В раннем детстве мир семьи – это все, что мы знаем. Дочери жестоких матерей, будучи единственным ребенком, часто мечтают иметь брата или сестру, которые смогли бы разделить с ними опыт, защитить их от приносящего боль поведения матери, составить им компанию и, самое главное, предоставить еще один источник любви.

Одна дочь вспоминает, как ее собственная фантазия о брате и сестре помогала ей справляться в очень тяжелом детстве с нелюбящей и часто жестокой матерью и эмоционально отсутствующим отцом: «У меня в голове все это работало замечательно – у меня был бы старший брат, который бы меня защищал (он был на два года старше), кто-нибудь из его друзей становился моим парнем, когда я вырастала до подростка, а еще младшая сестра (на год младше) была бы моей подругой. У меня всегда был этот план в голове, и я много об этом думала… Думала, что это сделало бы мою жизнь намного лучше. Это была мощная фантазия: вот если бы у меня была та жизнь, то у меня не было бы этой жизни. Я фантазировала о многих вещах, когда была ребенком – отличный механизм выживания, и брат тоже был симпатичным – я не знаю, почему это было важно – просто для того, чтобы придать ему больше статуса, я думаю. И сестра тоже красивая. Мы бы веселились всячески наряжаясь, делая прически и тому подобное… И у нас был бы один размер одежды, когда мы учились в старшей школе, и мы могли бы обмениваться вещами. Думаю, это такая заурядная фантазия, но в то время это было очень важно для меня».

Я тоже мечтала о сестре, но старшей, которая общалась бы со мной, играла в куклы, убегала из дома, если нужно, и уверяла бы меня, что в том, что случилось с матерью, нет моей вины. Но это мечты нелюбимой дочери, которая единственный ребенок в семье. В семьях с братьями и сестрами – в целом, но особенно если мать не любящая, – все намного сложнее.

Если и существует единственная метафора, описывающая возможный диапазон родственных отношений, то, возможно, лучшей из них может быть детская игра с палочками – та, в которой вы держите связку разноцветных палочек в руке над плоской поверхностью и отпускаете ее, наблюдая, как палочки упадут, а затем пытаетесь поднять каждую из них по одной, не задевая в это время остальные. Некоторые из них окажутся разбросанными далеко друг от друга – по крайней мере в игре, в лучшем из всех миров, хотя это и не обязательно касается только лишь братьев и сестер. Другие палочки могут упасть, образовав скопления, которые имеют одну или две точки пересечения, так выглядит большинство отношений между братьями и сестрами. Остальные оказываются близко друг к другу, но все же отличаются по цвету. И лишь несколько упадут так, что их невозможно будет спокойно отделить.

Когда мать не любящая или пренебрежительная из-за того, что она в депрессии (или страдает каким-то другим поддающимся диагностике заболеванием), и к детям отношение соответствующее, связь между братьями и сестрами может на самом деле укрепиться. Эта братско-сестринская связь, которую иногда называют парой «Гензель и Гретель» в честь сказки братьев Гримм о брате и сестре, которые становятся опекунами друг для друга в свете материнской (и отцовской) жестокости или отвержения, отражает только один из многих возможных сценариев отношений между братьями и сестрами. В то время как близость между братьями и сестрами может быть следствием чувства глубокой связи с родителями, Стивен Банк и Майкл Кан отмечают, что «одни из самых сильных связей между братьями и сестрами образуются из-за отсутствия родительской заботы».

Причем это особенно заметно, когда умирает один из родителей и кто-то из братьев и сестер становится родителем для другого, – это также может происходить в семьях, где родители эмоционально закрыты или даже жестоки к своим детям. Я сделала акцент на слове «может», потому что, как отметили исследователи Стивен Банк и Майкл Кан в своей новаторской книге «Связь между братьями и сестрами»[28], хоть и близость между братьями и сестрами часто абсолютно противоположна прочным семейным связям, так бывает не всегда.

Братья и сестры с эмоционально отрешенными родителями или родителем могут вообще не сблизиться с детства. Например, Элизабет, которой сейчас пятьдесят, рассказывает мне о своих взаимоотношениях с сестрой, которая моложе ее на двадцать месяцев: «Наша мать относилась к нам по-другому: она была эмоционально нестабильной, ревнивой, критиковала нас, но мы никогда это не обсуждали ни в детстве, ни даже в подростковом возрасте. Это нас не сблизило, мы просто приняли это как есть. В то же время, думаю, мы обе воспринимали нашу с сестрой связь как привязанность друг к другу – ни больше ни меньше». Девочек объединяла лишь общая комната: «Мы с сестрой одинаково одевались для особых случаев – это заметно на фотографиях, но мы были такие разные, что не было ни общих точек соприкосновения, ни, раз уж на то пошло, какого-то сестринского соперничества. Мы посещали одну и ту же школу, но были из разных социальных групп, и обе были популярны в своих кругах. Моя сестра была довольна своей семейной ролью – более взбалмошного ребенка, не прилежного, шального, в то время как я очень неохотно вписывалась в свою роль “хорошей” девочки, ответственной отличницы». В отличие от других сестринских пар эти две женщины сумели найти общий язык во взрослом возрасте.

Модели родственных связей могут быть настолько запутанными и закостенелыми, что даже такое совместное горе, как смерть родителя, в корне меняющее жизнь, не всегда может сплотить братьев и сестер сразу же, особенно в детском и подростковом возрасте. На самом деле совместный опыт может парадоксально усилить существующую динамику взаимоотношений между братьями и сестрами. В своей книге «Дочери без матерей»[29] Хоуп Эдельман рассказывает, как они с сестрой «росли на одной почве соперничества и озлобленности, борясь за внимание нашего брата и лимитированное время родителей». Эдельман повествует, что, когда умерла их мать, они с сестрой находили «мало поддержки друг в друге. Вместо этого “распил” всего, который и до этого был нам присущ, усилился. Сестринские отношения – мираж безопасности, когда в доме все меняется, а конкуренция – устоявшаяся модель поведения».

В другой семье потеря матери тоже усилила соперничество между двумя сестрами, с разницей в возрасте в пять лет. Отчасти потому, что огонь этого соперничества раздувал оставшийся родитель – очень сложный, критичный и достаточно жестокий отец. Что тогда, что сейчас, у каждой девочки была своя роль в семье. Одна сестра, Ева – профессиональная писательница, другая, Люси – профессиональный музыкант. «Я была самой умной и эрудированной, а после смерти матери, самым “трудным” ребенком. Сестра была музыкантом, – говорит Ева. – На самом деле, не могу сказать, что эти роли были случайными. Я действительно хорошо училась, а Люси с ранних лет тянулась к музыке, но по большей части роли распределились из-за отца уже после смерти нашей матери. Он интересовался нами только как “продолжением себя”». И сестринская борьба никогда не ослабевала, лишь немного сбавила обороты несколько лет назад, когда Люси удивила сестру, написав роман, таким образом, посягнув на то, что всегда было «собственностью» Евы. Но, размышляя о том, что значит быть сестрой, Ева говорит: «Какое бы соперничество ни было во взрослой жизни, оно сосуществует с настоящими чувствами любви и дружбы. Думаю, то, что я старшая, подарило мне ощущения зрелости и авторитета. Во многом Люси – моя лучшая подруга, я всегда с нетерпением жду встречи с ней. У нас легкие разговоры, которых не бывает с другими людьми. Но она также может действовать мне на нервы – гораздо сильнее, чем тот, кто не является моей сестрой».

Когда я спросила у Евы, считает ли она, что была бы другим человеком, не имея братьев и сестер она однозначно отвечает: «Абсолютно. Хотя, если честно, не могу сказать в каком смысле. Просто знаю, что эти отношения оказали большое влияние на то, кто я сейчас. Без них я была бы кем-то другим, в чем-то была бы слабее, в чем-то, возможно, сильнее». Затем она добавляет: «Наличие в семье еще одного ребенка дало мне чувство принадлежности. В конце концов, кто бы еще мог так хорошо понять, через что я прошла, когда росла в этой семье?»

Общее основание в виде родителя или родителей – надсмотрщиков с завышенными требованиями, или конкуренция в большой семье за ограниченное количество родительской любви и заботы, могут дать абсолютно разным по характеру, интересам или возрасту братьям и сестрам ощущение сплоченности. Ту связь, которой, в ином случае у них могло бы и не быть, особенно если они разделяют взгляды своих родителей или родителя.

Однако это ощущение единства не является универсальным для всех. В своей книге «Сестринский узел» Терри Аптер предполагает, что, когда у сестер разные взгляды на свое детство, родителей и свой опыт в семье, это благоприятная почва для сестринских конфликтов. Почему? Потому что, как отмечает Аптер, «братья и сестры могут не просто оспаривать наши воспоминания как неправильные, но и отрицать их. Они могут осуждать истории, которые мы рассказываем. Они, как и все, четкие приверженцы интерпретаций, создающихся своими воспоминаниями о людях, событиях, которые их сформировали». Когда возникают разногласия по поводу того, какими были мать и отец – любящими или нет? Давящими или защищающими? Строгими или злопамятными? Аптер считает, что такие разные истории могут «грозить дереализацией». По ее словам, «сестры редко остаются при своем в таких вопросах».

Союз или отождествление сестры с кем-либо из родителей, во время спокойной жизни или же во время семейного кризиса или развода, может сделать невозможным согласовать свое видение ситуации о семье между двумя сестрами, не важно, насколько они близки по возрасту. Также это может повлиять на роли сестер внутри семьи – каких они придерживаются и в каких видят себя сами.

История пятидесятидвухлетней Элейн и ее сестры Карен, сорока девяти лет, которым было по одиннадцать и восемь, когда их родители развелись, является одним из таких примеров. Элейн была ближе всего к своему отцу, но на самом деле выдохнула, когда он съехал. Элейн говорит: «Мой отец был злым и критичным, и я бы сказала, что их брак был просто неудачным». Однако ее сестра была травмирована разводом и встала на сторону матери, которая считала себя жертвой. В отличие от Элейн Карен ненавидела своего отца долгие годы. Элейн была «папиной дочкой», а Карен – «маминой», это было уже устоявшейся формой в семье, но после развода приобрело особую значимость. Хоть Элейн отмечает, что отец их старался любить одинаково, даже сейчас они с сестрой видят одни и те же обстоятельства по-разному и по-разному реагируют на них. И «союзы» в семье, один – с отцом, другой – с матерью, лишь укрепили эти различия. Элейн была охарактеризована умной и компетентной, традиционно «мужскими» характеристиками, в то время как ее сестра считалась более женственной, красивой и кокетливой, что неудивительно. Элейн говорит, что это на нее сильно повлияло: «Моя сестра больше, чем кто-либо другой, сформировала мое представление о себе как о женщине. И проигрыш ей в женственности был одной из самых сильных потерь в жизни, а соперничество в этой области продолжается до сих пор. И в течение почти сорока лет эта модель поведения отражалась в моих дружеских и партнерских отношениях с женщинами». Связь между сестрами одновременно тесна и сложна и до сих пор остается достаточно напряженной.

Иногда момент рождения одной из дочерей может отделить ее от семейной истории, которую до этого пережили ее братья и сестры, особенно если событие значимое – изменение экономического статуса, болезнь, смерть, развод, – которое создало «до и после» в истории и в поведении ее матери. В своей книге «Ревность»[30] Нэнси Фрайдей пишет, что она избегала столкновения с ролью, которая досталась ее сестре по жизни. Жизни, которую она всегда считала сформированной ее отношениями с матерью и отсутствием отца. Но сама тема книги – ревность – неизбежно, хоть и этого не хочется, заставляет ее взглянуть на отношения, и вот что она говорит: «С самого начала это был треугольник. Мать и две дочери. Я всегда знала, что между мамой и сестрой было что-то особенное. Раньше мне думалось, что дальше очевидного дело не шло – критика, истерика, сильный эмоциональный обмен. Теперь я знаю, что “что-то особенное”, что было у матери и сестры – это мой отец. Время, когда мать была счастливой женщиной, у которой был муж, а у сестры был отец. Я никогда не знала этого времени. Никогда не знала». Чувство отчужденности от семейной истории может еще больше изолировать нелюбимую дочь от ее сестер или братьев.

Знание семейной истории может стать серьезной темой для нелюбимых дочерей, которые выделяются среди своих братьев и сестер, будучи единственной в различии интерпретации своей семьи. Они в итоге чувствуют себя оторванными от своих братьев и сестер как в детстве, так и во взрослой жизни. И мирное разрешение этой ситуации навсегда остается недосягаемым.

Отделенная одиннадцатью и девятью годами от двух своих сестер, Джоди была «малышкой» в семье, но эта роль не принесла с собой стереотипного портрета избалованного и неугомонного ребенка. Наоборот, ее мать не хотела с ней иметь ничего общего, «малышкой» она была для своих старших сестер, которые казались ей очень милыми и такими взрослыми. Она чувствовала связь с обеими, но особенно со старшей сестрой, которая старалась быть для нее матерью. В то же время она знала, что сестры иногда воспринимали ее как обузу и поддразнивали: «Они говорили что-то вроде “Джоди, почему бы тебе не поиграть на дороге?” или называли меня “Тенью”, как в стихотворении Роберта Льюиса Стивенсона “Моя тень”». Это, по признанию Джоди, оказало сильное негативное воздействие на нее, лишь усугубив низкую, после понимания отвержения своей матерью, самооценку. Даже сейчас, в возрасте шестидесяти лет, Джоди все еще чувствует неуверенность в собственных способностях, что, по ее словам, «точно связано с моей матерью, а также с некоторыми последствиями от сестер».

Сейчас, когда все три женщины выросли, разные взгляды сестер на мать снова отдалили Джоди от них: «Средняя сестра всегда была апологетом и защитницей нашей матери. С ней у нас созависимые отношения, и каждый раз, когда мы со старшей сестрой жаловались на мать, средняя злилась. Совсем недавно эти разногласия привели к расколу в семье, который до сих пор не прошел, и моя средняя сестра взяла на себя роль “защиты” нашей матери. Старшая не считает нашу мать любящей, но в то же время, она слишком “в себе”, чтобы быть чувствительной к ситуации между мной и мамой. Отчасти это связано с ее собственным психологическим представлением о том, как устроена семья: она уверена, что наш отец завидовал вниманию, которое уделяла ей мать». Стоит вспомнить мудрую мысль Терри Аптер о том, что каждый из нас «страстный приверженец» своей собственной версии истории семьи.

Судя по всему, отношения нелюбимой дочери со своими сестрами больше всего страдают, когда мать относится к ним по-разному или выделяет любимчиков. Конечно, эта тенденция не ограничивается дочерями со злыми гиперкритичными матерями: в опросе, который Франсин Клагсбрун провела для своей книги «Смешанные чувства»[31], она с удивлением обнаружила, что 84 % опрошенных сообщили о фаворитизме со стороны одного из родителей или обоих. Табуирование этой темы, особенно фаворитизма матери, уменьшает общее признание различий. То, как это может повлиять на дочь – и сложно, и просто одновременно. В своем исследовании сестер в среднем детстве психологи Бренда Брайант и Сьюзен Крокенберг обнаружили, что отношение ребенка к своей сестре связано с тем, как с ними по отдельности обращалась мать. Стоит отметить, что при возникновении несоответствия, ребенок будет более негативно настроен к своей сестре, даже если его потребности полностью удовлетворялись. Любые отношения между братьями и сестрами являются не двухсторонними, а трехсторонними – когда мать или отец являются третьей точкой в треугольнике. Важно не только то, что психолог и психиатр Фриц Бур и его коллеги назвали «абсолютными уровнями родительского поведения», но и «неравенство в обращении». Дифференцированное родительское обращение создает отдельную реальность; восприятие неравенства или несправедливости перевешивает фактическое обращение к ребенку.

Дочери нелюбящих матерей иногда могут найти союзника, и источником утешения будет являться брат или сестра, но также сознание дочерью того, что ее мать способна любить другого из своих детей так, как она не любит, может только усилить ее чувство изоляции, отторжения от семьи. Присутствие брата или сестры, которых, по мнению дочери, мать очень любит или к которым относится лучше, может усилить ее чувства боли и потери. Я, конечно, испытывала это в юности, когда видела, что моя мать может быть щедрой и отдавать себя моему брату так, как она не делала этого со мной. Вместо того чтобы испытывать ревность к своему младшему брату, я просто почувствовала, что моя боль от отдаления матери усилилась. Мать не обязательно должна проявлять больше любви или заботы по отношению к брату или сестре, а просто может быть менее негативна и критична к ним, ее отличающееся поведение все равно может восприниматься как пощечина.

Мать Лиэнн всегда хотела быть в центре внимания, и, по общему мнению, была женщиной, которая – как и ее мать до нее – больше заботилась о внешности, чем о внутреннем мире. Лиэнн, которой сейчас чуть больше семидесяти лет, вспоминает, что в детстве ее мать была отстраненной и эмоционально холодной; Лиэнн обычно оставляли под ответственность кого-то другого, и все, что ее мать делала для нее – водила на уроки игры на фортепиано и тому подобное, – казалось поверхностным. В подростковом возрасте мать стала крайне критически относиться как к внешности Лиэнн, так и к ее друзьям. Отношение матери ко второй дочери, на шесть лет младше, было иным, отчасти потому, что эта дочь гораздо более успешна, чем Лиэнн, которая избегала «жизнь загородного клуба» своей матери, ее игр в бридж и обедов с ее друзьями, соответствовала представлениям матери о том, что делает дочь «успешной».

Дочь, которая испытывает на себе основной поток постоянной и иногда жестокой критики своей нелюбящей матери, может чувствовать себя эмоционально подавленной, когда та же самая мать расточает похвалу и внимание другому ребенку в семье. Она может снова обнаружить, что ее самоощущение ограниченно, как это произошло с Луизой. Будучи средним ребенком – с сестрой на два года старше и братом на четыре года младше – Луиза чувствовала себя невидимкой для своей матери, с одной стороны, а с другой – видела критику от ее лица: «Я чувствовала себя посторонней, одинокой и загруженной, как будто я не существовала или не принадлежала к этой семье. Мне казалось, что мои потребности не имеют значения». Ее мать приберегла свою критику для Луизы, среднего ребенка, и Луиза по-прежнему остро понимала, что о ее брате и сестре заботились совершенно по-другому. Ее чувство отчужденности только усиливалось из-за того, как ее брат и сестра были связаны друг с другом и с матерью: «Я была одинока и стала еще более одинокой из-за того, что моя старшая сестра была предана моему брату, как и мать. Он был любимцем мамы, и я помню все то особое внимание, которое она ему уделяла». Луиза помнит, как ее постоянно сравнивали с ее братом и сестрой, оставляя у нее ощущение, что если определенный талант или область деятельности принадлежат ее сестре или брату, ей не нужно даже пытаться, если она не сможет быть «идеальной». Размышляя об этом, Луиза говорит: «Думаю, мать принижала меня, чтобы моя сестра могла чувствовать себя лучше. Она понимала, что мои брат и сестра нуждаются в ней так, как не нуждалась я, и она переоценивала их и недооценивала меня».

Эти переживания оставили в ней неизгладимый след как с отрицательными, так и с положительными последствиями: «Какая-то часть меня все еще задается вопросом, действительно ли я заслуживаю того, что у меня есть. Иногда я не чувствую связи с людьми, мне редко приходит в голову обратиться к кому-то за помощью. Что хорошо, я способна позаботиться о себе, и мой детский опыт научил меня защищать слабых, исправлять ошибки, быть сильной и готовой бороться с несправедливостью (или даже кажущейся несправедливостью), причиняемой людям. Я определенно смогу наладить жизнь семьи и всего мира, если выпадет шанс! Но я часто чувствую себя более ответственной, чем способна, и, хотя знаю, что могу, мне все еще трудно осознавать этот факт. Я годы боролась с чувством вины – “Должна ли?”, как я его называю, например “Должна ли я быть этим?” или “Должна ли я быть тем?”»

Когда я спрашиваю ее, мечтала ли она когда-нибудь быть единственным ребенком в семье, Луиза не раздумывая отвечает: «Да! Моя жизнь была бы намного проще, будь я единственным ребенком в семье. У меня до сих пор сжимается желудок, когда я думаю о своих брате и сестре. Они – не источник комфорта, а груз». Она также говорит мне, что любой контакт с ее братом и сестрой всегда инициируется ею: «Если я позвоню им, то мы общаемся, – говорит она, но затем добавляет без капли злости или обиды: – Честно говоря, я бы не переживала, если бы не разговаривала со своими братом и сестрой. Мне нравится время от времени разговаривать со своим братом, но он очень самоуверен и у него огромное чувство собственной важности, которое меня принижает. После долгих лет молчанки сестра вернулась в мою жизнь. Мы общаемся больше чем когда-либо, и, хотя она любит делиться со мной своими мыслями, я все еще чувствую, что наши отношения в основном односторонние. У нее есть несколько хороших мыслей, которые она может предложить мне в качестве совета, но просто я принимаю это без особой радости, потому что она остается нарциссичной, и это истощает меня. Она понятия не имеет о том, как ее поведение повлияло на других членов семьи».

Общеизвестно, что ни в одной семье двое детей не воспринимают эту семью и отношения в ней абсолютно одинаково, несмотря на все наши любимые мифы о близости и взаимности семейных уз. Причины и простые и сложные одновременно, и даже несмотря на то, что эта истина кажется сразу и революционной, и противоречащей здравому смыслу, это константа. Но также верно и то, что несмотря на их разные опыт и точки зрения, братья и сестры влияют друг на друга как через свою схожесть друг с другом, так и через свое отличие. Кроме того, то, чем они похожи и чем отличаются друг от друга, определяет то, как они находят себя и свое место в семье, а также то, как другие, включая их родителей, воспринимают их. И хотя большинство исследований были сосредоточены на диаде «мать – ребенок» и, во вторую очередь, на диаде «отец – ребенок» как на основных столпах, влияющих на развитие личности, все равно понятно, что отношения между братьями и сестрами – как при их наличии, так и при их отсутствии – могут формировать личность и служить основой для отношений вне семьи.

Отношения между братьями и сестрами, конечно, формируются не в вакууме; они существуют в более широком контексте других семейных отношений, а потом и под влиянием отношений со сверстниками. Эти связи формируются тем, что эксперты называют «переменными звездами» – это порядок рождения братьев и сестер, с разницей в возрасте между ними и, что немаловажно, полом. Неудивительно, что отношения между сестрой и братом различны по своей природе и играют разные роли в формировании личности дочери.

Наши семьи – наши матери, отцы, наши братья и сестры, если они есть, – преподают нам наши первые уроки, близкие и личные, о чем-то очень личном. То, что именно мы извлекаем из них, будет передаваться не только от семьи к семье, но и внутри семьи, от сестры к сестре. Наши общественные представления о семье подчеркивают именно родство и взаимосвязь, но если бы мы рассматривали отношения между братьями и сестрами абсолютно непредвзято, возможно, было бы полезно прислушаться к словам журналистки Сьюзан Скарф Меррелл, которая объяснила, почему она дала своей книге об отношениях между братьями и сестрами название «Случайная связь»[32]: «Знак признания того, что феномен случайности, который заставляет двух совершенно разных детей взаимодействовать друг с другом и оказывает удивительное, долговременное влияние на их жизни. Мы живем в мире с потрясающей случайностью, бок о бок с теми, кто как-то похоже выглядит/говорит/думает, с нашими сестрами». Однако не каждая сестра по достоинству оценит то, что Меррелл называет «потрясающей случайностью».

То, как брат формирует самоощущение сестры, сильно отличается от того, как это же делает сестра, так как брат – независимо от конкуренции – по определению скорее «другой», чем похожий, он отличается по своей природе. Возможно, неизбежно, что на отношения братьев и сестер также влияют представления их матери (и их отца, если уж на то пошло) о гендере. Как я уже упоминала ранее, мать может больше уделять внимание сыну, потому что она чувствует, что его достижения, по сути, более ценны и важны, чем достижения дочери; она также может рассматривать достижения сына как менее угрожающие ее собственным достижениям, в отличие от успехов дочери. «Моя мать считала моего брата своим главным успехом, – говорит Хелен. – Что бы я ни делала, это всегда сравнивалось с тем, что до этого делал мой брат. Казалось, я вообще не к месту, и это ужасно огорчало, заставляло меня чувствовать себя одновременно нелюбимой и приниженной, и в своего рода самореализующимся пророчестве я начала меньше добиваться успеха. Я и так чувствовала, что моя мать не любит меня, но наличие брата ухудшало это ощущение и делало его яснее».

Самоидентификация дочери может быть определена, в отличие от самоидентификации брата, как в ущерб ей самой, так и в ущерб отношениям между ними, как показано в трогательных и правдивых мемуарах журналистки Мари Бреннер о ее противоречивых отношениях с братом. И хотя ее ситуация была уникальной, это тем не менее отражает то, что может происходить и часто происходит между братом и сестрой: «Исследование, посвященное братьям и сестрам, показывает процентные соотношения: 52 % всех братьев и сестер состоят в близких отношениях, 12 % не имеют никаких отношений, а 21 % – это то, что называется “пограничные отношения”. Я нахожусь на границе, выстроенной моим братом, и в то же время это играет против него, меня впутали в какую-то древнюю и непримиримую вражду. Между нами пропасть. Почему? Почему мы провели годы в борьбе друг с другом?» Позже в своей книге она рассказывает, что у них с братом разница всего три года. «Мы двигались по неизведанной местности, будто выросли в разных племенах. На самом деле так и было. Внутри семьи было два клуба: “отец – сын” и “дочь – мать”. Мы с Карлом никогда не могли понять, почему». Каждый играет отведенную ему в семье роль – он «главный старший брат», а она – «взбалмошная и непослушная младшая сестра» – и каждый под началом своего родителя.

Исследования показывают, что однополые дети больше общаются, более близки и привязаны, чем разнополые. Но критерий женственности побуждает другое сравнение, из-за чего конкуренция между однополыми детьми, особенно если у них разница в возрасте менее четырех лет, может приобретать иной окрас, вплоть до превращения в антагонизм. Тем не менее с возрастом отношения теряют напряженность, совместное времяпрепровождение сокращается, потому что они начинают общаться со сверстниками и внешним миром в целом. Важно, что отношения детей могут со временем меняться.

Если матери и отцы, словно Прометеи, связаны по рукам и ногам мифами, что определяют их роли, то детям приходится бороться с собственными проблемами, наиболее значимые из которых можно подытожить пословицей «Своя рубаха ближе к телу». Она, как писала Мелани Маутнер, подобно и другим мифам о семье и отношениях, может быть как благословением, так и проклятьем, способное оказать давление на разобщенных братьев и сестер в одной семье, а в другой, где преданность братьев и сестер далека от нарисованного идеала, стать причиной горького разочарования и ощущения предательства. И несмотря на то что мы воплощаем идею «братской» близости на снимках в альбомах, где с виду счастливые дети обнимают друг друга под песню «Мы семья», лишь около половины всех сестер (а братьев и того меньше) говорят о своих отношениях как о «близких» даже в, казалось бы, сплоченных семьях.

Исследователями отмечается, что в нашей культуре можно выделить несколько обоснованных обобщений о диапазонах отношений детей между собой. Но что точно есть, это то, что динамика всех отношений между детьми включает в себя потребность как установить связь, так и быть отделенным от этого. Динамика может быть и противоречивой, противопоставляя необходимость в чувстве принадлежности к семье, основанной на сходстве, так и в необходимости сепарации, основанной на различии. Среди детей одной семьи динамика может колебаться из стороны в сторону – от дифференциации до желания связи, или же, у братьев или сестер, находящихся в близких отношениях, может оставаться посередине. Мать, которая любит одного ребенка больше другого, может полностью поменять отношения между братьями и сестрами.

Динамика очень противоречива, когда в одном углу ринга потребность в чувстве принадлежности к семье, чувстве, основанном на сходстве, а в другом – потребность в установлении четкого и независимого самоощущения, которое основано на различиях. Среди детей одной семьи точная природа динамики может варьироваться из стороны в сторону – в подавляющем большинстве случаев в сторону связи или дифференциации, или как у детей, которые находятся в близких отношениях, оставаться сбалансированными где-то посередине. Мать, которая не любит одного ребенка, но любит другого, полностью изменит отношения между детьми.

Идеализации родственных связей – между братьями, сестрами и смешанными гендерами – способствуют литературные примеры и сказки – вспомните «Маленьких женщин» Луизы Олкотт или «Маленький домик в больших лесах» Лоры Уайлдер, – а также культурные нормы, рассказывающие о семейной сплоченности. Эти нормы ориентированы только на детей и в значительной степени указывают на идеальную семью, в которую входят два ребенка или более; в результате, например, около 80 % из вас, читателей, будут приходиться сестрой или братом по крайней мере одному человеку, а вероятнее всего – двум. Для некоторых нелюбимых детей эти мифы вносят серьезный вклад в представление об отношениях между братьями и сестрами, напоминая о еще одной сфере жизни, наполненной разочарованием, где их потребности быть частью семьи и чувствовать себя любимыми, подорванные отношениями с матерью, не находят должного отклика.