по-настоящему любим друг друга, хотя я бы не выбрала ее в подруги. Мы заботимся друг о друге даже в мелочах, поскольку наша мать всегда была недоступна, – выступая в роли рупоров друг для друга и предлагая друг другу советы». Их отношения с братом, который на пять лет моложе Элизабет, остаются отдаленными.

Постоянная тема в некоторых женских историях – особенно сестринских – отражена в том, как слова Элизабет об их близости теперь соотносятся с ее замечанием о том, что она бы «не выбрала ее в подруги». Важность дружбы в жизни женщины хорошо задокументирована, и вполне возможно, что чувствительность к различию между этими двумя узами – одной «случайной» и другой выбранной – остается важной, даже когда отношения между сестрами фундаментально близки. Я все так же задаюсь вопросом, не дает ли миф о братской сплоченности – о кровных узах, которые «крепче воды», – многим братьям и сестрам недостижимо высокий уровень понимания и близости. Не случайно язык, который и женщины (и мужчины) используют для описания самых близких отношений, основан на идеализированной родственной связи, независимо от того, есть ли у говорящего братья и сестры или нет: «Она мне как сестра» или «Он мне как брат».

В другой семье старшая из трех дочерей сформировала жизненный опыт таким образом, который отделил ее от братьев и сестер. Сьюзен и две ее сестры – одна на два года, а другая на шесть лет младше – выросли с одними и теми же родителями, но не делятся ни своим детским опытом, ни воспоминаниями о матери. Даже сегодня эти три сестры, которым сейчас за шестьдесят, в конце концов хихикают, когда говорят о «своих» матери и отце, поправляя друг друга и спрашивая: «Мы говорим об одном и том же человеке?» Как у старшей, опыт Сьюзен заметно отличался от опыта двух ее братьев и сестер. «Наша мама любила младенцев, – рассказывает мне Сьюзен, – и она прекрасно ладила с маленькими детьми. Но она была слишком погружена в себя и хрупка, чтобы справиться с каким-либо конфликтом, и для нее материнство становилось трудным, когда мы начинали говорить “нет” или ссориться. Она не видела себя ролевой моделью или тренером и на самом деле не могла справиться ни с чем, кроме простых задач по уходу за детьми раннего возраста». Сьюзен было четыре года, когда ее мать необъяснимо – по крайней мере, в глазах ребенка – эмоционально отдалилась от дочери, поскольку та становилась все более несчастной в своей жизни и браке.

Хотя Сьюзен осознала это гораздо позже в своей жизни, ее бабушка – мать ее отца – единственное, что помогло ее матери не бросить ее. Она жила по соседству с семьей, и ее дом, по словам Сьюзен, был для нее безопасной зоной. «В детстве я чувствовала, что живу в огороженном месте, но тьма не настигала меня до тех пор, пока я не перешла в младшие классы средней школы, когда умерла моя бабушка и моя мать в каком-то смысле распалась». Сьюзен заняла место, оставленное ее матерью, и стала такой, какой она остается и по сей день – матерью для своих младших братьев и сестер. Она готовила, убирала, ходила по магазинам для семьи, и она говорит: «Я защищала своих сестер, и поскольку у них была я, они не были так зависимы от моей матери, как я. У них была я, но вот у меня никого не было. Мы с сестрами были единым целым, но, с моей точки зрения, это было основано не на эмоциональной близости, а на узах ответственности – моей ответственности перед ними, ведь именно я о них заботилась».

В детстве Сьюзен чувствовала себя изолированной в той степени, в которой не чувствовали ее сестры: «Чтение и письмо были моими помощниками, а мой дневник стал лучшим другом», – рассказывает она. Переживания ее сестер также отличались, потому что их мать обрела некоторую стабильность по мере того, как они становились старше. У ее младшей сестры, в частности, сохранились теплые воспоминания об их матери, так как она была единственным ребенком, оставшимся в ее доме, в то время как ее средняя сестра, окруженная заботой их матери, всегда хорошо обращалась с младенцами, своими собственными детьми. В отличие от своих сестер, – но во многом как и другие дочери матерей, не желающих или неспособных отдавать себя, – Сьюзен продолжала бороться с потребностью во внимании и любви матери, пока не стала взрослой – ей было чуть за тридцать.